Следующие дни прошли без происшествий. Маттотаупа ночами убивал волков, а днем охотился на тетеревов. Недостатка в пище не было. Когда Рогатый Камень оправился от ран настолько, что мог сам держать в руках оружие, Маттотаупа начал уходить в дальние рейды. Он разведал, что во время Большой Охоты на бизонов между дакота и черноногими произошли столкновения.

По мере выздоровления перед молодым воином неумолимо, с угрожающей остротой вставал вопрос, чему посвятить вновь обретенную жизнь.

Стоял вечер – один из тех мягких вечеров, которыми так богато уходящее лето. Зной иссяк, а холод подступал незаметно, ждал своей очереди. Все в природе, казалось, пришло в равновесие, застыло в обманчивой, причудливой гармонии, согретой колдовством ласкового солнца.

Маттотаупа разжег небольшой костер. Они с сыном сидели у огня и задумчиво курили трубки, поглядывая друг на друга. Они уже почти сравнялись ростом, только Рогатый Камень был стройнее исхудавшего Маттотаупы. Ему исполнилось двадцать лет, отцу – сорок два. Оба выглядели старше своего возраста, но по-разному. Сын казался слишком серьезным и замкнутым для своих лет, слишком сильным и выносливым. Маттотаупа же утратил былую энергию, выразительность лица, в его чертах стала проявляться неуверенность. Сила его тоже пошла на убыль, и хотя она по-прежнему была необыкновенной, но прежняя выносливость стала ему изменять. Маттотаупа выдерживал теперь лишь кратковременные мощные нагрузки. Из-за густой проседи он производил впечатление пятидесятилетнего мужчины. Вот и сейчас, сидя у огня с поникшей головой и опущенными плечами, он казался слабым и печальным. Рогатого Камня мучило чувство стыда из-за того, что отец остался с ним и спас ему жизнь. Ему о многом хотелось спросить его, но первым начинать разговор, выходящий за рамки обыденных насущных тем, он не смел.

Маттотаупа, судя по всему, сам прочел на лице сына множество вопросов:

– Ты хочешь о чем-то спросить меня?

Рогатый Камень не сразу решился задать свой первый вопрос – он не забыл упрек, который отец бросил ему в лицо в присутствии других.

– Кто тебе сказал, что вачичун тебя совсем не ищут и даже не спрашивали о тебе черноногих?

Маттотаупа поднял голову. Он почувствовал удовлетворение оттого, что сын, как ему показалось, признал свои ошибки.

– Мне сказали это верховные вожди сиксиков. Я приехал к ним, потому что кончилась моя служба разведчика – меня уволили. Я бесцельно бродил по прерии и вдруг услышал о Великом Празднике. Тогда я подумал: не примут ли меня сиксики в свои вигвамы? Я хотел еще раз увидеть Тачунку-Витко и еще раз сразиться с ним. Так же как тогда. Сиксики приняли меня. – Он помолчал. – К тому же мне хотелось увидеть тебя, Рогатый Камень. Меня не было рядом, когда ты держал испытание на звание воина.

– Ты снова вернешься к сиксикам?

Маттотаупа перебирал приготовленные ветки, но класть их в огонь не торопился, и слабеющее пламя едва заметно пробивалось сквозь золу. Он знал, что́ ему следовало ответить на вопрос сына: «Нет, я не вернусь к сиксикам, хотя они охотно приняли бы воина, первым показавшим им „выстрел в солнце“. Они знают, что этот воин ненавидит дакота и его ненависть надежна – надежнее, чем ненависть его сына. И что он не изменит своим новым братьям, потому что у него нет обратной дороги к дакота, которые считают его предателем. Но я не вернусь к сиксикам. Их шаман хотел смерти моего сына. И сегодня мне не трудно отказаться от жизни в вигвамах черноногих. У них нет бренди. А я уже истосковался по нему и готов скакать целый день даже ради одной капли огненной воды». Все это промелькнуло в голове Маттотаупы, прежде чем он успел произнести «нет».

Рогатый Камень ждал. Мысли Маттотаупы вновь вернули на его лицо столь неприятное его сыну выражение – презрения к людям и к самому себе.

– Нет, к сиксикам я не вернусь, – решительно ответил наконец Маттотаупа. – Они сейчас борются с дакота. Но не за Маттотаупу, как собирались, а за своих бизонов.

– Шарлемань обманул меня.

Рогатый Камень произнес это так, словно хотел наверстать упущенное.

– Я слышал об этом.

– А тебя обманул Рыжий Джим.

– Потому что его самого обманули. Шарлемань обманул и его.

В голосе Маттотаупы снова послышалось раздражение. Ему была свойственна резкая смена настроений.

– Что ты собираешься делать? – спросил он, подбросив веток в огонь.

У Рогатого Камня было достаточно времени, чтобы разобраться в себе и понять, что́ для его жизни еще было важно, а какие надежды он уже мог похоронить.

– Я поеду в Черные холмы, – не раздумывая ответил он. – Я буду жить там в лесу, как рысь, и убивать всех, кто ищет золото. Всех! Ты понимаешь меня?

Маттотаупа наморщил лоб:

– Хау. Я понял тебя. Ты еще мальчиком поклялся мне не убивать моего бледнолицего брата. Если только я не пожелаю этого сам. Хорошо. Если ты встретишь его там как золотоискателя, убей его. Но ты не встретишь его, потому что он не ищет золото.

Они некоторое время молчали.

– А что станешь делать ты, Маттотаупа? – спросил наконец Рогатый Камень.

– Я скажу тебе, что я стану делать. Я буду вредить белым людям на тропе Огненного Коня, строительство которой мы охраняли. Они сказали, что разведчики им больше не нужны. Что ж, посмотрим, как они обойдутся без нас!

– Значит, ты тоже будешь бороться с вачичун?

В душе молодого воина затеплилась робкая надежда на то, что теперь, когда у них с отцом снова был один общий враг, они вновь станут единомышленниками.

– Среди вачичун так же мало единства, как у дакота и сиксиков, – сердито ответил Маттотаупа. – Я буду вместе со своими бледнолицыми братьями бороться против других бледнолицых.

В груди Рогатого Камня вспыхнула злость, в которой мгновенно сгорели остатки всех его надежд.

– И ты будешь снова со своими бледнолицыми братьями пить огненную воду, отец?

Маттотаупа вскочил на ноги. Он весь затрясся от гнева, потому что сын задел его больное место.

– Да, я буду пить огненную воду! Хау!

Он вдруг засмеялся. Глумливо-злым смехом, в котором звучали презрение к себе самому и горечь, оттого что сын сформулировал вопрос так жестоко. Он смеялся и смеялся, отчаянно, словно помешанный, и никак не мог остановиться. На его лице снова появилось то странное выражение, от которого Рогатому Камню становилось не по себе.

– Значит, ты теперь навсегда расстаешься со своим отцом?

– Мы можем иногда встречаться, – ответил Рогатый Камень. – Когда ты будешь трезв и один – без Рыжего Джима.

На следующий день утром отец и сын, ни словом больше не упоминая вчерашний разговор, собрались и пустились в долгий путь на юго-запад. Пока им было по пути. Маттотаупа скакал впереди на своем пегом мустанге, Рогатый Камень следом за ним, ведя за собой серую кобылу как вьючную лошадь. Сзади бежала черная собака.

Путешествие проходило не без трудностей. Буланый жеребец дрожал от гнева, потому что вынужден был бежать за пегим мустангом, и его хозяину приходилось прилагать немало усилий, чтобы держать горячего строптивца в повиновении. Рогатый Камень не хотел просить отца пропустить его вперед; к тому же буланому тоже когда-то нужно было учиться скакать в строю, как всякой индейской лошади. Однако он не желал учиться, и это противоборство всадника и лошади продолжалось несколько дней. Даже когда буланый как будто бы смирялся со своей участью, это каждый раз оказывалось лишь кратковременным перемирием, и вскоре все неожиданно начиналось сначала.

Цели обоих путников – Черные холмы и западный участок «Юнион Пасифик» – находились на земле дакота, где их в любой момент могли обнаружить и убить. Поэтому отец и сын целую неделю постоянно были начеку. Они почти не нарушали молчание, а если говорили, то лишь о самых насущных нуждах.

Дни и ночи становились все холоднее; зима уже возвещала о своем приближении бурями и первыми снегопадами. Наступил момент, когда отец и сын должны были расстаться.

Однажды утром, после того как их ночью вместе с лошадьми и собакой замело снегом и они с трудом выбрались из сугроба, Маттотаупа спросил сына:

– Ты едешь к Черным холмам?

Вдали уже темнели очертания горного массива.

