Летнее тепло сменило прохладную свежесть весны, и все мысли черноногих устремились к предстоящему важному событию – жертве Солнцу. В стойбище прибыл посланник верховных вождей сиксиков с вестью о том, что переговоры с дакота и ассинибойнами прошли благополучно и было заключено перемирие на восемь дней и ночей. Встреча должна состояться в прерии между Миссури и рекой Желтых Камней, где произошло немало сражений, поскольку на эту местность претендовало несколько племен.

Весенняя охота оказалась удачной, и теперь сиксики могли позволить себе отвести больше времени для праздника, который должен был состояться до начала осенней охоты, чтобы представители племен успели заблаговременно вернуться к своим вигвамам.

Роду, возглавляемому вождем Горящей Водой, предстояло решить, все ли отправятся на праздник или только избранные воины. Но поскольку оба молодых воина, которым выпала честь принести жертву Солнцу, были из этого рода, совет старейшин решил, что на праздник пойдут все.

Радость предвкушения праздника усилилась, когда черноногие разобрали вигвамы и тронулись в путь. Главной заботой была переправа через бурную Миссури. Рогатый Камень хорошо помнил, как еще мальчиком плыл через эту реку на своем верном Чалом. Правда, сейчас, летом, уровень воды в реках и ручьях понизился, а сиксики хорошо знали Миссури и без труда нашли брод в ее верховьях. Женщины соорудили круглые лодки из бизоньих шкур и толстых ивовых веток, приводимые в движение короткими веслами и управляемые плывущими рядом воинами и мальчиками. У мужчин тоже хватало работы. Но от забот, связанных с переправой мустангов, их, к счастью, освободил буланый жеребец. Он привел табун к самому удобному месту брода, ринулся в воду, и все лошади благополучно переправились на другой берег вслед за вожаком. На берегу он принялся скакать вокруг табуна, не давая лошадям разбегаться и явно гордясь своей ролью умного, отважного и надежного вожака. Вслед за табуном реку переплыли собаки. Выбравшись на сушу, они дружно отряхнули воду с шерсти и стали радостно носиться вокруг.

Преодолев главное препятствие, сиксики бодро двинулись дальше и в числе первых прибыли на место – в прерию, расположенную между Миссури и рекой Желтых Камней, у подножия Скалистых гор. Местом встречи была выбрана долина полноводного ручья, питаемого горными источниками. Женщины установили вигвамы.

Приближался день начала праздника. Прибывали представители и других родов сиксиков, дакота и ассинибойнов и даже верховные вожди. Долина кишела вигвамами, людьми, лошадьми и собаками. Дети играли в мяч, молодые воины развлекались «песней стрел», выпуская одновременно из множества луков стрелы, производившие вместе с тетивами мелодичные звуки.

Наконец вожди и шаманы огласили порядок проведения праздника. Толпы людей в праздничных одеждах – впереди воины и юноши, чуть поодаль женщины и дети – с большим вниманием и интересом выслушали глашатаев. Горный Гром и Рогатый Камень стояли вместе в самом первом ряду. Оба были одеты в украшенные вышивкой куртки, на шее у Рогатого Камня висело ожерелье из медвежьих когтей и зубов, вокруг бедер – пояс с вышивкой из вампума. На затылке из-за налобной повязки из змеиной шкуры торчали хвостовые перья орла, которые подарил ему молодой апсароке. Многие украдкой поглядывали на двух юношей, которым предстояло принести жертву Солнцу.

Порядок проведения праздника, объявленный вождями и шаманами, выглядел так:

Первый день – состязания мальчиков: бег наперегонки и игра в мяч.

Второй день – состязания подростков: стрельба из лука и скачки.

Третий день – состязания молодых воинов: бег наперегонки, скачки, стрельба из лука и игра в мяч.

Четвертый день – игры девушек.

Пятый день – живые картины из истории племен.

Шестой день – отдых.

Седьмой день – жертва Солнцу.

Восьмой день – отправление в обратный путь.

Горный Гром и Рогатый Камень, выслушав глашатая, отправились в вигвам. Светило по-утреннему яркое солнце. Погода не располагала сидеть в полутемном вигваме. Кроме них, внутри никого и не было; даже бабушка куда-то ушла. Но черная собака, лежавшая на солнце перед входом со своими щенками, похожими на волчат, не пустила бы никого из чужих в жилище своих хозяев. Как и буланый с гнедым, стоявшие на привязи перед вигвамом.

Братья сели у очага.

– Ты видел их? – спросил Горный Гром.

– Кого?

– Тачунку-Витко и Татанку-Йотанку.

– Да, я видел их.

– Воины сиксиков, ассинибойнов и дакота покажут живые картины из истории племен.

– Я слышал.

Живые картины из истории племен были одной из излюбленных игр индейцев, в которой участники важных исторических событий разыгрывали их перед зрителями, как в театре.

– Ты уже знаешь, какие сражения будут показаны?

– Нет.

– А я знаю. Они покажут битву Тачунки-Витко, его пленение и бегство. Значит, и тебе придется принять участие в игре. Ты дашь винтовку Тачунке-Витко, когда он будет стоять у столба.

– Тачунка-Витко сражался с Маттотаупой. Маттотаупы здесь нет.

– Его здесь нет, значит тебе, Рогатый Камень, придется сыграть роль твоего отца. Хитрую уловку Маттотаупы с переодеванием в бизонов, с помощью которой он одурачил ассинибойнов, тоже нужно показать, и это тоже придется сделать тебе!

– Не слишком ли многого вы от меня хотите?

– Да, скучать тебе, пожалуй, будет некогда.

– Но мне все это не по душе. Кто предложил это вождям и старейшинам?

Горный Гром помедлил с ответом.

– Мудрый Змей, – произнес он наконец. – Ассинибойны и Тачунка-Витко согласны. Люди станут уважать тебя еще больше, если подвиги твоего отца прославят тебя перед представителями всех племен и перед их верховными вождями.

– А зачем Мудрому Змею вдруг так захотелось повысить мой авторитет?

– В тебе говорит недоверие.

– Да. Мне пришлось рано научиться не доверять людям. У тебя не было в этом нужды.

– Я не доверяю только врагам, но не своим братьям.

– Братьям! Я твой побратим, и я – воин. Но разве я – сиксик?

– Еще нет. Но думаю, после праздника ты им станешь.

– У тебя доброе сердце. И ты мой брат. Но ты, возможно, ошибаешься.

Горный Гром долго смотрел на него внимательным озабоченным взглядом.

Вечером Рогатый Камень один ускакал из лагеря в луга, сел на траву и задумался, глядя на закат и жуя сорванный стебелек, как делал это в детстве, до того как научился курить. Издалека доносился шум лагеря. Рогатый Камень думал о том, что сообщил ему Горный Гром. И чем дольше он об этом думал, тем быстрее росло в нем недовольство решением вождей, но как добиться его отмены, он не знал. Все будут говорить о том, что Харка Твердый Камень, Ночное Око, Убивший Волка, воин по имени Рогатый Камень, – сын Маттотаупы. Теперь, по прошествии более чем года после их последней встречи, он даже представить себе не мог, где сейчас находился отец. А что, если Мудрый Змей узнал о Маттотаупе что-то дурное, когда был у Старого Абрахама?

