— Ближайший порт, — сказал капитан Брэнд, нависнув над картами, которые он принес с «Немезиды» в день переправы, — это Альгеро на острове Сардиния. Расстояние почти двести миль.

Среди собравшихся за праздничным столом воцарилась тишина. Карты лежали в центре, сосредотачивая на себе внимание.

В зале присутствовали все, кроме Профессора Фэлла, который отказался ужинать овощным бульоном, кукурузными лепешками и мясными пирогами, которые Фрателло организовал с поваром короля Фавора. Самого короля, как и Фрателло, здесь не было. После того, как было принято решение выделить людям ДеКея помещения во дворце — там действительно пустовало несколько жилых комнат, которые были скудно обставлены по королевскому указу, — Фавор сказал, что ужин подадут в шесть, так как после этого повар возвращается домой к своей семье.

Молчание затягивалось. Масляные лампы, стоявшие в зале, проливали безжалостный свет на карты, не способные хоть как-то утешить группу людей, угодивших в затруднительное положение.

— Почти, — задумчиво повторил ДеКей. Стиснув зубы своего искалеченного рта, он сделал три шага к Брэнду, глядящему в ужасающе правдивые карты. В здоровом глазу вспыхнул опасный огонек. — Я плачу вам за то, чтобы не было никаких «почти». Скажите мне! Я, что, должен доплачивать вам за точность?! — Его голос, несмотря на набранную мощь, дрожал от гнева, который, как подозревал стоящий рядом с Хадсоном Мэтью, был вызван разочарованием и ужасом перед разворачивающимися перспективами. Подобный ужас сейчас испытывал каждый, кто здесь собрался.

— Почему бы мне просто не найти какого-нибудь простака, который скажет мне то же самое, что и вы! Пусть даже на местном наречии! — продолжал свирепствовать ДеКей. — Бога ради, я не хочу никаких «почти»! Как далеко мы находимся от этого порта? Скажите мне точно!

Брэнд выслушал всю эту тираду, ссутулившись и опустив глаза в пол. Но когда ДеКей замолчал, он расправил плечи и с вызовом поднял бородатый подбородок.

— Сто девяносто три мили, — отчеканил он и добавил: — Но, не знаю, известно ли вам, сэр, что остров Сардиния уже много лет контролируется испанцами. Стоит ли напоминать вам о вражде между нашими народами? Нам могут отрубить головы, как только мы попадем в этот порт.

Кто-то из собравшихся издал сдавленный смешок. Этот звук заставил ДеКея снова задрожать от ярости. Затем раздалось два хлопка в ладоши, и в арке, ведущей в зал из внешнего вестибюля, появился Профессор Фэлл в своем малиновом халате и шапочке с кисточками. Он враждебно улыбался.

— О, какое развлечение!

Хрупкий старик сделал шаг вперед, споткнулся, выпрямился и, пошатываясь пошел вперед. Дойдя до стола, он ухватился за его края, чтобы не потерять равновесие. Мэтью решил, что Фэлл, вероятно, поужинал бутылкой местного вина… а то и двумя. Видимо, уговорил местного повара и Фрателло.

— Я как раз подоспел ко второму акту, не так ли? — спросил он ДеКея. Глаза Профессора пьяно блестели, и, судя по всему, ему приходилось отчаянно фокусироваться на всем, что он сейчас видит. — Я думаю, — пробормотал он, — ваша маска наконец соскальзывает.

— У меня нет времени на пьяных шутов, — отмахнулся ДеКей.

— Время? О, сейчас самое время! — Фэлл криво улыбнулся собравшимся за столом, и Мэтью это шокировало, потому что никогда прежде он не видел у Профессора такого безумного выражения лица. — Самое время, — повторил он, — рассказать правду тем, кто не знает, зачем плывет в Венецию. Точнее, плыл.

— Кто-нибудь, вышвырните его отсюда, — сказал Блэк, после чего презрительно взмахнул рукой с длинными ногтями и сатанинскими кольцами.

— Маккавей! — окликнул Фэлл. — Разве вы не рассказали всем присутствующим о зеркале? Разве не сказали Брэнду или Страуду… или Тэллоу… или Фалькенбергу? Или команде вашего корабля? Ведь вызов демонической сущности из зеркала требует человеческой жертвы. А некоторые демоны особенно кровожадны и требуют не одну жертву. Блэк, разве вы не поделились книгой со всеми остальными, чтобы все хорошенько переварили правду?