– Да, я еду туда, и я уже сказал тебе зачем.

Уголки губ Маттотаупы дрогнули.

– Я отправлюсь в факторию Беззубого Бена и проведу там зиму. Когда растает снег, я вернусь в прерию, по которой проходит тропа Огненного Коня. Мы еще увидимся?

– Как только кончится зима, в Месяц Больных Глаз[3], там, где была наша станция, – предложил Рогатый Камень, никак не выразив своего отношения к намерению отца.

– Хорошо. Я могу взять с собой в факторию вьючную лошадь?

– Сивую кобылу? Зачем?

– Я хочу обменять ее на деньги. Тебе она не нужна в Черных холмах.

– Обменять? Нет. Возьми все, что хочешь, и плати чем хочешь, но только не этой лошадью, которую мне подарил Горящая Вода в день, когда я стал воином. Лучше я отпущу ее на волю, чем позволю тебе обменять ее на бренди.

Маттотаупа отвернулся, надел на ноги снегоступы и вывел своего пегого мустанга на твердую землю, которую уже снова заносило снегом. Потом сел на него и поехал на юго-запад.

Рогатый Камень смотрел отцу вслед, пока тот не скрылся за горизонтом.

Сам он остался на месте их ночевки, решив тронуться дальше под покровом ночи. Прерии, овеваемые бурными ветрами, были безлюдны; дакота тоже не показывались. Но Рогатый Камень направлялся к Черным холмам, где сейчас располагались их зимние стойбища. Ему нужно было остерегаться разведчиков и дозорных. Долго жить в горных лесах, будучи врагом дакота и в то же время врагом бледнолицых, было невозможно. Несколько лет назад Маттотаупа и Джим коротали зиму в пещере, в которой, по преданию, жила Большая Медведица, и водили за нос дакота, изображая духов. Второй раз такой номер вряд ли пройдет. Поэтому Рогатый Камень искал другой способ осуществить свое намерение. Он был далеко не робкого десятка, но жить ему еще не надоело.

К ночи у него созрел план. Он разгрузил обе лошади и, взвалив все, что ему было необходимо, на собственные плечи, отправился, крадучись, от ложбины к ложбине, путая и пряча следы, к покрытому лесом горному массиву. Обе лошади и собаки шли следом. Буланый жеребец рассматривал своего хозяина как себе подобного, как сильного вожака, единственного, которого он признавал, и инстинктивно проявлял ему преданность. Сивая кобыла следовала за мустангом, а собака шла по пятам за Рогатым Камнем, потому что успела к нему привязаться. Однако животные не соблюдали «строй», а свободно бродили вокруг, изучали окрестности, не теряя хозяина из виду; лощади время от времени паслись, собака охотилась. Буланый радовался, что его никто больше не загоняет в строй. Он резвился, играл с сивой кобылой, весело скакал по долинам и холмам и рысцой, гордо выгнув шею, возвращался к хозяину.

Так, ночными переходами, Рогатый Камень двигался вперед. Днем он отдыхал в укромных местах; лошади и собака покорно лежали рядом. С наступлением темноты он снова отпускал их на волю и отправлялся в путь. Три ночи прошли благополучно. Рогатый Камень подошел уже довольно близко к Черным холмам.

В четвертую ночь, около полуночи, внимание его привлек какой-то звук. Приложив ухо к земле, он вскоре понял, что со стороны Черных холмов быстрым галопом приближается группа из четырех-шести всадников. Буланый стоял на маленьком пригорке в лунном свете, представ во всей своей красе перед чужими всадниками, которые, как предполагал Рогатый Камень, уже должны были его увидеть. Жеребец застыл в ожидании, готовый мгновенно пуститься в галоп и оставить далеко позади любого преследователя. Сивая кобыла тоже взбежала на тот же пригорок и остановилась поодаль.

Рогатый Камень почти не сомневался, что это были индейцы. По стуку неподкованных копыт он определил, что они скакали вереницей, один за другим. Скорее всего, их было пятеро. Если они не остолбенеют при виде буланого – они не мужчины! Пока их еще было не видно, их скрывали от глаз Рогатого Камня плоские холмы.

Почва в этих местах была отчасти песчаной, отчасти каменистой. Рогатый Камень набрал с полдюжины подходящих камней и положил их в висевшую у него на поясе сумку, затем снял с себя всю поклажу и даже лук. Винтовку в чехле он повесил на ремень через плечо. Пригнувшись, он прыжками двинулся навстречу всадникам. По звукам он догадался, что те решили обогнуть холм, на котором стояли мустанги, окружить их и поймать с помощью лассо. И то, что лошади стояли неподвижно, вселяло в охотников надежду. Вероятно, это были разведчики дакота, видевшие мустангов еще предыдущей ночью, но не обнаружившие всадников.

Зная заранее, как будут действовать всадники, Рогатый Камень спрятался за большим заснеженным терновым кустом и затаился. Камни он держал наготове.

Всадники стремительно приближались. Из-под копыт летел снег вперемешку с землей. Рогатого Камня они не замечали. Это были пятеро полуобнаженных дакотских воинов, молодых, но уже заслуженных, о чем говорили перья у них на головах и прекрасные мустанги. Они и в самом деле скакали вереницей на небольшом расстоянии друг от друга. Все пятеро держали наготове лассо. Еще несколько мгновений, и они, растянув цепь, начнут окружать буланого. Рогатый Камень должен был успеть осуществить свой план.

Пораженные восхитительным зрелищем на холме, дакота, ничего не подозревая, помчались мимо куста, за которым укрылся Рогатый Камень. Как только последний всадник миновал куст, тот вскочил и один за другим метнул в них камни, как ножи или томагавки. Четверым он попал в затылок, и, как только они слетели с лошадей, он огромными прыжками бросился вперед. Передний всадник, заметив, что сзади что-то происходит, обернулся. В тот же миг на нем затянулась петля лассо, и он рухнул на землю. Прежде чем он успел понять, что случилось, руки и ноги его были связаны, а петля лассо снята.

Рогатый Камень поспешил к остальным. Они еще лежали на снегу; двое не подавали признаков жизни. Третий перевернулся со спины на живот, четвертый уже встал на колени. Рогатый Камень схватил последнего и заломил ему руки за спину. Через минуту тот тоже был связан. На всякий случай Рогатый Камень связал и тех, что лежали неподвижно.

Лошади пленников проскакали еще несколько сотен метров и растерянно остановились.

Рогатый Камень собрал оружие разведчиков и подошел к молодому воину, который возглавлял отряд, а теперь с открытыми глазами, сделав равнодушное лицо, лежал на промерзшей, покрытой тонким слоем снега земле. Он оказался единственным из пятерых, кто был в полном сознании. Рогатый Камень намеренно поймал его с помощью лассо, чтобы сохранить ему ясность ума. Сложив в кучу рядом с ним оружие, он сходил за своими вещами, сел перед пленником и закурил трубку. Дакота, казалось, не обращал на его действия никакого внимания. Его победитель спокойно курил, давая ему возможность осмыслить то малоприятное положение, в котором он совершенно неожиданно оказался. Ночь была светлой, и Рогатый Камень мог хорошо рассмотреть пленника, его очень искусно сшитые меховые мокасины, штаны и пояс, его выразительное, открытое лицо. На вид тому было не более двадцати пяти лет. На шее у него висело ожерелье из медвежьих когтей. Правда, это были когти не серого, а обычного медведя. На голове у него красовались перья ястреба. Рогатый Камень узнал пленника. Этот молодой воин, родственник верховного вождя по имени Махпия-Лута, был на Великом Празднике и во время игры в мяч играл в команде Сына Антилопы. Он, несомненно, тоже узнал Рогатого Камня, но не подавал виду.

– Мы знакомы, – сказал Рогатый Камень. – Ты – Орлиный Глаз, племянник Красного Облака. Я сын Маттотаупы. Я заманил тебя и твоих воинов в ловушку с помощью своего буланого мустанга. Я пленил вас, потому что хочу вам кое-что сказать. Вам придется набраться терпения и выслушать меня.

Орлиный Глаз резко выпрямился.

– Ты можешь говорить что хочешь! – грубо и высокомерно ответил он, словно это не он, а Рогатый Камень был связанным пленником. – Твой язык всегда будет лживым, и я никогда не поверю речам человека, чей отец – предатель!