Рогатый Камень долго сидел среди лугов. Закат давно догорел, зажглись звезды. Буланый, досыта наевшись травы, стоял рядом с хозяином и смотрел в светлый сумрак летней ночи, словно тоже предавался мечтам или раздумьям. Что-то промелькнуло по лугу. Решив, что это волк, Рогатый Камень схватился было за лук, но потом узнал уже подросшего черного щенка, который все больше привыкал к нему, в то время как остальные собаки жили, как волки, в стае. Щенок подбежал, лег на траву рядом с буланым и принялся вылизывать лапы.

Над прерией реял легкий ветер и охлаждал нагревшуюся за день землю. Рогатый Камень еще раз прокрутил в памяти порядок проведения праздника. В первые два дня ему было нечего делать, кроме как смотреть. В третий день он, возможно, победит в беге наперегонки и уж без всякого сомнения – в скачках среди молодых воинов. В стрельбе из лука он тоже не ударит в грязь лицом. Потом – игра в мяч, команда на команду. Он еще мальчиком очень неплохо играл в эту игру, хоть и не так ловко и проворно, как Молодая Антилопа. В четвертый день Ситопанаки примет участие в танце девушек. Обычно они встают в круг и по очереди называют свое имя. Молодые воины могут делать шутливые замечания в их адрес, добрые или злые. Девушки отвечают на похвалы, упреки или даже обвинения, и тот юноша, чьи слова оказываются несправедливыми или лживыми, с позором удаляется. Ситопанаки могла не опасаться злых языков.

На следующий день были назначены «живые картины».

Отправляясь вместе с сиксиками на праздник, Рогатый Камень думал лишь о жертве Солнцу. Теперь же мысли об этом уступили место другим заботам.

«Живые картины из истории племен»! Он должен был изображать сражение с Тачункой-Витко, и тот согласился на это. Рогатый Камень мысленно перенесся в свою прежнюю жизнь, когда он служил у белых людей разведчиком, вспомнил битву с дакота, возглавляемыми вождем Тачункой-Витко, в которой он сознательно уклонился от поединка с ним. Тачунка-Витко мог истолковать это как трусость. И, несмотря на это, изъявил желание вместе с ним участвовать в игре…

Пока Рогатый Камень предавался в ночной прерии тягостным размышлениям, в лагере тоже кое-кто не спал. Давно уснули возбужденные мальчики, которым завтра предстояло на глазах у воинов и вождей участвовать в состязаниях. Девушки, вдоволь наболтавшись с подругами, задремали рядом со своими матерями и бабушками. Вожди и старейшины закончили свои совещания, шаманы свои разговоры с духами; смолкли барабаны в Священных вигвамах. Каждый направился к своему ложу. Дозорные зорко всматривались во тьму. Вокруг царили покой и тишина.

Только в одном вигваме не сомкнулась пара бессонных глаз.

Этот большой и украшенный пестрыми символами, но в сравнении с жилищами верховных вождей довольно скромный вигвам стоял на южной стороне лагеря, где обосновались дакота. Среди символов было изображение флейты. На высоком шесте перед входом висело множество внушительных трофеев. Это был вигвам Чотанки, уже немолодого, всеми уважаемого воина из рода Сыновей Большой Медведицы. Он взял с собой на праздник жену, сына, юного воина по имени Острие Копья, с женой и Уинону, дочь Маттотаупы. Ему велел сделать это Татанка-Йотанка.

Уинона лежала без сна на шкурах. Целый день она старалась никому не попадаться на глаза. Стоя в самых дальних рядах, с женщинами, она слушала глашатая и сквозь толщу толпы вдруг увидела на противоположной стороне брата. Она на мгновение закрыла глаза – а может, у нее просто потемнело в глазах, – но, снова открыв их, она убедилась, что это не видение. Этот юноша, стоявший среди сиксиков, и в самом деле был ее брат Харка Твердый Камень, Ночное Око, Убивший Волка, Охотник на Медведей, сын Маттотаупы. Когда она видела его в последний раз, ему было двенадцать лет. Они тогда с Белой Розой сидели у Конского ручья, и брат по велению изгнанного из рода отца подкрался к ним, чтобы предупредить о нападении пауни. Сообщив им об опасности, он в ту же минуту снова исчез. С тех пор она его больше не видела. Потом она еще слышала выстрелы, которыми они с отцом защищали Сыновей Большой Медведицы. Это было восемь лет назад. Несмотря на самоотверженную помощь Маттотаупы в битве с пауни, старейшины не позволили ему вернуться к своим братьям и тем самым положили начало смертельной вражде между ним и его родом. За годы изгнания Харка вырос и возмужал. Высокий, стройный и исполненный достоинства, стоял он среди воинов. На шее у него было ожерелье из когтей и зубов серого медведя. Уинона не знала, какое имя он носил теперь, став воином. Но когда глашатай объявил, что на седьмой день два молодых воина примут участие в Танце Солнца, девушки, стоявшие рядом с ней, зашептали, что этими избранниками стали Горный Гром и Рогатый Камень и что оба они стоят в первом ряду; Рогатый Камень – тот, что с ожерельем из медвежьих когтей и зубов, в поясе из вампума и с орлиными перьями на голове.

Уинона не знала, заметил ли он ее. Это было маловероятно. Он не обращал внимания на толпу. Сначала они с Горным Громом пошли в свой вигвам, потом она видела, как он наблюдал за игрой мальчиков и наконец ускакал в прерию. Что за удивительный конь у него был! Мужчины и юноши увлеченно обсуждали этого коня и говорили, что это не простой мустанг, а волшебный. Конечно же, на этом коне он станет победителем в скачках, ведь противостоять духам никто не может.

Вечером Уинона вместе с женой Острия Копья прогулялась вокруг лагеря и видела следы буланого, ведущие в прерию. Из вигвама Острия Копья был виден вигвам, в котором жил ее брат. Она долго не спала, глядя на жилище брата. Брат не возвращался. Наконец она легла на свое ложе, чтобы не привлекать к себе внимания остальных. Потом, так и не дождавшись топота копыт, встала, подошла к выходу и посмотрела в щель. Буланый еще не был привязан перед входом в вигвам.

В ней мучительно зрело одно решение. Прошедшие годы были для нее очень тяжелыми. Она вспомнила отца во время его последнего, тайного появления в стойбище, его торопливый и бесполезный разговор с матерью, потом увидела его связанным по приказу Тачунки-Витко. Вспомнила о том, как Унчида сообщила о смерти Харпстенны, и о том, как она посмотрела в глаза Харке и поняла, что это он убил брата. Вспомнила, как все это потом подтвердил Черная Кожа, Курчавые Волосы. И теперь, сравнив прежний образ Харки, запечатлевшийся в ее памяти со дня расставания, с его гордым и неприступным видом, поразившим ее вчера, она не выдержала, тихо встала, оделась и вышла из вигвама.

Ночь была прохладной, хотя целый день жарко светило солнце. Ветер играл трофеями на шесте. Уинона не подозревала, что за ней наблюдают. Она знала, что не должна делать того, что задумала, но была готова принять любые последствия своего поступка, потому что жизнь давно уже опостылела ей. Ее хотел взять в свой вигвам Шонка, давнишний враг Харки, чтобы унижать ее. Она решительно отказалась стать его женой. Ее любви добивался Четан, который, став воином, получил имя Четансапа – Черный Сокол. Но она не любила его, и он женился на другой, похитив ее из племени понка. Уинона жила с Унчидой, в вигваме без воина, на подаяния других вигвамов, не став ничьей женой, хотя это было уже ее семнадцатое лето. Молчаливая, гордая и печальная – такой ее знали Сыновья Большой Медведицы. Свои мысли и чувства она могла доверить только Унчиде.