— Демоническая сущность? Сэр, о чем он говорит? — спросил Страуд у ДеКея. Мэтью отметил, что и Тэллоу выглядел озадаченным, а вот Фалькенберг оставался совершенно спокойным. Похоже, из людей ДеКея правду знал только он.

— О, вы думали, это просто приключенческое путешествие? — Ухмылка Профессора стала шире, а искривленные губы под раскрасневшимися глазами придавали ему самому почти демонический облик. — Маккавей, скажите нам прямо сейчас… сообщите нам, пока мы все здесь и готовы слушать, кого вы выбрали для демона? Кого будут разрывать в клочья существа, которых вы собираетесь вызвать?

— В первую очередь вас! — Блэк почти прокричал это.

— Конечно же, меня в первую очередь, — ничуть не смутился Профессор. — Но я буду лишь первым. Кто следующий? Грейтхауз? А затем Мэтью? А после них кто, Блэк? Кто, Маккавей? Расскажите нам!

ДеКей несколько секунд молча таращился на Профессора. Когда он заговорил, его голос был тихим, из него сочился едва сдерживаемый гнев:

— Возвращайтесь в свою комнату и напейтесь там до бесчувствия. Я хочу сказать, до полной потери сознания… хотя вы и так недалеко от этого. Что за чушь вы тут несете? Зеркало — ключ к римскому сокровищу. Все мои люди знают это.

— Это существо похоже на охотника за сокровищами? — Фэлл указал на Кардинала Блэка, который поднял свой заросший подбородок, бросая вызов правде. — Вы достаточно времени провели рядом с ним. Все вы наверняка слышали о его так называемом хозяине. Скажите нам, Блэк, у вашего призрака есть имя?

После короткой паузы Блэк скривил губы и ответил:

— Доминус.

— Хозяин его фантазий! — провозгласил Фэлл с еще одной радостной и уродливой ухмылкой. Он снова оглядел собравшихся за столом и кивнул с видом развеселого пьянчуги. — Теперь я вижу все, Маккавей! Вижу цельную картину. Вы сделали то же самое, что и я. Взяли с собой расходный материал: немного мяса для зеркала. Да? — Он продолжил, не дожидаясь ответа, который, по мнению Мэтью, все равно вряд ли последовал бы. — Позвольте мне поразмышлять об этом в вашей тесной компании! — воскликнул Фэлл, снова хватаясь за край стола. — Вам нужен капитан Брэнд и команда, чтобы управлять вашим прекрасным кораблем. Вы полагаетесь на советы Фалькенберга. Итак… кто же у нас остался? Ах да, Страуд и Тэллоу. Поздравляю вас, ребята! Вам отведена особая роль. И почему я не догадался просветить вас раньше? Мне стыдно за себя!

Страуд беспокойно заерзал на стуле. Голос Тэллоу, когда он заговорил, показался Мэтью по-настоящему жабьим:

— Что за демонические дела? — Он посмотрел на ДеКея. — Сэр?

— Старик, — спокойным и ровным голосом начал ДеКей, — как бы выразиться повежливее… тронулся умом. Уверен, что дело в голодовке, возрасте и островной жаре. — Он проигнорировал еще один смешок Профессора. — Мы ищем зеркало, на раме которого выгравированы ключи к сокровищу: золотым монетам, запрятанным где-то римским полководцем-отступником. Разве не так, Мэтью?

Мэтью онемел от этого приглашения на танец.

— Скажи им правду! — потребовал Фэлл.

— Да. Правду, — надавил ДеКей, погрозивший пальцем Хадсону, сидящему справа от Мэтью. — Уверен, мистер Грейтхауз очень хотел бы, чтобы ты был честным. Вы ведь такие близкие друзья.

— Меня в это не впутывайте, — буркнул Хадсон, потянувшись за последней кукурузной лепешкой, лежавшей перед ним на тарелке. — Мне плевать, кому оторвут голову. Главное, чтобы это был не я и не Мэтью.

Повисло молчание. Мэтью задумался о том, что сказал ДеКей и понял, что, если он скажет Страуду и Тэллоу, что их ждут сатанинские когти, голова Хадсона не долго удержится на плечах.

На помощь пришел Фалькенберг. Он откашлялся и сказал:

— Мы ищем клад римского полководца Караузия, который тот спрятал перед своим бегством из Италии. Уверяю вас, это чистая правда.

Услышав эту выдумку, произнесенную с убийственной искренностью, Тэллоу расслабился, однако Страуд, будучи менее слабоумным, чем его товарищ, остался напряженным, хоть и принял заявление Фалькенберга с одобрением.