– Веришь ты мне или нет, мне все равно, – спокойно произнес Рогатый Камень, пропустив мимо ушей оскорбление. – Мне это и в самом деле безразлично. Но я отпущу тебя и твоих воинов, хотя мог бы без особого труда убить вас и снять с вас скальпы. Я мог бы просто расстрелять вас из лука. Но я не хотел этого. Тебе придется терпеливо выслушать все, что я скажу, и, поскольку ты должен доложить своим вождям обо всем случившемся, тебе придется передать им и мои слова. Этого мне достаточно. Большего я не хочу. Для этого я вас и пленил. Вы вели себя неосторожно. Вам следовало подумать о том, что мустанг мог свободно скакать один не только ночью и что где буланый, там и я. Увидев его без всадника, вы надеялись найти мой труп или подумали, что я еще в прериях у реки Желтых Камней стал пищей для койотов и стервятников. Как видите, вы ошиблись. Итак, слушай! Я еду к Черным холмам. Отныне я буду жить в пещере над поляной на южном склоне и убивать каждого белого человека, которого встречу в лесах Черных холмов. Дакота я трогать не стану. Хау, я все сказал. Передай это своим вождям. Татанке-Йотанке и Махпии-Луте, а главное – Тачунке-Витко. Если Тачунка-Витко еще желает сразиться со мной, я готов. Пусть он велит нарисовать красной краской на скале под пещерой свой тотем, и на следующий день я приду к нему. Вы можете попытаться убить меня, открыть на меня охоту, как на дикого зверя. Когда-нибудь вам это, возможно, удастся, но для этого вам придется пожертвовать многими воинами. А можете оставить меня в живых; тогда умрет много белых людей, ищущих золото. Выбирайте. В ваши вигвамы я не вернусь; разве что вы признаете, что Маттотаупа невиновен и вы вынесли ему несправедливый приговор. Я не сын предателя. Хау. Я все сказал. Теперь скачите домой!

Он развязал пленникам руки, привел им их лошадей, и дакота медленно, шагом поехали в сторону Черных холмов.

Рогатый Камень не сразу последовал за ними. Он провел в прерии остаток ночи, следующий день и еще одну ночь и только утром поехал дальше, уже не заботясь о безопасности. Вскоре он пересек первые перелески и вышел к реке, огибавшей Черные холмы.

Он стал подниматься верхом, лишь изредка, на самых крутых и опасных склонах, спешиваясь и ведя буланого на поводу. Обойдя отвесную скалу, в которой зияла темная дыра, и поднявшись на ее вершину, он тщательно обследовал все вокруг, но свежих следов не обнаружил, а старые были оставлены индейцами. После этого он продолжил путь и в конце концов поднялся на суровую, обветренную вершину, из которой торчало несколько изуродованных деревьев и кустарников, отчаянно боровшихся с бурями и снегами. Здесь он устроил привал.

Наступила ночь. Изголодавшиеся мустанги жадно ели мох. Собака, порыскав в кустах, тоже уже что-то ела – видимо, нашла какую-то падаль. Рогатый Камень достал пеммикан[4] и немного подкрепился. Затем обследовал большой, поросший мхом камень. Камень примерз к земле, и Рогатому Камню стоило немалых усилий отвалить его в сторону. Под ним было отверстие, достаточно широкое, чтобы стройный человек мог в него протиснуться. Рогатый Камень спустился вниз и перенес в подземный ход свои вещи. Отныне здесь будет его временное прибежище. Выбравшись наверх, он вновь закрыл камнем вход в пещеру, который ему когда-то показал отец, и тщательно, не жалея времени и усилий, устранил все следы, чтобы никто не мог даже заподозрить, что этот камень скрывает какую-то тайну. Закончив работу и оставшись довольным результатом, он надел меховую куртку и прислонился к дереву. В кронах деревьев шумел ветер, совы начали ночную охоту. Рогатый Камень задумался.

Он потерял много времени. Зима, суровая пора, сама по себе отпугивающая бледнолицых охотников и искателей золота, только началась, и в ближайшие месяцы ему, скорее всего, не на кого будет охотиться. Друзей, которым он мог бы посвятить свое время, у него не было. В вигвамы дакота, где он считался сыном предателя, ему тоже пути не было, хотя его бывшие братья, возглавляемые Тачункой-Витко, Татанкой-Йотанкой и Махпией-Лутой, не объявляли его своим врагом и не собирались ловить или убивать его. Они дали ему беспрепятственно прийти в горы. Он мог и должен был охотиться, чтобы прокормить себя и защитить своих мустангов от хищников. Он мог и хотел регулярно обходить окрестности, чтобы убивать каждого бледнолицего пришельца. Такова была задача, которую он сам себе поставил. Единственное оставшееся у него дело. Он был теперь всего лишь воин, всего лишь сгусток твердой воли и острого ума, сложная система хорошо натренированных мышц, быстро реагирующих чувств и нервов, предназначенная для убийства, и больше ничего. Он на самом деле не был больше ни сыном – хоть и собирался раз в год видеться с отцом, – ни братом. У него не будет ни вигвама, ни жены. Жив он или умер – какое это, в сущности, имеет значение? Ненависть – бесплодное чувство. Рогатый Камень знал, что может убивать белых людей, но знал также, что они будут приходить вновь и вновь и их будет все больше и больше. Все, что он делал из ненависти, в конце концов оказывалось бесполезным. А дружба была вычеркнута из его жизни, ибо он остался один, вне каких бы то ни было союзов и общин. Какой прок в том, что он стал воином, победителем во всех состязаниях, выдержал испытание жертвы Солнцу, доказал свое превосходство над другими мужчинами?

Он остался один, сын предателя и сам всюду заклейменный подозрением в предательстве.

В душе у него разлилась такая горечь, какой он еще никогда в жизни не испытывал. Если бы он внутренне был более свободным, он заплакал бы, как плакал мальчиком, покидая горную долину, где они с отцом прожили лето, еще полные надежды на то, что все изменится к лучшему. Но он не просто был воспитан воином – суровая жизнь наложила на него такой отпечаток, что он устыдился бы сам себя, если бы позволил себе дать волю чувствам. Глаза его оставались сухими. Такими сухими, что ему было почти больно открывать и закрывать их. Душа его словно взбунтовалась: из горечи вдруг родился гневный протест против всех и всего.

Когда взошло солнце, он не захотел смотреть на него. Отведя мустангов на водопой к ближайшему источнику, он напился сам и, оставив мустангов у воды, вернулся к входу в пещеру, снял меховую куртку и спустился вниз, чтобы как следует изучить подземелье.

Он без труда сориентировался в кромешной темноте, хотя лишь один раз был здесь вместе с отцом несколько лет назад. Пещера уходила куда-то вниз, где разветвлялась на несколько ходов. Рогатый Камень пошел по узкой галерее с растрескавшимися стенами, которая, как он помнил, должна была расширяться, образуя нечто вроде небольшого зала. Идти было нелегко: в некоторых местах приходилось разбирать завалы камней, отвалившихся от стен. Воздух был спертый.

Наконец он почувствовал руками и ногами, что галерея расширяется. Он достиг «зала», в котором они с отцом обнаружили кости людей и животных, а рядом с ними несколько самородков. Их с отцом тогда испугал и обратил в бегство чей-то страшный рев.

Огня зажигать он не стал и на ощупь обследовал «зал». Здесь воздух был чище. На полу все еще лежали кости. Их даже стало больше. Возможно, это были еще свежие останки – от них еще исходил запах. Рогатому Камню показалось, что он улавливает чье-то дыхание. Он прислушался, но, ничего не услышав, решил, что ошибся. В конце концов он сел, прислонившись спиной к стене, чтобы отдохнуть. В «зале» было сыро, вода сочилась со стен и собиралась в маленьких углублениях и расселинах. От жажды здесь не умрешь, подумал Рогатый Камень. Он решил подождать и раскрыть тайну этого «зала».

Время шло. Он ждал, но ничего не происходило. Его стало клонить в сон, но, прежде чем уснуть и перейти в состояние полной беззащитности, он на ощупь обследовал выход из «зала», расположенный напротив входа. Там пол и стены были сухими, и он сел, выкурил трубку, прислонился к стене, закрыл глаза и, еще раз вслушавшись в тишину и ничего не услышав, погрузился в глубокий сон.

Ему приснилось, что он лежит в отцовском вигваме на мягком ложе. Он отчетливо, словно наяву, видел шкуры, которыми был устлан пол, трофеи, висевшие внутри вигвама на жердях, шкуру огромного гризли, которого убил Маттотаупа. Он слышал ровное дыхание спящих Уиноны и Унчиды.

Проснувшись, Рогатый Камень не сразу понял, что находится не в родном вигваме, а в пещере. Он подумал, что все еще спит, потому что шеей и плечами ощущал не скалу, а что-то мягкое и теплое. И мохнатое. И это было наяву.