Уиноне показалось странным, что Чотанка взял ее с собой в долгое путешествие на Великий Праздник. Из вигвамов Сыновей Большой Медведицы на него отправились только два – Чотанки и Шонки. Шонка, который был на четыре года старше Харки, став воином, получил имя Шонкавакон, но почти все по-прежнему называли его Шонкой, хотя это его огорчало. Шонку послал на праздник шаман Сыновей Большой Медведицы Хавандшита, враг Маттотаупы. Шонка жил со своей матерью и женой Белой Розой. Кроме того, на праздник приехал и старший сын Старой Антилопы, воина, которого убил Маттотаупа.

С тех пор как Белая Роза стала женой Шонки, у Уиноны больше не было подруги.

Уинона, не скрываясь, пошла через весь лагерь в прерию. Она отыскала следы буланого, которые видела еще вечером, и попыталась пойти по ним. Она не знала, далеко ли ускакал ее брат. Но ей были известны его детские привычки. Когда брат был чем-то озабочен и хотел спокойно подумать, он уединялся, садился на каком-нибудь холме, откуда все мог видеть, и жевал стебель травы. Если Харка Твердый Камень, Ночное Око, которого они здесь называют Рогатым Камнем, сейчас где-нибудь поблизости, он сам заметит свою сестру в ночной прерии еще раньше, чем она его. Уинона ждала, что он вот-вот внезапно появится перед ней. Да, она надеялась на это. Но с каждым шагом ее надежда становилась все слабее, а желание увидеть брата все настойчивей. В конце концов она потеряла в темноте след буланого и растерянно остановилась. Сердце ее тревожно билось, руки были холодными и влажными. Несколько раз она уже готова была позвать Харку, но так и не решилась.

Наконец она подала ему знак, которому они вместе научились еще детьми, – завыла койотом. Если слух у Харки остался таким же острым, как раньше, он должен будет заметить, что это не койот, а человек.

Но может, он вовсе не желает видеть свою сестру и говорить с ней?

Да, скорее всего, он не захочет говорить с ней после всего, что случилось.

Уинона не стала подавать условный знак еще раз. Губы ее дрожали. Но она не плакала. В последний раз она плакала, когда ее брат тайно последовал за отцом в изгнание.

Она уже почти смирилась с тем, что ее затея оказалась напрасной, но не решалась пока возвратиться в лагерь и продолжала неподвижно стоять, хотя все мысли у нее в голове словно погасли.

И вдруг произошло то, на что она уже не надеялась: перед ней стоял ее брат – на голову выше ее.

– Что ты ищешь? – спросил он на языке дакота, и, хотя в последний раз она слышала его голос много лет назад, когда он был еще мальчиком, она сразу узнала его.

– Я ищу тебя.

Харка молчал.

– Кто тебя послал? – спросил он наконец уже совсем другим, враждебным тоном.

Лицо ее словно стянуло холодом.

– Никто, – ответила она надменно.

– Чего тебе от меня надо? Я убил нашего брата Харпстенну, ты должна была узнать это от Черной Кожи.

Уинона ответила не сразу. Она собиралась с силами. Время шло. Брат стоял в такой позе, словно не собирался затягивать эту встречу и уже готов был уйти.

– Ты хочешь, чтобы я ушла… – произнесла она наконец с трудом, преодолевая боль, потому что в горле у нее застрял стальной комок. – Не забывай, что мы – дети одного отца и одной матери. Я ухожу.

Она резко повернулась и бросилась прочь, словно спасаясь от погони.

Вернувшись в вигвам, она легла на свое ложе и прижала ладони к лицу. Открытый рот ее застыл в безмолвном крике.

Рогатый Камень не вернулся и к утру. Горный Гром проснулся, но еще не встал, а молча наблюдал за сестрой. Ситопанаки давно уже была на ногах, поднявшись еще раньше, чем обычно. Она разожгла хворост в очаге. В свете огня Горный Гром увидел ее лицо. За ночь оно очень изменилось. В нем появилось что-то новое, но что именно, Горный Гром никак не мог понять. Боль? Тоска? Горесть? Уязвленная гордость? Так как все остальные еще спали, Горный Гром бесшумно встал и подошел к очагу. Заметив, что Рогатого Камня нет в вигваме, он выглянул наружу: буланого мустанга тоже не было. Повернувшись, он встретился глазами с сестрой и понял, чем заняты ее мысли.

– У Рогатого Камня много своих дорог, – сказал он с улыбкой.

– На которых он встречает дакотских девушек… – многозначительно пробормотала Ситопанаки.

Проснулся вождь Горящая Вода. Слышал ли он последние слова дочери, было неясно. Ситопанаки отвернулась от брата и выскользнула из вигвама, чтобы принести воды. Горный Гром проводил ее взглядом и, дождавшись, когда она вернется, еще раз пристально всмотрелся в ее узкое, строгое лицо. Он понял, что сестра страдает, и ему самому стало больно. Как же так? За что? Ведь он в последний год почти не сомневался, что его брат Рогатый Камень, которого она любила, однажды приведет ее в свой вигвам. Снаружи послышался топот копыт. Это был буланый. Всадник остановил коня перед вигвамом, привязал его и вошел внутрь. В его поведении и выражении лица не было ничего необычного. Он, как всегда, подсел к огню и вместе с другими мужчинами принялся за приготовленный женщинами завтрак.

Вскоре в лагере воцарилось всеобщее веселье. Азарт мальчиков, состязавшихся в беге и игре в мяч, увлек даже юношей и молодых мужчин. К полудню состязания мальчиков закончились, и упражнения начали взрослые. Были установлены две палатки. Игроки в мяч старались ясеневыми палками с загнутыми концами загнать маленький жесткий кожаный мяч, набитый конским волосом, в палатку противника. Одну команду возглавил Горный Гром. Рогатый Камень отказался принять участие в игре, поскольку уже много лет не брал в руки клюшку. Но Горный Гром упорно хотел вовлечь брата в игру и горячо уговаривал его.

– Или ты хочешь играть в другой команде? – неожиданно спросил он.

Рогатый Камень насторожился. Ему показалось, что он слышит в словах друга какие-то непривычные нотки. Подумав немного, он ответил с едва уловимым раздражением:

– Пользы вам от меня в этой игре будет не много, но, если тебе так хочется, я не стану противиться.

Игра началась, Рогатый Камень быстро вспомнил, казалось бы, утраченные навыки и оказался надежным партнером, ловко управлявшимся с мячом. Чем дольше молодые воины гонялись за мячом, тем азартней становилась игра. Зрителей собиралось все больше и больше. Они подбадривали игроков криками. Вдруг среди них Рогатый Камень увидел Острие Копья и Шонку. Его манера игры сразу изменилась. Он стал играть жестче, еще стремительнее и, подмечая каждый промах, каждую ошибку своих товарищей, осуждающе поджимал губы. Это не укрылось от Горного Грома. Но он не находил этому объяснения и только молча удивлялся. В какой-то момент Рогатый Камень отнял мяч и у него самого и ловким ударом необыкновенной силы загнал его в палатку противника. Грянул хор восхищенных возгласов.