— Как дорого мы ценим жизни других людей, подумать только! — упорствовал Фэлл. — Я знаю, чего вы хотите от зеркала. Вряд ли кого-то это удивит! Вы хотите вернуть свое прежнее лицо, не так ли? О, да, ваш прекрасный лик был однажды испорчен. А вы! — Он указал пальцем на Кардинала Блэка. — Чего хотите вы? Власти? Или стать демоном, которого не узнала бы и родная мать в Бедламе?

Мэтью заметил, что Блэк поморщился, словно от пощечины, но промолчал.

— Страуд! — окликнул ДеКей. — Вы с Тэллоу проводите этого старого бредящего джентльмена в его комнату. Ведите себя тихо, Профессор, как просохший идиот, крикнувший свое последнее «ура!».

— Я пойду, — ответил Фэлл, когда Страуд и Тэллоу встали по обе стороны от него. — Но я приберегу свое последнее «ура» до того момента, когда увижу вас мертвым.

Пошатываясь, он ушел, сопровождаемый двумя приспешниками ДеКея.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрустом, с которым Хадсон дожевывал последнюю кукурузную лепешку.

— Что ж, — вздохнул ДеКей, — прошу извинить меня, джентльмены. Мне нужно подышать свежим воздухом.

Он тоже вышел из зала, стук его начищенных ботинок эхом отражался от камней.

— Полагаю, — прокашлявшись, сказал Брэнд, сворачивая карты, — что наш ужин окончен.

Когда Мэтью встал, Хадсон взял его за локоть и сказал приглушенным голосом:

— Пойдем со мной во двор.

Снаружи солнце еще не село, хотя оно уже и тонуло в гряде красных облаков на западном горизонте. Ниже Мэтью и Хадсона город тоже был окрашен в красный цвет, и вдоль улиц начали расти темные тени. Тут и там проезжали повозки, запряженные лошадьми, а несколько рыбацких лодок все еще находились далеко от берега, что указывало на то, что активность здесь не прекращалась до некоторого времени после захода солнца.

— Такой ужин сложновато переварить, — сказал Хадсон. — Надеюсь, так будет не всегда.

— Должен сказать, — ответил Мэтью, — ты воспринимаешь все это на удивление хорошо.

— Ты про то, что нет никакого способа убраться с этого острова? А что мне теперь, упасть на колени и плакать? Что мне это даст? Ничего. Ты знаешь это лучше меня.

— Да, я знаю…

— Поэтому я постараюсь извлечь максимум пользы из этой ситуации и тебе советую сделать то же самое. Я верю, что рано или поздно найдется способ уехать отсюда. Мне бы не хотелось продолжать поездку в Венецию в компании этой шайки, но… в любом случае, это не то, о чем я сейчас беспокоюсь. Сейчас мы все оказались в одинаковом положении. Мы все… в одной лодке.

— Я понял твою мысль, — кивнул Мэтью. — Хотя два года ожидать торгового судна, которое сможет забрать нас отсюда… видится мне трагическим развитием событий.

— Особенно для молодого человека, которого в Нью-Йорке ждет его возлюбленная, так?

— Именно.

— Это черт знает что, я согласен. Но я тебе вот, что скажу… почему бы тебе не пойти со мной завтра в то место, которое я здесь посетил? Ты сможешь принять ванну и побриться. Это сотворило чудеса с моим мировоззрением. А в качестве платы тебе нужно лишь вымыть ванну и подмести пол. Это достаточно просто, хотя там было немного пыльно, и моему носу это не понравилось. Что скажешь?

Мэтью не пришлось долго раздумывать над ответом.

— Меня это устраивает.

— Хорошо. — Хадсон повернулся лицом к кораблям в море. Океан мерцал багровым отблеском заходящего солнца. — И завтра я собираюсь рассмотреть возможность присоединения к одной из этих команд. Хочу провести время с пользой.

— Разумный план, — согласился Мэтью.

Хадсон кивнул, не отрывая взгляда от лодок.

— Хм, — тихо протянул он. — Разумный. Вот это интересное слово.

Мэтью ничего не сказал. По лицу Хадсона он видел, что его что-то беспокоит, но не знал, что именно, поэтому терпеливо ждал, когда Великий снова заговорит.

— Разумно, — повторил Хадсон. — Знаешь, есть кое-что, что мне не совсем понятно.

— Например то, что король Фавор и Фрателло заговорили на нашем языке почти как оксфордские профессора, хотя вчера они едва могли связать два слова?

— Отчасти. Но я сейчас скорее о татуировке на тыльной стороне левой руки Фрателло. Я заметил ее, когда он наливал мне вино прошлой ночью. Полагаю, ты тоже ее видел?