Он не шевелился, собираясь с мыслями. Это был не сон, не сновидение. Он уже не спал и лежал вовсе не в отцовском вигваме, а в темной пещере. Но под головой у него было что-то мягкое, теплое и мохнатое. И этот «подголовник» тоже пошевелился. Это, без всяких сомнений, было живое тело. Покрытое довольно длинными волосами; Рогатый Камень, оставивший меховую куртку наверху, отчетливо чувствовал это своей обнаженной кожей. Тепло было приятным. Очень осторожно, стараясь не шевелиться, Рогатый Камень вынул нож из ножен. Все это время он пытался понять, что могло произойти, пока он спал. Его туловище сползло в сторону, и он навалился на эту волосатую массу. Ему следовало более основательно обследовать выход, ведущий дальше в недра горы. Тогда он не лежал бы сейчас спина к спине с огромным медведем, избравшим это место для своей зимней спячки.

Любой белый человек, оказавшись в таком положении и вспомнив о костях и черепе, лежавших на полу пещеры, возможно, потерял бы сознание от ужаса. Рогатый Камень же, напротив, вдруг почувствовал покой и умиротворение. Шерсть, которую он чувствовал затылком, была совсем не такой, как у других убитых медведей, чьи шкуры он трогал рукой. Она была мягче, гуще. Зверь, лежавший рядом с ним, должен был быть немыслимо огромных размеров.

Рогатый Камень понял, что это Большая Медведица.

Так, не испытывая ни малейшей тревоги, словно в полудреме, он провел еще несколько часов, не выпуская, однако, ножа из руки.

Вдруг зверь пошевелился. Рогатый Камень мгновенно вскочил и бросился в узкую галерею. Туда медведице было не протиснуться. Но она и не собиралась его преследовать. Возвестив страшным рычанием о своем пробуждении, она потопала вглубь горы. Рогатый Камень слышал шарканье ее лап. Потом раздался пронзительный человеческий вопль, исполненный ужаса, леденящее душу рычание, и все стихло.

Рогатый Камень поспешил обратно, к камню, закрывавшему вход в пещеру. Тяжело дыша, обливаясь потом, он наконец добрался до него, сдвинул его в сторону и выбрался наружу. Отдыхать было некогда – в пещере был человек, и, если медведь не разорвал его, он, скорее всего, покинул пещеру через отверстие в отвесной стене на южном склоне. Это был ближайший выход из подземелья. Там Рогатый Камень и хотел перехватить непрошеного гостя. Он понесся вниз по склону.

Было утро. Скорее всего, уже второе утро с того момента, когда Рогатый Камень спустился в пещеру. Между деревьями клубился серебристый туман, снег искрился на солнце.

Достигнув отвесной скалы, в которой темнела дыра, Рогатый Камень лег на живот и посмотрел вниз. Ему сразу же стало ясно, что он опоздал: под скалой были видны свежие глубокие следы от крепких подошв и каблуков. Это были сапоги очень большого размера, принадлежавшие белому человеку. Тот, кого он искал, судя по всему, прыгнул из отверстия на землю. Следы вели вниз по склону.

Рогатый Камень вскочил на ноги. Он решил пойти по этим следам. Догнать этого человека ему будет не трудно. Посмотрев по сторонам – без всякой надобности, а просто из привычной осторожности, – Рогатый Камень вдруг увидел ствол винтовки, медленно выдвигающийся из-за стоявшего неподалеку дерева. Он мгновенно бросился на землю. В ту же секунду грянул выстрел. Рогатый Камень почувствовал толчок в голову и полетел вниз, упал на землю у подножия скалы и, прокатившись кувырком еще несколько метров по склону, зацепился за кусты. Катясь по склону, он свернулся в комок, поэтому не повредил ни голову, ни руки, ни ноги. Падение со скалы спасло ему жизнь, потому что враг не успел сделать второй выстрел. Голова его была в крови, полученные ушибы саднили. Но он понял, что произошло и что он должен был делать. Ему предстояло почти без оружия вступить в единоборство с опасным врагом. Перед глазами у него все расплывалось, но он взял себя в руки, обмотал поясным платком голову, чтобы не оставлять следов крови, и, постепенно приходя в себя, осторожно двинулся вниз по склону к реке. Неизвестный стрелок, конечно же, заметил, что у него нет винтовки. Рогатый Камень прислушался, ожидая, что он станет его преследовать, но тот, к его удивлению, пошел не вниз, а вверх по склону, причем так быстро и неосторожно, что Рогатый Камень еще долго слышал его шаги и треск веток. Он пустился бы за ним в погоню, но рассудил, что с раной на голове вряд ли сможет догнать и одолеть его. Хорошо еще, что он сам уцелел. Поэтому он продолжил спуск к реке, мимо стойбища дакота, располагавшегося на поляне чуть ниже отвесной скалы.

Добравшись до реки, он долго жадно пил, чтобы хоть как-то компенсировать потерю крови, а затем спрятался за каменной глыбой, хорошо знакомой ему еще с детских игр.

Сверху все еще доносился скрип мелких камешков под сапогами незнакомца. Потом вдруг послышался шум борьбы, злобные проклятия, треск ломаемых сучьев, сердитый топот копыт. Опять раздался пронзительный крик, такой же как в пещере, и незнакомец помчался вниз. Но не в ту сторону, где лежал Рогатый Камень, а восточнее.

Шум погони, топот тяжелых сапог приближались. Преследуемый больше не стрелял. Впрочем, чтобы переполошить воинов дакота, ему хватило и одного выстрела. Рогатый Камень слышал их крики в лесу и надеялся, что они догонят врага.

Однако его надежда не оправдалась. Через некоторое время раздался сигнальный свисток, отзывающий воинов назад. Трое из них шли по берегу реки. Рогатый Камень слышал их разговор и узнал из их досадливых речей, что произошло. Беглец добрался до своей лошади и ускакал в прерию, где пешком его было не догнать. А пока воины добегут до табуна, он будет уже слишком далеко. Поэтому вождь приказал прекратить погоню.

Они покинули берег, не заметив Рогатого Камня. А может, увидели его, но не подали виду. Между ним и дакота, живущими в Черных холмах, похоже, установилось нечто вроде негласного мира.

Оставшись один, он поймал рыбу, съел ее и медленно, крадучись, поднялся наверх, к своим лошадям, к меховой куртке и одеялам, которые ему сейчас, с его ранением, были очень нужны.

Еще в лесу он свистнул буланому, и тот поспешил ему навстречу. Мустанг не был ранен. Рогатый Камень вскочил на него, чтобы поберечь силы. Он увидел следы борьбы, произошедшей между мустангом и беглецом. Тот, видимо, хотел вскочить на буланого, и ему крепко досталось от жеребца. Изучая следы, Рогатый Камень обнаружил в кустах винтовку и понял, почему не последовал второй выстрел. Это была хорошая двустволка, но без патронов проку от нее было мало. Он взял винтовку с собой, удивляясь тому, что ее не заметили воины дакота.

Вернувшись в свое убежище, Рогатый Камень как следует перевязал рану на голове. Но долго отлеживаться он себе позволить не мог и, немного отдохнув, отправился на охоту с луком и стрелами, чтобы раздобыть пищу. Он еще нетвердо стоял на ногах, но сделать меткий выстрел был в состоянии.

Когда на следующее утро взошло солнце, Рогатый Камень уже разделывал тушу оленихи. Собака вся дрожала от радостного предвкушения пищи. Сам Рогатый Камень съел лишь небольшой кусок мяса. Его в свое время научили, что раны быстрее заживают при скудном питании. Собаке достались кишки и кости. Остальное Рогатый Камень разместил в своем убежище. Зимой мясо дольше сохраняется свежим. Теперь он мог позволить себе спокойно залечивать рану. Начинать охоту на врагов в его нынешнем состоянии было бы глупо. Рогатый Камень с тяжелым сердцем отказался от желания поехать на буланом по следам незнакомца.

Солнце, осветившее утреннюю трапезу Рогатого Камня, заглянуло и в занесенную снегом факторию Беззубого Бена. Хозяин сидел за столом в левом углу темного блокгауза, в котором за последние годы ничего не изменилось. Вместе с ним за столом устроились его жена Мэри, которая еще минуту назад подметала пол и вдруг прервала работу, что было не в ее правилах, и дочь Дженни, только что поставившая на стол бутылку бренди и несколько стаканов. Вся семья собралась за столом в знак уважения перед гостем, старым знакомым и постоянным клиентом, который вдруг неожиданно, еще до рассвета, заявился в факторию. Его взмыленный, едва живой от усталости конь стоял с опущенной головой на привязи у торцевой стены блокгауза. Его бока были испачканы кровью: хозяин в пути безжалостно пользовался шпорами.