– Ты не хочешь в следующей игре возглавить команду? – приветливо спросил друга Горный Гром.

– Нет уж, только не я! – несколько язвительно ответил тот.

Горный Гром покачал головой. Рогатый Камень подыскал себе замену и покинул поле сражения.

На следующий день состязались подростки. Рогатый Камень теперь знал, с кем он не желал еще раз встретиться, и старался затеряться в толпе зрителей, чтобы не столкнуться со своими старыми друзьями и врагами. А еще он теперь больше времени проводил в вигваме, чем другие, как будто состязания его мало интересовали.

Вождь Горящая Вода попросил его на следующий день во время состязания молодых воинов в стрельбе воспользоваться костяным луком, из которого Маттотаупа стрелял в солнце. Рогатый Камень не мог отказать ему в этой просьбе, но, судя по всему, был от нее не в восторге. Он взял лук, сказал, что должен поупражняться с ним, чтобы завтра успешно поразить цель, повесил его через плечо и ускакал на сивой кобыле в прерию. Через несколько часов он вернулся в лагерь.

Вечером Рогатого Камня позвали к вождю дакота-оглала Тачунке-Витко. Приглашение принес в вигвам Горящей Воды посыльный. Тачунка-Витко хотел обсудить с сыном Маттотаупы план игры в «живые картины». Горящая Вода, в свою очередь, не мог пренебречь просьбой такого почетного гостя и попросил Рогатого Камня отправиться к Тачунке-Витко. Молодой воин пошел вместе с посыльным к вождю дакота.

В большом и богатом вигваме вождя он увидел не только Тачунку-Витко, но и Татанку-Йотанку, самого влиятельного шамана дакота, которого не видел со дня изгнания Маттотаупы, и верховного вождя по имени Махпия-Лута, Красное Облако. Как только он вошел в вигвам, посыльный тотчас же удалился. Хозяин и его знатные гости сидели у огня и курили. Молодой воин остановился у входа. Татанка-Йотанка жестом пригласил его сесть. Рогатый Камень сел и достал свою трубку. Тачунка-Витко предложил ему табак. Некоторое время царило молчание. Все курили.

Татанка-Йотанка уже достиг среднего возраста, когда несколько лет не очень заметно меняют внешность человека. Строгость и значительность его облика, его пламенная воля говорили сами за себя. Еще больше, чем великий шаман, Рогатого Камня поразил Тачунку-Витко. Этот вождь был всего на шесть или семь лет старше его самого, но сдержанность и не по годам мудрый лик придавали ему величие.

Наконец трубки были выкурены.

– Как звучит твое имя воина? – спросил Татанка-Йотанка.

– Рогатый Камень.

– Так тебя называют сиксики.

– Хау.

– Ты знаешь, что мы будем изображать в «живых картинах»?

– Я знаю, что объявил глашатай, и я знаю, что вожди хотят видеть меня не только в роли Харки, но и в роли Маттотаупы.

Верховные вожди и шаман переглянулись, и Рогатому Камню показалось, что они удивлены или не верят ему.

– Ты не будешь изображать Маттотаупу, – произнес Татанка-Йотанка после долгой паузы. – Разве ты этого еще не слышал?

– Нет.

– Значит, ты услышишь от нас то, о чем умолчали вожди сиксиков. Твой отец здесь, в лагере.

Харка Твердый Камень, называемый Рогатым Камнем, похолодел от ужаса и всячески старался скрыть это.

– Твой отец Маттотаупа, – продолжал Тачунка-Витко, – пришел в вигвамы верховных вождей сиксиков и хочет принять участие в игре «живых картин». Черноногие приняли его у себя. Они считают земли, на которых мы сейчас собрались на праздник, своими охотничьими угодьями. Мы же утверждаем, что это земли дакота. Маттотаупе запрещено ступать на нашу землю. Сиксики знают это, я сам сказал им об этом. А ты еще мальчиком слышал мои слова. Тем самым сиксики нарушили мир, заключенный на время праздника. Мы не хотим проливать кровь во время праздника, но, когда мы отправимся назад, к нашим стойбищам, сиксики должны будут позаботиться о том, чтобы Маттотаупа покинул наши земли, иначе мы поднимем топор войны. Ты понял меня?

– Я понял тебя, Тачунка-Витко.

– Похоже, сиксики все еще обращаются с тобой как с мальчиком, хотя ты уже стал воином. Я видел тебя на юге, у тропы Огненного Коня, в битве, и вызвал тебя на поединок. Почему ты не принял мой вызов?

– Я не хотел.

– Знаешь ли ты теперь, чего хочешь?

– Я не боюсь тебя, Тачунка-Витко! – воскликнул Рогатый Камень, поддавшись внезапному приступу гнева. – Когда закончится праздник, я готов сразиться с тобой.

– Думай, прежде чем говорить. Когда праздник закончится, ты после Танца Солнца будешь лежать на шкурах и залечивать раны. У меня не будет времени ждать, пока ты снова встанешь на ноги.

Рогатому Камню нечего было возразить на эти слова, но поражение, которое он потерпел уже сейчас из-за своей горячности, так болезненно отозвалось в его душе, что кровь отхлынула у него от лица.

– Тебе еще о многом надо подумать как следует, – продолжал Тачунка-Витко. – Когда ты в своих мыслях достигнешь самого дна и поймешь, что твой отец виновен, – тогда приходи в наши вигвамы.

– Мне не остается ничего другого, как покинуть твой вигвам, – ледяным тоном ответил Рогатый Камень. – Мир можно нарушить не только делами, но и словами.

Он встал и, не прощаясь, вышел из вигвама. Стремительным шагом он вернулся в жилище Горящей Воды и, войдя, увидел в неверном свете огня гостя, который пришел, пока он отсутствовал. Это был индеец очень высокого роста с проседью в черных волосах.

Рогатый Камень застыл у входа. Гость обернулся. Лицо его было изборождено глубокими морщинами, глаза пусты, уголки рта опущены, но широкие плечи выдавали недюжинную силу. Они сразу узнали друг друга. Рядом с Маттотаупой у огня сидели Горящая Вода и Горный Гром.

– Итак, сын мой, ты вернулся из вигвама Тачунки-Витко… – произнес Маттотаупа таким знакомым, но непривычно хрипловатым голосом. – Ты уже слышал, что я стал причиной раздора и нарушения перемирия?

– Да.

– Ты вернулся очень быстро! Тачунка-Витко не захотел продлить твое пребывание в своем вигваме?

– Нет.

– Послезавтра он увидит меня, этот злобный койот. Я с радостью жду этой встречи. – Маттотаупа неподвижным взглядом смотрел в огонь, словно заметил в пламени что-то невидимое для других. Потом снова повернулся к Рогатому Камню. – Ты хороший сын. Знаешь ли ты это?

Молодой воин молчал.

– Да, да, хороший сын. Ты знал, что для меня лучше сражаться с врагами, чем осесть на покой в вигвамах сиксиков. Поэтому ты не сообщил мне, что я могу вернуться, не опасаясь за свою жизнь. Верно?

Рогатый Камень молчал.

– Но я сам узнал об этом. Ты же знаешь – от меня ничего нельзя утаить.

Рогатый Камень молчал.

– Время покажет, – произнес Маттотаупа и еще раз набил свою трубку привезенным с собой настоящим табаком.