Мэтью вспомнил рисунок: выцветший от времени якорь на старой загорелой коже с именем Руби под ним.

— Видел, — сказал он. — И что же ты насчет нее думаешь?

— Вот мы и встретились с тем, чего не знает юный Мэтью. — Хадсон добродушно улыбнулся. — Очевидно, ты не изучал военно-морскую историю?

— А ты изучал, — кивнул Мэтью. Это не было вопросом.

— Я, конечно, не оксфордский студент, но я знаю вот что: я сражался во второй Голландской войне, но ведь была и первая. В мае 1652 года произошло то, что сейчас называется битвой при Гудвин-Сэндс[26], между нами и Голландской республикой. Двадцать пять английских кораблей против сорока семи голландских. Мы хорошо себя проявили, но интересно не это. А то, что одним из знаменитых кораблей был «Рубин»[27]. О, да, это история способна взволновать юношеское сердце, поэтому я запомнил ее хорошо.

— Ясно. И что с того?

— И я не думаю, что Руби — это имя женщины из прошлого Фрателло… если только не сравнивать женщину с кораблем. — Хадсон пристально посмотрел на Мэтью. — Якорь — это универсальный символ принадлежности к экипажу. Я полагаю, что Фрателло служил на борту «Рубина». Не знаю, участвовал ли он в той битве, но… Мэтью, я думаю, что Фрателло — англичанин.

— Он говорит, что родился здесь и никогда не уезжал.

— Да, он так говорит, — кивнул Хадсон. — Вопрос только в том, почему.

— Потому что это правда? — пожал плечами Мэтью.

— Так ли это? Разве то, что он англичанин, не объясняет того, как внезапно он вспомнил английский язык. И Фавор тоже, если уж на то пошло. Да, они загорелые и похожи для нас на иностранцев. Возможно, они даже утеряли некоторые свойственные нашим землякам интонации, но… «Рубин», Мэтью! Это буквально глас из прошлого, выбитый на его коже!

Мэтью нахмурился.

— «Руби» может быть именем его жены. И... Май 1652 года? Пятьдесят два года назад? Я бы сказал, что ему под шестьдесят. По-твоему, он был в море в детстве?

— Да, — воодушевился Хадсон. — Тут ты попал в точку. Мальчики на военных кораблях служат, чтобы подтаскивать мешки с порохом к пушкам. Этим мальчикам обычно по двенадцать-четырнадцать лет. Я полагаю, что Фрателло был «пороховой обезьянкой» на британском корабле «Рубин». А вот насчет того, что он никогда не покидал Голгофу… тут мы переходим к твоей специализации.

— Моей специализации?

— Любопытство. То самое качество, что не дает тебе спать по ночам.

— Оно бывает губительным, — возразил Мэтью.

— С тебя несколько раз чуть не содрали кожу, но ты цел и невредим.

— По большей части, — сказал Мэтью и коснулся шрама на лбу, оставленного когтем медведя, известного под именем Джек Одноглазый. Он посмотрел вдаль и увидел, как лодки одна за одной начинают подплывать к причалу. Свет продолжал угасать. В окнах домов начали зажигаться фонари, а внизу, на улицах под дворцом, начали загораться факелы.

Фрателло — англичанин? — задумался Мэтью. — И король Фавор, возможно, тоже?

Вчера утром Фрателло не узнал (или сделал вид, что не узнал) морской флаг Великобритании, который реял на мачте «Немезиды». Также он сказал (но, возможно, притворился), что не знает ни что такое Лондон, ни что такое Венеция.

Почему?

— Не понимаю, зачем ему притворяться, — сказал Мэтью после недолгих раздумий. — В чем может быть причина такого обмана? Когда мы увидели его впервые, Фрателло не понимал наш язык. Я хочу сказать… мне не кажется, что он притворялся.

— Как тебе будет угодно, — пожал плечами Хадсон. — Но разве ты не заметил, что Фрателло и Фавор чертовски быстро поняли друг друга?

Мэтью задумался. Это было правдой. И линия предположений, которую развивал Хадсон, приводила к другому вопросу: если Фрателло и Фавор по какой-то причине лгали о своем происхождении, не лгали ли они также о предполагаемой банде разбойников, которые перепилили стойку руля?

— Я вижу, — с легкой полуулыбкой сказал Хадсон, — что распалил огонь.

— Теперь остается либо погасить пламя, либо выяснить, почему была использована трутница, — продолжил метафору Мэтью. — Я расспрошу Фрателло о татуировке, когда увижу его в следующий раз.