Громко чавкая, гость с аппетитом доел большой кусок бизоньего мяса и опрокинул стаканчик бренди. Он тоже выглядел уставшим, хотя черты его говорили о необыкновенной выносливости. На вид ему можно было дать лет тридцать. У него были густые рыжие волосы. Щеки и мощный подбородок покрывала щетина. Широкий рот был открыт, резцы нависли над нижней губой. Опущенные уголки рта, злые искры в глазах выдавали настроение, которое не улучшилось даже после изрядной порции жаркого.

– Я тебе что, клоун? – сердито крикнул гость хозяину и знаком велел Дженни налить ему еще бренди.

– Сейчас ты и вправду похож на шута, – нагло и в то же время осторожно ответил Бен. – Я говорю похож! А на самом деле ты, конечно, знаменитый разведчик. Хотя и без винтовки…

– Заткни свою беззубую пасть и прибереги свои намеки для других! То, что пережил я, тебе, домашнему животному, и во сне не может присниться! Сначала меня оглушил своим ревом медведь, и мне пришлось драпать со всех ног…

– А кто тебя заставляет таскаться в эту пещеру в одиночку?

– Заткнись, говорю! Да, так вот… Не успел я унести ноги из пещеры, как меня уже подстерегает этот чертов Харри! Мне еще повезло: я спрятался, чтобы понаблюдать за медведем. Думал, эта зверюга вылезет из пещеры. Стрелять я не собирался, потому что рядом – стойбище дакота. А тут вдруг этот Харри сам лезет мне на мушку!

– И что?.. – Бен от любопытства открыл рот. – Ты все-таки выстрелил?

– Выстрелил. Сдох он или нет, я не знаю. Он полетел со скалы вниз головой. У меня не было времени смотреть, как он там приземлился. Я понесся к лошади, потому что дакота, скорее всего, услышали мой выстрел. И вдруг мне наперерез скачет какое-то чудище!

– Огромный олень?

– Сам ты олень. Мустанг! Да еще какой! Ты такого в жизни не видел! Я – к нему. Хотел вскочить на него, а он как попрет на меня, как будто решил разорвать меня в клочья и растоптать!

– Черт побери! Неужели такое бывает?

– Еще как бывает! Я решил не связываться с ним и побежал дальше. Так он, свинья, помчался за мной!

– И ты удирал? – звонко расхохотался Бен.

– Да, я удирал! Можете ржать сколько хотите! Рыжий Джим удирал от мустанга! Такого со мной еще не было!

– И то верно, – покачал головой Бен.

– Проклятый мустанг разделал меня как Бог черепаху.

– Это видно. Тебе нужна новая куртка и новая винтовка! Золото-то ты хоть нашел в пещере?

– Ни черта я не нашел! Медведи, бешеные мустанги… Да еще этот Харри в придачу. Только его мне там и не хватало! Откуда он там мог взяться ни с того ни с сего?

– Может, его уже нет в живых? – попытался успокоить гостя Бен.

– Вот ты и постарайся узнать это в ближайшее время. Такие вести быстро разносятся.

– Его отец это мигом выяснит, – сказал Бен.

Рыжий Джим поставил стакан, не донеся его до рта:

– Его отец? Топ? Он что, еще жив?

– Был у меня два дня назад.

– Ай-яй-яй-яй-яй! Был, говоришь, у тебя два дня назад? Вместе с Харри?

– Нет. Они, похоже, поссорились. Теперь каждый сам по себе.

– До сих пор? Так-так. Значит, у нас опять появился шанс. Топ не собирался еще раз к тебе заглянуть?

– Сказал, придет через три дня. Он хочет снять у меня угол.

– Хм. А как у него с монетами?

– У Топа с монетами всегда хорошо, – язвительно ответила Мэри.

– Послушай, Бен, ты, конечно, прав – кто меня заставляет ходить в эту пещеру в одиночку? Я и в самом деле хотел все обстряпать один, ты же знаешь…

– Я не забыл, как ты меня оттуда выпроводил!

– Тебе это пошло только на пользу. Ты теперь крепко стоишь на ногах. Не то что я! Это была моя ошибка – что я хотел все сделать сам.

– Надо же – как поумнел Рыжий Джим, и всего-то за восемь лет!

– Не так-то просто поумнеть, когда вокруг одни болваны! Как вспомню, как мне удружил Шарлемань, когда я решил привлечь его к своему делу!

– На Шарлемане свет клином не сошелся…

– Бен, ты хочешь быть в деле?

– Нет, – ответил тот, прежде чем его жена успела раскрыть рот. – Тогда я бы согласился. А сейчас тебе придется найти других.

Рыжий Джим выпил, помолчал.

– Вот что я тебе скажу, Бен. Главное, чтобы ты передал Топу, когда он придет…

– А ты что, не дождешься его?

– Нет. Не хочу. Пусть он лучше узнает это от тебя. Ты не обязан знать все подробности. Одним словом, ты скажешь Топу, что я охотился там, в горах… Охотился, понимаешь? Вдруг откуда ни возьмись – Харри. И он без всякой причины напал на меня. Чтобы спасти свою жизнь, я спрятался за деревом и выстрелил, а потом прискакал к тебе. Ты понял?

– А! Да-да, конечно. Я понял.

– Надеюсь, бабы твои тоже все поняли?

– Если ты заплатишь за еду и выпивку – я поняла, – ответила Мэри. – Я готова помогать тебе в твоих делах с этими краснокожими свиньями, но хочу видеть и свои денежки.

– В виде исключения сегодня я доставлю тебе это удовольствие, Мэри.

– А куда ты направляешься? – спросил Бен. – Я имею в виду, что мне сказать Топу? Где он может тебя найти?

– Ты ничего не знаешь, и нечего ему меня искать. Я сам его найду, если будет нужно. Мне надо подыскать парочку надежных парней, с которыми я проверну это дело. Топу об этом знать не обязательно. Надежные парни сейчас на вес золота. Но у меня есть кое-какие мысли…

– Кровавый Билл?

– А где он сейчас?

– В Омахе, в одном кабачке. Могу тебе описать дорогу.

– А Том куда подевался?

– Тот, что без шляпы и сапог? Этот стал солидным господином. Открыл магазин в городе.

– С солидными людьми приятнее всего иметь дело. Но попробуй их заполучи.

– А еще… Томас и Тео.

– У Адамсона? Далековато. Да и болтливы они оба. Правда, у Адамсона есть сын, молодой сорванец… Ладно, посмотрим.

– А как насчет нашего чумазого?

– Чумазого Джозефа? Тоже пойдет. – Рыжий Джим выпил еще один стаканчик. – В общем, до ночи я уберусь отсюда. Вполне возможно, что этот Харри все-таки уцелел. Он живуч как кошка. Лучше мне вовремя смотать удочки. Через год или два я вернусь с надежной шайкой. Можете не сомневаться. Я вам не какой-нибудь клоун! – Он встал. – Бен, дай-ка мне приличную винтовку, из которой можно стрелять!

– Сначала заплати! – потребовала Мэри.

– Топ заплатит! – ответил Рыжий Джим. – До свидания!

Он кулаком оттолкнул Мэри, которая попыталась удержать его, проскочил мимо Бена, нерешительно протянувшего к нему руку, схватил его винтовку, стоявшую у стены, и спокойно покинул блокгауз. Перед дверью он обернулся, послал Дженни воздушный поцелуй, звонко хлопнул себя по ляжке и красноречиво потрогал рукоятку револьвера.

Увидев кисло-сладкую улыбку на губах Бена и убедившись, что тот не собирается протестовать, он спокойно направился к загону с лошадьми, прошел мимо своего полузагнанного мустанга, взял себе молодого гнедого жеребца, принадлежавшего Бену, и галопом проскакал мимо открытой двери блокгауза, положив руку на рукоятку револьвера.

Бен, Мэри и Дженни проводили его взглядом и еще долго слышали стук копыт, удалявшийся в сторону реки.

– Проклятый обманщик! – крикнула наконец Мэри. – Ничего у него нет и не будет! Все эти сказки про золото – блеф! Он просто бессовестно доит нас, как крестьянин свою корову!

– Теперь у тебя прорезался голос! – грубо ответил Бен.

– А ты – тряпка! Каждый раз он тебя обдирает как липку!

– Топ заплатит. Замолчи и займись лучше делом! Ты так и не домела пол.

– Я все расскажу Топу. Всю правду. Все, как было.

– Я тебе расскажу! Только попробуй!

– А вот и расскажу!

Бен ударил Мэри по лицу. У нее сразу вспухла щека, а из носа пошла кровь. Он хотел ударить ее еще раз, но между ними решительно встала Дженни.