Горящая Вода предложил молодому воину садиться. Тот, тяжело ступая непослушными ногами, сделал несколько шагов и медленно сел к очагу.

Маттотаупа вдруг встал.

– Меня ждет верховный вождь сиксиков, – сказал он Горящей Воде. – Я буду жить в его вигваме.

Он простился и вышел.

Горящая Вода пытливо посмотрел на Рогатого Камня, но ни о чем его не спросил, а велел погасить огонь в очаге в знак того, что пора спать.

На следующий день Горный Гром ни на шаг не отходил от своего друга, ни словом, однако, не упоминая о событиях вчерашнего вечера. Они вместе выкупались в ручье, вернулись в лагерь и начали готовиться к состязаниям молодых воинов, в которых им предстояло принять участие.

Одиночные соревнования, бег, скачки и стрельба были назначены на утро, игра в мяч должна была состояться после полудня.

Сначала прошли отборочные состязания по бегу внутри отдельных родов. Горный Гром и Рогатый Камень попали в группу, которая должна была представлять сиксиков в межплеменных соревнованиях. В числе дакота, с которыми им предстояло соперничать на последнем и решительном этапе, был Сын Антилопы. Рогатый Камень наблюдал за ним во время отборочных соревнований и понял, что их ждет тяжелая борьба. В беге Сыну Антилопы не было равных. В детстве они с ним часто вместе бегали наперегонки. «Семья Антилоп» в нескольких поколениях держала первенство по быстроте среди Сыновей Большой Медведицы.

– Мы ни в коем случае не должны допустить, чтобы Сын Антилопы оторвался от нас, – сказал Рогатый Камень своему другу. – Если он вырвется вперед, мы его уже не догоним.

– Я так быстро бегать не могу, как этот дакота, – признался Горный Гром.

– Я тоже. Но мы еще посмотрим, кто из нас сегодня окажется быстрее.

Двенадцать молодых воинов – по четыре из трех больших племен – вышли на старт. Судьи тоже представляли три племени. После сигнала Рогатый Камень сразу же «повис на хвосте» у своего опасного соперника. Правда, это стоило ему неимоверных усилий. Сын Антилопы разгадал намерение своего соперника и сразу же помчался на пределе своих возможностей. Он хотел как можно скорее оторваться от остальных участников забега. Через несколько секунд они с Рогатым Камнем вырвались далеко вперед. Кроме давнишнего соперничества в беге, ими руководили и другие чувства. Старая Антилопа, отец Сына Антилопы, когда-то жестоко оскорбил Маттотаупу и не позволил ему вернуться к родным вигвамам. За это Маттотаупа убил его. Теперь их сыновья, встретившись в мирном соревновании, хоть и соблюдали правила и внешне вели себя вполне миролюбиво, но были исполнены непримиримой вражды.

Утро только началось, и, хотя воздух в разгар лета успевал нагреться уже в ранние часы, солнце пока еще не пекло. Места для бега на длинные расстояния хватало – вокруг расстилалась ровная, поросшая травой земля. Участникам состязания нужно было дважды пробежать пять километров по прямой линии – вперед и обратно. У финиша, который был одновременно и стартом, стояли судьи. Слева и справа от «беговой дорожки» толпились зрители – вожди, шаманы, воины, юноши, женщины и дети. Десять тысяч метров считались у молодых воинов короткой дистанцией, на которой они могли бежать со всей быстротой. Зрители подбадривали бегунов криками, и, когда борьба за первенство разгорелась между двумя главными претендентами на победу – Сыном Антилопы и Рогатым Камнем, – воины и юноши пришли в полный восторг. По скорости бегуны уже не уступали мустангам. Они не бежали, а летели – босые, в набедренных повязках. Длинные жилистые ноги, казалось, почти не касались земли. Они бежали так, словно это были не мирные состязания, а смертельный поединок. Сын Антилопы занервничал, чувствуя, что соперник вот-вот опередит его, и все ускорял бег. Он не мог знать, что у соперника сердце колотилось еще сильнее, чем у него. Он даже не слышал, как тот тяжело дышит, потому что сам пыхтел еще громче. В ушах у него стоял рев зрителей. Еще несколько секунд – и они достигнут поворотного пункта, а он все еще не оторвался от Рогатого Камня. В ярости Сын Антилопы попытался еще немного увеличить темп, но на повороте оступился. Он не упал и не повредил ногу, но этой доли секунды Рогатому Камню хватило, чтобы под ликование сиксиков обойти соперника.

До победы было еще далеко, но, увидев Рогатого Камня впереди себя, Сын Антилопы вдруг словно сломался: его силы резко пошли на убыль. У него закололо в боку, дышать было все тяжелей. Он стал терять темп.

К финишу Рогатый Камень пришел первым, всего на два шага опередив Сына Антилопы. Миновав финишную черту, оба без сил, обливаясь потом, повалились на траву. Остальные участники состязания обступили их и терпеливо ждали, когда они отдышатся и немного придут в себя. Наконец они поднялись на ноги, и на Рогатого Камня обрушился гром ликования. Гримаса напряжения на его лице постепенно сменилась улыбкой. Они с Горным Громом вместе отправились к вигвамам. Горный Гром прибежал к финишу третьим и не мог нарадоваться победе друга.

– То, что сделал я, мог бы сделать и ты, – сказал Рогатый Камень. – Просто ты не хотел.

– Да, я не хотел, – ответил Горный Гром. – В битве я бы от тебя не отстал, а зачем в состязаниях пытаться отнять победу у того, кто бегает быстрее?

Рогатый Камень промолчал. Он, изгой, был беспокойней, честолюбивей, ранимей, чем любой другой член сплоченной общины, поэтому даже во время мирных состязаний вкладывал в борьбу все свои силы без остатка. Но слова сиксика больно задели его самолюбие. Его настроение резко изменилось. Всеобщее внимание теперь было ему в тягость.

Все уже спешили к месту скачек. Рогатый Камень уже готов был отказаться от буланого мустанга и скакать на сивой кобыле, даже несмотря на риск прийти к финишу третьим или четвертым. Но Горящая Вода и другие вожди сиксиков стали решительно возражать.

– Слава буланого станет и нашей славой! – сказал своему брату Горный Гром, когда вожди высказали свое мнение. – Ты должен нас понять.

– Тогда пусть на нем скачет один из воинов вашего племени, – ответил тот, и Горный Гром почувствовал укол, скрытый в его словах: буланый не терпел никакого другого всадника, кроме Рогатого Камня.

Бывший мустанг-призрак вел себя как безраздельный хозяин скачек. Его радость превосходства над всеми другими лошадьми проявлялась во всем: в его возбужденном храпе, в нетерпении на старте, в игре мышц, в пружинистом галопе. Рогатому Камню вовсе не надо было его подгонять. Он скакал почти подчеркнуто небрежно и принял свою победу с ироничной улыбкой. Вторым пришел Горный Гром, за ним – два ассинибойна, пятым – Острие Копья. Шонка оказался одним из последних.

– Когда жеребенок вырастет, ты будешь первым! – сказал Рогатый Камень Горному Грому, когда они привязали своих скакунов перед вигвамом.

Состязания в стрельбе из лука обещали стать самым увлекательным из одиночных соревнований. Меткость считалась у индейцев прерий не только необходимым навыком воина – она была также главным показателем его охотничьей доблести. От нее во многом зависело, способен ли воин прокормить свою семью.