— Хорошо. Но я хотел бы присутствовать при этом.

***

Пока два джентльмена из Нью-Йорка беседовали во дворе, Маккавей ДеКей прогуливался по улицам Голгофы. Свет факелов изредка попадал на него, но не достигал лица, скрытого белой треуголкой с золотой лентой. Он был человеком порядка и точности, и сложившаяся ситуация, прервавшая его поездку и заточившая его на этом треклятом острове, разрывала его душу в клочья. Неприятность за обеденным столом обязывала его хорошенько продумать все детали истории для Страуда и Тэллоу, потому что на деле, если верить Блэку, вызов демона и впрямь требовал человеческих жертв. Чтобы сделать цель поездки правдоподобной, была придумана небылица о вороватом римском генерале Мавсее Караузии, который бежал из Италии в Британию в 286 году н.э. и стал самопровозглашенным императором на родине ДеКея, где правил в течение семи лет. Эта история пришлась по вкусу экспедиции. Теперь оставалось лишь, чтобы все в нее верили.

ДеКей дошел до конца одной улицы и свернул на другую. Он прошел мимо нескольких островитян, которые бросили на него быстрые взгляды, но не стали рассматривать его.

Строения из красного камня возвышались вокруг него, словно тюремные стены. Осознание, что он в ловушке, заставляло его нервы заостряться, как бритвы. Что касается бритв: на следующий день ему придется попросить Фалькенберга побрить его, так как он два дня обходился без лезвия, а волосы там, где они росли отдельными участками под маской, вызывали раздражение.

Снимать маску каждый раз было трудно, это действие нарушало душевный порядок ДеКея. Пусть Фалькенберг уже не раз удостаивался этого зрелища, но все же нельзя было не замечать, что он каждый раз слегка вздрагивает, сталкиваясь с ним.

ДеКей обдумывал идею принять ванну в дополнение к бритью, когда завернул за угол и чуть не столкнулся с другой идущей фигурой. Оба остановились, и в свете факела ДеКей рассмотрел лицо молодой женщины. Она, казалось, не была поражена его появлением, но замерла с корзиной чего-то, похожего на сложенную одежду, в руках.

Она прекрасна, — подумал ДеКей. У нее были длинные светло-каштановые волосы, ниспадающие на плечи, глаза на тон или два светлее, высокие скулы, твердый подбородок и плавный изгиб носа. На ней была соломенная шляпка, слегка сдвинутая набок, к полям которой была прикреплена голубая лента, а платье было темно-синего цвета с белой оборкой у горла и спереди.

Затем ДеКей заметил, что рядом с женщиной стоит хорошо одетая маленькая девочка с каштановыми волосами лет десяти и глядит на него снизу вверх. Не задумываясь о языковой разнице, ДеКей сказал ребенку с широко раскрытыми глазами:

— Привет. Как тебя зовут?

Девочка посмотрела на женщину, которая вежливо кивнула ДеКею и пошла дальше, держа ребенка за юбку. Они завернули за угол и скрылись из виду.

ДеКей потратил мгновение, чтобы взять себя в руки. Для него это была очень красивая женщина. Он предположил, что ей около тридцати. Прошли те времена, когда он мог рассчитывать на женское внимание. То, что он вовлекал в проституцию девушек, ненамного старше маленькой незнакомой девочки, что встретилась ему сейчас, навсегда лишило его надежд иметь нормальную семью. Да и надеялся ли он когда-нибудь обзавестись семьей? Если только очень давно.

Он вдохнул воздух, который, как ни странно, слабо отдавал тушеными яблоками. Аромат пробудил еще одно воспоминание, но он отбросил его прочь, потому что в нем было слишком много боли.

Расправив плечи, он направился дальше, из света в тень, сквозь свет и снова в тень.

***

Пока ДеКей шел по улицам, кардинал Блэк в своей освещенной лампами комнате на верхнем этаже дворца сидел на койке и смотрел в угол.

Они не верят в тебя, — сказал он мысленно, потому что слова были не нужны.

В углу он заметил фигуру, закутанную в длинный темно-фиолетовый плащ в пол с большим капюшоном. Лица не было видно — его никогда не было видно, — но руки, сложенные вместе, были бледно-белыми, почти прозрачными, с такими же длинными пальцами и острыми ногтями, как у единственного человека в комнате.

Доминус заговорил голосом, который Блэк слышал в своем сознании. Голосом, иногда похожим на мягкий мужской, иногда на женский, а иногда на оба сразу. Голосом, который ласкал и успокаивал.

Он сказал:

— Они поверят.