– Оставь мать в покое, бандитская рожа, пьяница несчастный! Мы уходим от тебя! Я всегда была на твоей стороне, но с меня хватит! У любого другого хозяина мы заработаем больше, чем у тебя, живодера!

– Ну и убирайтесь! – взревел Бен. – Ишь обнаглели – целыми днями жрут в три горла, да еще огрызаются! Уходите! Я и без вас обойдусь!

Мэри вытерла ладонью кровь с лица, несколько секунд молча смотрела на мужа. Потом решительно повернулась и ушла. Они с дочерью собрали свои пожитки, затянули дорожные мешки, взяли оружие и вывели из загона лошадей.

Бен вышел на двор.

– Эй, кончайте представление, дурехи! – крикнул он им.

Но Мэри даже не повернула головы в его сторону. Дженни уже сидела на лошади.

– Да вы что, спятили? Уйти от мужа из-за какой-то оплеухи! Что это еще за новости?

Мэри повернулась к мужу.

– Я ухожу не только из-за оплеухи, – произнесла она спокойно, и это зловещее спокойствие привело Бена в ужас и убило в нем последние остатки надежды. – Я ухожу из-за всего. Дженни права: мы можем работать и в другом месте. Где Дженни встретит нормального мужчину, такого, каких у тебя здесь не бывает. Бен, чтобы срубить дерево, нужно сто раз ударить по нему топором, но падает оно от последнего удара. Вот в чем дело. Будь здоров! Но боюсь, ты плохо кончишь.

И они с дочерью поскакали прочь. Вскоре топот копыт стих вдали.

– Ведьмы проклятые! – пробурчал Бен. – Бросить меня одного на хозяйстве – посреди зимы!..

Он медленно вернулся в дом, взял веник, оставленный Мэри, и подмел пол в трактире. Потом убрал со стола грязную посуду, вымыл ее и отправился в пристройку, чтобы выбрать из своих запасов подходящую винтовку.

– Эта, пожалуй, подойдет, – произнес он вслух и прибавил для собственного утешения: – Топ заплатит за все. Я расскажу ему такую историю, что он зарыдает от умиления. Я сдам ему жилье на всю зиму, чтобы не торчать здесь одному в этой проклятой дыре. Он стреляет как бог. К тому же пьет за троих. Топ заплатит. Клянусь дьяволом, это тот, кто мне нужен!

Прошел год, с тех пор как Маттотаупа и Рогатый Камень вернулись в прерии дакота. Вновь наступила зима. Она была суровой и долгой. Настала весенняя пора, но Скалистые горы от вершин до предгорий все еще были покрыты снегом. Белые пушистые подушки на еловых лапах днем подтаивали, но ночью капли воды снова превращались в ледяной бисер, искрящийся в лучах раннего солнца.

Поезд, идущий на восток, из Сан-Франциско в Чикаго, миновал последний, построенный на головокружительной высоте виадук в Скалистых горах и, пыхтя и дымя, покатился по лесистым склонам вниз, на голую равнину. Вечерело. Уже осталась позади станция при последнем форте, расположенном в предгорьях. Дальше расстилалась бесконечная, унылая степь. Строительный лагерь, находившийся здесь когда-то, давно прекратил свое существование. До следующей станции было еще далеко. В пассажирском вагоне у окна сидела пожилая дама с густо напудренным лицом, явно очень следившая за своим внешним обликом. Она лениво жевала печенье, устремив скучающий взгляд на монотонный пейзаж за окном. Прерия простиралась до самого горизонта, над которым догорали последние краски заката. На землю медленно опускалась тьма. Загорелись первые звезды.

– Ужасные места, – вздохнула дама. – Совершенно никчемная земля. Здесь даже скот разводить нельзя. Кейт, подай мне, пожалуйста, книгу.

Сидевшая рядом с ней бледная девушка лет семнадцати открыла сумку и протянула ей роман. Дама углубилась в чтение и, казалось, позабыла обо всем на свете. Два господина, расположившихся у противоположной стенки вагона и, судя по всему, спавших, открыли глаза. Одному из них девушка на вид дала лет тридцать. Он был хоть и не элегантно, но хорошо одет. В одежде сквозила нотка нарочитой небрежности. Каштановые волосы – единственное во внешности молодого джентльмена, что было предметом его особой заботы, – уже немного поредели; именно поэтому он уделял им особое внимание, не желая прежде времени сверкать лысиной. У него было умное лицо, в черты которого так глубоко въелись следы пережитых лишений, злоупотребления алкоголем, легкомысленного жизнелюбия и презрения к людям, что бросались в глаза даже человеку неопытному.

– Скучная местность, – презрительно заметил молодой господин, глядя в окно, и любезно улыбнулся девушке с явным желанием завязать с ней разговор.

На девушке была темная юбка, облегающий лиф и блузка с глухим воротником. Все это было сшито из хороших дорогих тканей, пожалуй слишком тяжелых и плотных для столь юной особы, скорее всего, нежной и подвижной и в естественных условиях, по-видимому, даже гибкой и резвой.

Прежде чем девушка успела ответить, в разговор включился второй господин, юноша лет двадцати с гладкой кожей, туго обтягивавшей скулы. Он был очень строен, элегантен, движения его были исполнены несколько чопорной уверенности, проявлявшейся даже в его манере смотреть на часы.

– В самом деле, скучная местность, – подтвердил он слова своего попутчика, видимо не придумав ничего более оригинального.

– Только ночью по ней и ездить, – продолжал тридцатилетний.

– Верно, ввиду полного отсутствия природных красот, – опять согласился с ним элегантный юноша.

На лице девушки появилась улыбка, полуленивая-полунасмешливая, а в глазах сверкнули злые искорки.

– В самом деле, – сказала она наконец. – Именно с точки зрения отсутствия или наличия природных красот и следует оценивать любую местность.

Оба молодых господина удивленно вскинули глаза. Они не понимали, смеется ли юная леди над одним из них или над обоими, или она говорит серьезно. Они уже успели заметить во время поездки, что эта бледная семнадцатилетняя девушка, казавшаяся на первый взгляд «тихим омутом», иногда вдруг обнаруживала незаурядный ум и проницательность. Она то казалась беспомощной и неопытной, как усердно опекаемый взрослыми подросток, то старше своих лет и во всеоружии умения распознавать любые эгоистические уловки окружающих. Одним словом, она производила впечатление подавляемого, но своевольного и мыслящего существа.

Оба молодых джентльмена познакомились в поезде. Несмотря на разницу в возрасте и жизненном опыте, их объединяло полное совпадение образа мыслей и чувств, а также то обстоятельство, что оба были энергичными и целеустремленными людьми и, хоть и не отличались особыми талантами, рассчитывали быстро сделать приличную карьеру. Замечание девушки смутило их; они не знали, как на него реагировать. Пожилая дама сняла очки, взяла в руку лорнет и сердито посмотрела сквозь него на девушку:

– Кейт! Ну до чего же нелепы бывают порой твои замечания! Природными красотами сыт не будешь. Впрочем, в этом ты ничем не отличаешься от своего отца, который тоже не умеет обращаться с деньгами.

Молодые джентльмены деликатно опустили глаза, сделав вид, что они не слышали слов дамы, обидных для девушки. Кейт покраснела – не за себя, а за отца, которого боготворила.

После энергичного вмешательства пожилой дамы джентльмены поняли, что достичь своей цели они могут лишь окольным путем, и немедля вступили на него, тем более что они не желали терять время на знакомство с обстоятельствами личной жизни собеседниц.

– Вы абсолютно правы, – льстиво заметил тридцатилетний джентльмен с редеющими волосами, обращаясь к пожилой даме. – Эта земля совершенно нерентабельна. Это всего лишь необходимая, но грубая и некрасивая подкладка для железнодорожных рельсов, и больше ничего.

– Без которой, однако, не обойтись, – прибавил элегантный юноша.

– Пожалуй, – согласился тридцатилетний джентльмен, подтвердив свою собственную мысль.

– Кейт, положи книгу обратно в саквояж! – велела пожилая дама своей юной спутнице.

Та покорно выполнила ее приказание.

– И достань, пожалуйста, газету! Могла бы, кажется, и сама догадаться сделать это!

Девушка молча исполнила и это ее желание, даже не пытаясь оправдаться.

– Газета, правда, уже далеко не свежая… – посетовала пожилая дама, но тем не менее с интересом принялась изучать курсы акций и биржевые сводки.

Явно оставшись довольной прочитанным, она попросила Кейт передать ей печенье и перешла к статьям об убийствах и разбойных нападениях.

– Число преступлений растет не по дням, а по часам! Это просто неслыханно!

– Совершенно верно! – одновременно откликнулись оба молодых джентльмена.