В стрельбе, как в беге и скачках, участвовали только молодые воины в возрасте от девятнадцати до двадцати пяти лет. Стрелять должны были только из луков. Вожди постановили, что участникам необходимо выполнить три задания: попасть в центр круглого щита из бизоньей кожи с расстояния сто метров – причем выстрелить с такой силой, чтобы стрела застряла в щите; поразить ту же цель с того же расстояния, но на скаку и, наконец, попасть в движущуюся мишень – в центре щита, которым будет прикрываться скачущий галопом всадник.

Лучшим стрелкам будет предоставлена возможность показать свою ловкость и меткость еще одним дополнительным выстрелом. На первых двух этапах результаты определялись легко. Были заготовлены двенадцать щитов, и молодые воины попеременно стреляли в них и держали мишень. Судьями выступили несколько вождей. Рогатый Камень и Горный Гром работали в паре – сначала один держал щит, а другой стрелял, затем наоборот. Они оба точно поразили мишень. После этого они смотрели, как стреляют другие, или помогали им, держа мишени. Один ассинибойн попросил Горного Грома подержать ему мишень и точно попал в цель. Рогатого Камня тоже кто-то попросил подержать щит. Обернувшись, он увидел перед собой Шонку. Отказаться он не мог: это выглядело бы смешно. Он встал в один ряд с другими воинами, как и они, держа щит перед грудью и глядя поверх него на стреляющего. Шонка целился долго. Большинство воинов уже произвели свои выстрелы. Вокруг стрелков толпилось множество зрителей. Группа вождей разделилась. Рядом с Шонкой стояли Горящая Вода и Тачунка-Витко. Шонка как будто растерялся. Он даже опустил лук, но потом вдруг резко вскинул его и сразу же выстрелил. Рогатый Камень мгновенно определил своим зорким и опытным взглядом, что стрела пролетит над верхним краем щита и вонзится ему прямо в глаз. Он немного склонил голову набок, и стрела улетела в траву. Зрители разразились язвительным хохотом. Не все стрелки попали точно в центр мишени и не все смогли пустить стрелу с такой силой, чтобы она застряла в щите, но ни одна стрела до сих пор не пролетела мимо мишени.

– Он нарочно пошевелил щит, чтобы я промахнулся! – заявил Шонка, повернувшись к вождям.

Рогатый Камень подошел к нему и бросил ему щит.

– Возьми свой щит! – сказал он. – И попроси кого-нибудь другого подержать его. Я попрошу вождей дать тебе еще один выстрел, потому что ты не смог попасть в ту мишень, которую хотел поразить. Ради того, чтобы убить Рогатого Камня, ты даже готов прослыть плохим стрелком!

Уходя, он успел услышать слова Тачунки-Витко:

– Шонкавакон! То, что ты сделал и что хотел сделать, – позор для племени дакота! Подними свою стрелу и убирайся в свой вигвам! Я не желаю больше видеть тебя.

Молодые воины, справившиеся с первым заданием, взяв своих лошадей, направлялись к месту следующего испытания. Рогатый Камень поехал на сивой кобыле. Пустив ее в галоп, он с расстояния сто метров точно поразил цель. Горный Гром выстрелил не хуже. Наряду с другими дакота, ассинибойнами и черноногими успешно справились с заданием также Сын Антилопы и Острие Копья. Однако число стрелков, допущенных к третьему этапу, было уже невелико.

Воины разделились на пары – на стрелков и всадников. Вторые должны были скакать по лугу со щитом и стараться затруднить попадание в мишень. Это состязание было небезопасным для всадников и лошадей. Вожди установили время, в течение которого стрелок должен был поразить цель, – двадцать минут. Если он не укладывался в это время, ему засчитывалось поражение. Поскольку Рогатый Камень и Горный Гром оба были допущены к этому соревнованию как стрелки, снова работать в паре им не разрешили.

К ним подошел Маттотаупа и предложил Горному Грому свою помощь в качестве всадника с мишенью. Молодой сиксик просиял, потому что знал: теперь его стрельба станет настоящим представлением. Рогатый Камень хотел попросить одного ассинибойна быть его партнером, но в этот момент к нему подошел Тачунка-Витко:

– Попробуем?

– Хау.

Маттотаупа увидел эту маленькую сцену, и глаза его сверкнули, но он не стал вмешиваться.

Новость о двух столь необычных парах мгновенно разлетелась по лагерю. Было решено выпустить их одновременно на большом игровом поле, причем последними, потому что эти два поединка обещали стать сенсацией. Исход их был совершенно непредсказуем, и все жаждали поскорее увидеть самое острое зрелище праздника. Многие из зрителей, уже успевших разойтись, чтобы немного отдохнуть или, наоборот, заняться хозяйственными делами, поспешили назад. Все – и стар и млад – с жаром обсуждали возможный ход событий предстоящих состязаний.

Из молодых воинов, допущенных к третьему этапу соревнований, только четверо смогли в течение отведенного времени попасть в цель. Остальных всадников со щитами удалось переиграть. Выпустить разрешалось лишь одну-единственную стрелу. Среди этих четверых был Острие Копья, сын Чотанки, из рода Сыновей Большой Медведицы. Сын Антилопы попал в щит, но лишь в край, а не в центр. Он с достоинством принял неудачу.

Наконец настал черед последних двух пар. Рогатый Камень выехал на поле на своем буланом, Горный Гром на гнедом. У Маттотаупы был превосходный пегий мустанг, которого в прошедшем году он купил, поймал или украл, – Рогатый Камень не знал этого: у него еще не было случая поговорить с отцом без помех. Тачунка-Витко тоже появился на пегой лошади, горячем скакуне.

Пары выстроились по краям обширного луга – лучники и всадники со щитами друг против друга. По знаку вождей они поскакали на луг. Рогатый Камень имел при себе костяной лук и одну стрелу. Буланый, словно чувствуя, как много зависит от его быстроты и ловкости, горячился и бил копытом. Поводья свободно висели у него на шее. Рогатый Камень уже зарядил лук. Ему нужно было попасть в центр щита Тачунки-Витко, а тому разрешались любые уловки и хитрости, направленные на то, чтобы помешать стрелку поразить цель, – задание не из легких для молодого воина.

Рогатый Камень видел, что Горный Гром и Маттотаупа уже поскакали навстречу друг другу. Буланый тоже ринулся вперед, взметая облака пыли. Все всадники были в набедренных повязках и, сидя на голой гладкой шерсти, без седел и попон, могли легко выполнять любые наезднические трюки. Рогатый Камень и Тачунка-Витко сначала проехали мимо друг друга, как на смотре. Затем развернулись, и Тачунка-Витко понесся прямо на молодого стрелка, словно желая протаранить его. Рогатый Камень ответил тем же. В метре друг от друга они резко остановили коней, подняв их на дыбы. Это было своего рода приветствие. После этого началась борьба. Тачунка-Витко поскакал прочь. Буланый догнал его и перерезал ему путь. Тачунка-Витко молниеносно перебросил щит на другую сторону, лишив Рогатого Камня возможности выстрелить. Тот стал скакать вокруг. Тачунка-Витко «нырнул» под брюхо коню, закинув щит за спину. Вынудить его изменить позицию было нелегко. Рогатый Камень вместе с конем бросился перед ним на землю, так что противнику нужно было перепрыгнуть через них, и, чтобы Рогатый Камень в этот момент не выстрелил снизу, вождь дакота вынужден был вновь вскочить на спину лошади. Но буланый уже был на ногах, и бешеная охота продолжилась. Рогатый Камень решил все новыми стремительными атаками утомить противника и его коня. Буланый давно понял, что его хозяин вместе с ним борется с пегим мустангом и его наездником. Это была его родная стихия; он не жалел сил, преследуя пегого, словно тот нанес ему личное оскорбление. Рогатому Камню приходилось даже следить за тем, чтобы жеребец не укусил или не лягнул пегого. Видимо, буланый думал, что пегого нужно прогнать прочь, и добросовестно выполнял эту задачу.