– Вы тоже так считаете, не правда ли? Просто немыслимо, что себе позволяют эти бандиты! Вот, например: в Черных холмах завелся какой-то монстр, не то зверь, не то человек. Никто не видел это чудовище, кроме тех, кого оно убило и кто уже ничего не сможет рассказать. Во всяком случае, все это ужасно. Золотоискатели гибнут один за другим! Уже второй год! А вот пишут об очередном нападении на поезд. Сначала разобрали пути…

Она умолкла, поправила очки и попыталась продолжить чтение.

– Нет, это невозможно! Кейт! Прочти ты!

Девушка взяла у нее из рук газету. Тридцатилетний джентльмен, сидевший рядом с ней, тоже устремил взгляд в газету.

– В самом деле! – воскликнул он. – Опять! И как раз на этом самом перегоне!

– Боже милостивый! Почему вы говорите «опять», сэр?

– Наверное, потому, что это стало здесь уже почти традицией, – мрачно откликнулся элегантный юноша, по-видимому желая таким образом произвести впечатление. – Или за этим «опять» стоят ваши личные приключения? – обратился он к тридцатилетнему.

– Вы угадали, – ответил тот. Разговор принял весьма приятный для него оборот. – Здесь, в этой проклятой богом местности, меня пытался отравить один небезызвестный индеец. К счастью, эта попытка оказалась не очень удачной.

– О!.. Джентльмены, прошу вас воздержаться от цинизма! – раздраженно воскликнула пожилая дама. – Этого мои нервы не выдержат. Я совершаю это путешествие не ради удовольствия. Нам необходимо вернуться в Омаху!

– Куда мы и приедем. Непременно приедем! – уверенно заявил тридцатилетний. – Можете не сомневаться, мадам! Я знаю этот участок дороги как свои пять пальцев.

– В таком случае вам должно быть также известно, что на этом участке дороги уже два года хозяйничает какая-то загадочная банда, – не без некоторой иронии заметил элегантный юноша.

Девушка опять покраснела. Это было ей к лицу.

– В самом деле? А что вам об этом известно?

– Кейт! Никаких кровавых историй на ночь! Я не люблю этого, это вредно для здоровья, а для твоих нервов и подавно – после тех ужасов, что ты пережила в Миннесоте! Так вы, стало быть, хорошо знаете этот участок дороги, сэр?

– Я его сам строил! – ответил джентльмен с редеющими волосами, пытаясь скрыть гордость под маской скромности и равнодушия. – Позвольте представиться: Генри Генри.

– Недурно звучит. Это название фирмы?

– Инженер.

– О, здесь это весьма кстати и действует успокаивающе.

– Роч, – поспешил представиться и второй джентльмен. – Лейтенант.

Пожилая дама всплеснула пухлыми ручками:

– Боже, как это кстати! Лучшей защиты для нас и не придумаешь! Так расскажите же наконец, что это за загадочная банда орудует в этих местах!

– Тетушка Бетти! – подала голос Кейт. – Пощади свои нервы.

– Ах, помолчи, дитя мое! Итак?

Ее глаза за стеклами лорнета вожделели «кровавых историй».

Молодые джентльмены переглянулись и решили временно отказаться от соперничества, а наоборот, подыграть друг другу. То, что они имели дело с богатой тетушкой и ее бедной подопечной, несчастной племянницей, они поняли еще в самом начале путешествия, едва отъехав от Сан-Франциско. Эта племянница могла бы составить неплохую партию для любого молодого человека, помышляющего о карьере.

– Самое загадочное во всей этой истории заключается в том, что злоумышленники как будто не являются бандой: нет никаких признаков, свидетельствующих о наличии организованной шайки. Никаких следов. Даже следов, ведущих к проклятым дакота, которых мы сначала заподозрили. И тем не менее сначала вдруг кто-то грамотно разбирает рельсы, причем, судя по всему, с помощью хороших инструментов – разумеется, украденных. Потом кто-то запирает машиниста в его кабине прямо во время поездки…

– Но это же ужасно! И какие же шаги были предприняты в отношении этих злодеев?

– Были приняты самые решительные меры. Три шайки бродяг пойманы и обезврежены.

– А вскоре в этих местах будут значительно усилены армейские подразделения, – прибавил лейтенант. – Мы приведем дакота в повиновение и не допустим никаких бунтов или других бесчинств.

– Бунтов? – в ужасе повторила пожилая дама.

– Это просто так, к слову пришлось. До этого, конечно же, не дойдет после принятых мер. Дикари будут в конце концов цивилизованны.

– Мой отец говорит то же самое, – вставила Кейт. – Он офицер и скоро отправится на отдаленную пограничную заставу в западных прериях.

Пожилая дама не дала молодым джентльменам возможности ответить на реплику девушки.

– Как только индейцы будут усмирены, все преступления и банды останутся в прошлом, – заявила она.

– Вы ведь, кажется, говорили, что все эти преступления совершают не индейцы и не банды? – обратилась Кейт к инженеру.

– Кейт, когда ты уже наконец оставишь свою дерзкую привычку судить о том, в чем ровным счетом ничего не смыслишь? Инженеры и военные, уж наверное, лучше тебя разбираются в этих вопросах. К тому же им хорошо знакомы эти места.

– Тетушка Бетти, – мягко произнесла Кейт, – достать тебе твою туалетную воду?

– Ты могла бы уже раньше подумать об этом!

Девушка, ничего не ответив, достала из сумки флакон. Ее тетушка, наморщив и без того морщинистый изящный носик, вдохнула сладковатый аромат.

Раздался звук тормозов; плавный, успокаивающий стук колес оборвался и сменился визгом. Поезд резко остановился.

– Ну что там опять такое? – нервно воскликнул инженер. – И каждый раз на этом перегоне!

– Который вы лично строили! – с иронией откликнулся лейтенант и откинулся на спинку сиденья.

Воспользовавшись тем, что тетушка Бетти, отвлеченная внезапной остановкой поезда, не обращала на Кейт внимания, он попытался встретиться с девушкой глазами. Ему повезло: та, устав от своей роли козла отпущения, благосклонно восприняла адресованное лично ей внимание как проявление понимания и симпатии. В ее голубых глазах он прочел одобрение его иронического замечания в адрес Генри.

– Мы с Джо Брауном построили перегон так, что поезду не было никакой нужды останавливаться. Минутку!

Просто выглянуть из окна Генри показалось недостаточно. Поскольку лейтенант нарушил перемирие в конкурентной борьбе за благосклонность богатой племянницы, он решил более эффектным способом подчеркнуть свою значимость. Бросившись к двери вагона, он спрыгнул на землю. Кто-то из персонала поезда попытался призвать его к порядку, но он рявкнул на него и побежал мимо тендера к локомотиву. Там он сразу понял причину остановки. Перед паровозом на рельсах лежал мертвый бизон. Паровозная бригада пыталась устранить препятствие.

– Попал под колеса? – спросил Генри и представился ведущим инженером железнодорожной компании.

– Нет, – ответил машинист. – Лежал на рельсах уже мертвый.

Генри внимательней осмотрел тушу. Бизон был застрелен, но охотнику явно не нужны были ни мясо, ни шкура.

– Странно. Вы поедете дальше?

– Да. Медленно. Кто знает, что они там еще положили на рельсы.

Генри вернулся в свой первый вагон.

– Всего лишь глупый бизон, который не знал, что такое рельсы, – сообщил он попутчикам.

Поезд тронулся.

– Почему мы едем так медленно? – удивился лейтенант Роч.

– Где один бизон, там может быть и целое стадо. Вы когда-нибудь видели стадо бизонов?

– Пока что не имел удовольствия. Но ведь за железнодорожными путями кто-то должен следить?

– Я знал людей, которым даже лучшие часовые не помеха, не говоря уже о каких-то путевых обходчиках!

Таким образом, Генри удалось привлечь к себе внимание Кейт.

– Из ваших слов я поняла, что вы знали Джо Брауна? – спросила та робко.

– Это мой лучший друг.

Генри наслаждался своим триумфом.

– О! Говорят, он сейчас занят большим проектом строительства Северо-Западной линии «Юнион Пасифик», которая должна пройти через совершенно дикие места?

– Кейт! – возмущенно воскликнула тетушка Бетти. – Ну как можно быть такой любопытной? Оставь джентльмена в покое! Разве ты не видишь, как он устал? А в самом деле, – обратилась она к Генри, – Джо Браун ваш друг? Вы и теперь часто видитесь?

– Нет, сейчас реже. Ваша племянница, как я вижу, хорошо осведомлена. Браун действительно работает над грандиозным проектом строительства Северо-Западной линии. Для меня это малопривлекательная работа. Я сыт по горло дикой природой. Жить можно только в наших больших городах.

Колеса паровоза завизжали, и поезд опять остановился. Генри выглянул в окно. На этот раз начальник поезда сам пришел к нему:

– Повреждение пути!

– Проклятье! Серьезные повреждения?

– Слава богу, нет.

– Какие-нибудь следы?

Начальник поезда пожал плечами и пошел к локомотиву.

Лейтенант Роч и Генри на всякий случай приготовили к бою револьверы. Девушка задрожала. У тетушки Бетти по лбу и вискам струился пот, прорезая крохотными ручейками толстый слой пудры.

Пока шли ремонтные работы, а пассажиры взволнованно обсуждали положение, в нескольких милях от поезда у рельсов, которые и там были повреждены, остановился одинокий всадник. Рассвет еще на наступил; зимняя ночь длилась долго. Всадник, высокий, широкоплечий, одетый во все кожаное, в широкополой шляпе, со шпорами на высоких сапогах, сидел на молодой сильной лошади. Он уже несколько минут внимательно изучал окрестности, залитые лунным светом.

Каждому, кто умел читать следы, было видно, что всадник приехал с северо-востока и не спешился перед рельсами.

Это не он разобрал рельсы. Во всяком случае, на этот раз. Но если бы его схватили и установили его личность, то любой шериф воскликнул бы: «Ага! Наконец-то ты попался, голубчик!» Дровосек, разбойник, убийца, вор, золотоискатель, спекулянт и мошенник, разведчик во время Гражданской войны, разведчик в службе охраны железнодорожной компании – да, это был Рыжий Джим, или Красный Лис, как его часто называли, человек, перепробовавший все способы разбогатеть, но так и не добившийся своего. Каждый раз, казалось бы, верная добыча ускользала у него из-под носа, а авантюра, на которую он сделал главную ставку, пока не принесла желаемого результата.

Полтора года он провел далеко от Платта, и теперь ему нужно было оценить обстановку в этих краях.

Что это еще за свинство? Кому взбрело в голову разобрать рельсы? Джим не любил, когда кто-то без его ведома хозяйничал в его «владениях», которые он был намерен снова взять под контроль. Он решил разобраться в этих загадочных происшествиях на «Юнион Пасифик», поэтому и уехал на неделю из фактории Беззубого Бена.

Долго оставаться вблизи железнодорожного полотна ему с его прошлым было опасно, а ограбить поезд в одиночку он не мог. Если бы ему удалось отыскать своих старых дружков, все было бы гораздо проще. Но из членов его прежней банды, которым он велел собраться у Беззубого Бена, явилась лишь половина, так что от разбоя на железной дороге ему пришлось отказаться. Зато он мог теперь все же довести до конца дело всей своей жизни. Десять лет он охотился за золотом. Пришло время пойти ва-банк. Иначе хоть вешайся. Жизнь нищего бродяги ему осточертела, он был сыт ею по горло и теперь не побоится никакого риска, чтобы достичь цели.

И все же Джим хотел выяснить, кто здесь разбирал рельсы.

Он поскакал в прерию, на северо-запад, выбрал холм, с которого мог наблюдать за поездом даже в темноте, лег на припорошенную снегом траву и сунул в рот холодную трубку. Вся эта история его даже забавляла: ему было интересно, что происходило у поезда. Там только что закончили ремонт полотна. Повреждение, судя по всему, было несущественным. Тем временем несколько человек из поездной бригады прошли вперед и нашли еще два повреждения пути примерно в миле одно от другого. У последнего Джим только что и стоял. Он слышал стук кувалды. Все происходило в полном спокойствии. Никто не обстреливал поезд, не видно было никаких бандитов. Нарушены были лишь расписание движения и покой пассажиров.

«Черт побери! – с досадой подумал Джим. – Сейчас бы парочку надежных парней, и можно было бы неплохо поживиться!»

И вдруг его словно пронзила молния; он похолодел от ужаса: на его плечо легла чья-то рука. Он машинально схватился за кобуру, вскочил на ноги. Перед ним стоял индеец огромного роста.

– Мой бледнолицый брат Джим может снова положить свое оружие в кобуру, – произнес тот. – Я решил попытаться повторить шутку моего сына, который однажды незаметно вытащил револьвер из моей кобуры. Оказывается, я тоже еще кое-что могу.

Джим ошарашенно покачал головой:

– Проклятье! Топ!.. Это ты?

Он снова опустился на траву. Маттотаупа лег рядом с ним.

– Топ! Ну, о том, откуда ты вдруг взялся, мы поговорим после. Сначала скажи мне: ты не знаешь, кто разобрал рельсы?

– Хау, я знаю это.

– А ты не хочешь сказать мне, кто это сделал?

– Почему бы и нет? Из всех белых людей только тебе я готов открыть этот секрет. Ты тоже можешь рассказать мне после, как попал сюда.

– Шутки в сторону. Чья это работа?

– Моя.

– Твоя?

– Хау.

– А зачем?

– Ради удовольствия.

– Ради удовольствия! Узнаю́ Топа! А чем ты живешь?

– Охотой. Как всегда, с тех пор как научился натягивать тетиву. Огненной водой. Как всегда, с тех пор как познакомился с тобой.

– Да ты, я смотрю, стал заправским остряком, Топ. Где ты живешь?

– Летом в прерии, зимой в лесу. Иногда, когда мне приходит охота выпить бренди, – в фактории.

– Ты с ума сошел?

– Возможно. А что делаешь ты, мой бледнолицый брат?

– Небо копчу. Так же, как и ты. И больше ничего. В самом деле. Можешь пройти по моим следам и сам убедиться. Долго торчал на востоке. Но там тоже нечего ловить… Как Харри? Жив?

– Да.

– А где он?

– Где-то в Черных холмах.

– И что он там делает?

– Охотится на золотоискателей и убивает их.

– Что ж, тоже неплохое занятие для молодого человека. Ему ведь, кажется, скоро исполнится двадцать два года. Столько же было и мне, когда я десять лет назад познакомился с вами. Да, вот уж действительно – жизнь, исполненная глубокого смысла!

Рыжий Джим сердито сплюнул.

Поезд вдали медленно тронулся, проехал пару сотен метров и снова остановился.

– Бьюсь об заклад, что мы с тобой вдвоем вполне могли бы освободить всех пассажиров от их кошельков.

– Возможно. Но зачем?

– Зачем!.. Топ, ты меня когда-нибудь с ума сведешь такими вопросами! Зачем? Угадай с трех раз!.. Ты что, вообще больше не видишься с Харри? – спросил Джим после паузы.

– Время от времени.

– Где и когда вы договорились встретиться в следующий раз?

– У блокгауза Беззубого Бена, как только луна дважды изменит свой лик.

– Значит, через два месяца… Хм. Ну что ж, подождем. А что мы будем делать до того?

– Мы? Ты решил остаться со мной, Джим?

– А может, тебе остаться со мной?

– А где ты живешь?

– Везде и нигде. Но сейчас здесь, в прерии, без крыши над головой, как-то неуютно. У тебя еще нет ревматизма?

– Нет.

– А у меня уже начинается. – Рыжий Джим сделал глоток из фляжки и потом протянул ее Маттотаупе. – На, промочи горло! Это из запасов Беззубого Бена.

Маттотаупа, видимо, решил промочить горло как следует.

– Стой, стой! – остановил его Рыжий Джим. – Оставь и мне глоток, чтобы я мог выпить за нашу встречу! А продолжим в блокгаузе Беззубого Бена…

– Мэри там больше нет, – сообщил Маттотаупа.

– Да-да, ушла, я знаю. И Дженни тоже. Бену теперь снова приходится хозяйничать самому. Но пару старых приятелей мы у него наверняка встретим. Ты же все равно через два месяца собирался туда.

– Не в блокгауз Бена. Мы хотели встретиться неподалеку.

– Какая разница! В блокгаузе теплее, чем здесь.

Поезд опять тронулся. Свисток локомотива разнесся на много миль в округе.

– Ну и шуму от них! – проворчал Рыжий Джим. – Ведут себя так, как будто прерия уже принадлежит им. Но до этого еще далеко. Хотя они и собираются пригнать сюда побольше военных.

– Против кого?

– Против твоих краснокожих братьев. Их скоро всех погонят в резервацию.

Когда рассвело, Рыжий Джим и Маттотаупа наконец смогли рассмотреть друг друга как следует. Они не виделись несколько лет.

– А ты постарел, приятель! – сказал Джим, а про себя подумал: «Похоже, он временами пил как сапожник». – Харри все еще недоволен, что ты пьешь бренди?

– Все еще недоволен.

– Поехали к Бену, пока там нет Харри!