Над полем клубилась густая пыль. Между Маттотаупой и Горным Громом тоже шла ожесточенная борьба. Время от времени пары преграждали друг другу дорогу и сбивались в кучу. Земля гудела от топота копыт. То и дело раздавался пронзительный крик кого-нибудь из участников состязания, на мгновение заглушавший рев возбужденной толпы. Рогатый Камень в головокружительном прыжке перелетел вместе с буланым через Тачунку-Витко, чтобы ошеломить его и сбить с толку, но тот лишь пригнулся и снова вовремя перекинул щит на другую сторону. Рогатый Камень зорко следил за каждым его движением и запомнил, как он действует в таком положении.

Прошло уже десять минут, а стрелки еще не выполнили задания. Все четыре лошади и сами всадники были покрыты потом и толстым слоем пыли. Но буланый не чувствовал ни малейшей усталости и продолжал свои неистовые пляски вокруг пегого. Он скакал вокруг него так быстро и так близко, что тот почти не двигался с места. Тем временем Горный Гром гонялся за Маттотаупой и пролетал мимо него то слева, то справа.

Отведенное время истекало. Зрители были вне себя. Они кричали, дико жестикулировали.

Рогатый Камень, не замечавший, что и сам кричит, теперь тоже погнал противника перед собой. Он решился на последний, отчаянный трюк, чтобы перехитрить своего слишком ловкого и опытного соперника. Направив буланого наперерез скачущему галопом Тачунке-Витко, он опять прыгнул через него. При этом, держась левой ногой, просунутой в петлю из конских волос на холке коня, он соскользнул почти под брюхо буланого, рассчитывая на то, что Тачунка-Витко и на этот раз перекинет щит на другую сторону, и не ошибся. Он сверху в упор выстрелил в щит, и стрела вонзилась в самый центр мишени. Оба соперника одновременно издали ликующий вопль – Рогатый Камень победный клич, Тачунка-Витко – крик восхищения небывалой ловкостью молодого воина.

Почти в тот же миг раздались торжествующие крики Горного Грома и Маттотаупы. Горный Гром, улучив момент, метко пустил стрелу в щит чуть ли не через весь луг, и уставший Маттотаупа не успел вовремя перекинуть щит на другую сторону.

Все четыре всадника съехались вместе в центре луга. Пыль постепенно улеглась. Маттотаупа и Тачунка-Витко подняли вверх щиты с торчавшими в них стрелами. Ликованию зрителей, казалось, не будет конца.

Всадники поскакали к ручью, чтобы смыть с себя пыль. Мустанги тоже сразу пошли в воду, нагретую солнцем. Тачунка-Витко и Маттотаупа словно не замечали друг друга. Рогатый Камень и Горный Гром смеялись и не могли нарадоваться своему успеху, которого все же сумели добиться в последнюю минуту.

– Ты молодец! – похвалил Тачунка-Витко Рогатого Камня.

– Это мой мустанг – молодец, – коротко ответил тот и погладил мягкий нос буланого.

Шести молодым воинам, выдержавшим третье испытание, было предоставлено право показать свою меткость в стрельбе из лука любым другим способом, избранным ими самими. Они медлили, не зная, что еще может быть труднее того, что они уже сделали.

Но тут Маттотаупа подошел к Рогатому Камню:

– Докажи, что ты мой сын, сын Маттотаупы, и выстрели в солнце!

В его словах едва уловимо прозвучала ревность: он был недоволен тем, что партнером сына в состязании был Тачунка-Витко.

– Ты настаиваешь на этом? – спросил Рогатый Камень.

Маттотаупа удивленно посмотрел на сына.

– Если хочешь – да, я настаиваю на этом! Я хочу, чтобы ты показал этот выстрел. Выстрел в солнце, – пояснил он Горящей Воде.

Эти слова мгновенно облетели толпу.

– Выстрел в солнце! Выстрел в солнце!

Маттотаупа попросил принести из вигвама Горящей Воды щит с мишенью в виде солнца, показал сыну и всем стоявшим рядом вождям след от стрелы в центре солнечного круга. Это был след от его стрелы, которой он поразил мишень несколько лет назад.

– Вот, – сказал он Рогатому Камню, – это твоя мишень.

Затем отмерил триста широких шагов на северо-восток, чтобы солнце было у стрелка за спиной и не слепило его, и повернулся лицом к сыну, держа щит из нескольких слоев кожи перед грудью.

Зрители выстроились справа и слева от траектории полета стрелы. Мало кто из присутствовавших воинов рискнул бы попытаться выполнить такой выстрел. Чтобы стрела, выпущенная из простого лука, пролетела триста шагов, попала точно в мишень, да еще и воткнулась в нее, для этого требовались большая сила и необыкновенная меткость. Поэтому никто, кроме тех, кто уже видел такой выстрел несколько лет назад, не принимал эту затею всерьез.

Рогатый Камень неподвижно стоял на указанном ему месте с опущенным луком в руке. Он словно хотел прочувствовать расстояние, сродниться с целью и оружием. В наступившей тишине повисло напряженное ожидание, проникнутое почти осязаемым сомнением.

Наконец Рогатый Камень поднял гибкий лук, натянул тетиву и без промедления выстрелил. Тетива тихо зазвенела, оперенная стрела летела с необыкновенной быстротой, так что за ней было почти не уследить.

Все впились глазами в щит с мишенью.

И вот раздались первые торжествующие крики тех, кто стоял близко от Маттотаупы:

– Попал! Попал! В солнце!

– В солнце! В солнце! – как эстафету, передавали это известие дальше.

Молодой воин с ожерельем из медвежьих когтей на шее стал центром внимания всех участников праздника.

Глашатай объявил:

– Рогатый Камень, сын Маттотаупы, стоя попал в щит с расстояния в сто шагов! Рогатый Камень, сын Маттотаупы, на скаку попал в щит с расстояния в сто шагов! Рогатый Камень, сын Маттотаупы, попал в щит в руках скачущего всадника! Рогатый Камень, сын Маттотаупы, попал в щит с изображением солнца с расстояния в триста метров! Рогатый Камень – лучший стрелок среди молодых воинов!

Маттотаупа, подойдя к сыну, показал ему щит с торчащей в нем стрелой, в том самом углублении, что осталось от стрелы самого Маттотаупы.

– Это был хороший выстрел! – похвалил он его.

– Не лучше твоего, – ответил Рогатый Камень.

После напряженных и волнующих состязаний в боевых искусствах игра в мяч стала для зрителей приятным развлечением и отдыхом, чего нельзя было сказать о молодых воинах, которые очень устали после бега и стрельбы, но, конечно же, не показывали виду. Поскольку день уже клонился к вечеру, было решено провести не четыре игры между представителями трех племен, а лишь одну. Избранные предводители двух команд должны были сами поочередно набирать игроков. Никто точно не знал, кому пришла в голову эта мысль. На самом деле это предложение высказал Горящей Воде Рогатый Камень, а тот обратился с ним к совету верховных вождей, которые его одобрили. Сиксики предложили в качестве одного предводителя Горного Грома, дакота – Сына Антилопы, ассинибойны – одного молодого воина. Горный Гром отказался в пользу ассинибойна, что нашло всеобщее одобрение. Сын Антилопы и ассинибойн вышли вперед. Жребий решил, что первым выбирать должен ассинибойн, и тот сразу же выбрал Горного Грома. Сыну Антилопы предстоял нелегкий выбор. Но азарт соперничества настолько захватил всех молодых воинов, что для них сейчас был важнее успех, а все остальное пока отступило на второй план. И Сын Антилопы выбрал себе Рогатого Камня. Острие Копья тоже попал в их команду.

Игроки разграничили игровое поле, и организаторы соревнования оттеснили зрителей за его пределы. До этого момента у распорядителей было не много забот, а во время игры в мяч страсти обычно особенно накалялись, и нужно было быть начеку, чтобы обеспечить порядок. Распорядители, высокие стройные мужчины, сами по себе представляли роскошное красочное зрелище: их тела были разрисованы цветными священными символами, благодаря которым они выделялись в толпе.

На середине поля подбросили вверх маленький жесткий мяч, набитый конским волосом. Лучшие игроки начали борьбу за него, когда он еще был в воздухе. Сыну Антилопы удалось завладеть мячом, но Горный Гром перехватил его и погнал к воротам противника. Игроки подбадривали друг друга громкими криками, иногда даже боевыми кличами. Рогатый Камень и Горный Гром были рады в очередной раз помериться быстротой и ловкостью. Они уже забыли про усталость и вовсю забавляли смеющихся зрителей своими хитрыми уловками и увертками. Распорядителям то и дело приходилось призывать особо азартных зрителей к порядку. Сын Антилопы и ассинибойн тоже оказались достойными соперниками. Рогатый Камень бросился на защиту своей палатки, служившей воротами, когда его команда стала отступать под натиском противника, и в последний момент отбил мяч на другой конец поля. Сын Антилопы воспользовался этим и забил мяч в чужие ворота. Зрители откликнулись восторженным ревом. Через несколько минут ассинибойн овладел мячом и первым же ударом сравнял счет! С этого момента борьба стала еще более напряженной, потому что игра шла до третьего гола, который и должен был определить победителя. Игроки толкались, падали на землю, сбивались в кучу; распорядителям приходилось останавливать игру. Пыль стояла столбом, и зрителям было все труднее следить за мячом. Темп игры нарастал.

Когда опустились сумерки, третий гол еще не был забит, и игроки решили прервать игру. Этот исход всех удовлетворил.

Хотя игра в мяч стала самым ярким сиюминутным зрелищем для участников праздника, скачки и «выстрел в солнце» еще долго занимали их мысли и чувства. Все разговоры вертелись вокруг этих двух событий. Не обошлось и без домыслов: откуда-то появились слухи, что Рогатый Камень прибегал к помощи духов и к колдовству. Он и сам заметил, что многие стали смотреть на него с робостью, чуть ли не с благоговейным страхом. «Кто знает, какие духи ему помогали – добрые или злые!» – бормотали некоторые. Однако таких было не много, большинство же открыто, весело, без зависти, вслух выражали Рогатому Камню свое восхищение. Он оказался в центре внимания, чего как раз хотел избежать, но не смог.

На следующий день состоялись игры девушек. Они начались поздним утром. В небе сияло солнце, на западе темнели очертания Скалистых гор. На праздничном поле уже собрались матери, бабушки, сестры, молодые воины и отцы семейств – полюбоваться на красивых девушек из разных племен и послушать рассказы об их целомудрии и трудолюбии.

Похищенная в свое время у сиксиков девушка Уинона из вигвамов Тачунки-Витко не принимала участия в празднике, потому что она давно вышла замуж за молодого воина, которого любила, была матерью пятилетнего мальчика, уже умевшего ездить верхом и мечтавшего стать вождем. Девушки – в лучших своих, расшитых узорами нарядах из тончайшей кожи, с бусами из ракушек, а дакотские девушки к тому же, согласно традиции их племени, с пробором, окрашенным в красный цвет, – вышли на праздничное поле. Во главе процессии шествовали племянница вождя Махпии-Луты и Ситопанаки. Девушки шли, опустив глаза, так как знали, что на них все смотрят. Длинная череда сомкнулась в круг. В центре поля был установлен окрашенный в красный цвет камень, перед которым торчали из земли две стрелы. Каждая девушка, прежде чем занять свое место в кругу, коснулась камня и стрел.

Рогатый Камень и Горный Гром, как и другие воины, стояли в задних рядах и смотрели на девушек поверх голов матерей и бабушек. Рогатый Камень узнал свою сестру. Она шла последней и теперь стояла рядом с племянницей Махпии-Луты и Ситопанаки. Среди зрителей показался Шонка. Маттотаупы не было видно. Из верховных вождей трех племен тоже пришли лишь немногие. Возможно, остальные были на совете.

Племянница Махпии-Луты говорила просто и внятно. Она назвала имя своего отца и собственное имя, рассказала, как трудится в родительском вигваме, как выделывает шкуры, шьет платья и украшает их вышивкой, рассказала, как однажды зимней ночью в отсутствие отца ножом защищала вигвам от голодной пумы, и показала шрам на руке – след от удара лапы хищника. Ее рассказ всем понравился. Два молодых воина и две пожилые женщины вышли вперед, чтобы похвалить девушку за ее добродетель и трудолюбие, достойные дочери вождя.

Потом говорила Ситопанаки. Речь ее, по обыкновению, была очень краткой, и она тоже говорила очень отчетливо, сопровождая слова жестами, понятными и для индейцев других племен – для дакота и ассинибойнов. Она рассказала между прочим, как две зимы назад ее маленький брат ушел слишком далеко от стойбища, на горные склоны, и был засыпан снежной лавиной. Никто не знал, куда он пропал, и Ситопанаки вместе с большой черной собакой искала его, рискуя сама погибнуть под снежной лавиной, пока не нашла. Шаман вернул его к жизни. Горящая Вода подтвердил слова дочери. Потом вперед вышел Гуляющий по Ночам, сын Мудрого Змея, и стал громко хвалить отважную и трудолюбивую Ситопанаки, ее тихую походку, ее проворные ловкие руки. Ни один молодой воин, говорил он, не может похвастаться, что она уделила ему больше внимания, чем другим, и тот, кто когда-нибудь приведет ее в свой вигвам, сможет гордиться своим выбором. Сойка Пересмешница выскочила вперед и горячо поддержала его мнение. На этом выступление Ситопанаки закончилось. Рогатый Камень не сдвинулся с места и не произнес ни слова, и Горный Гром заметил, что его мать это обидело. Какая честь была бы для его сестры, если бы ее похвалил и Рогатый Камень, победитель всех состязаний!

Девушки продолжили свои рассказы.

Время шло. Миновал полдень, солнце стало клониться к горизонту. Но никто не терял терпения, ни девушки, ни слушатели. Даже дети вели себя тихо и проявляли спокойствие, которому учились с первых дней жизни, еще в мешке на спине матери. После полудня слушателей прибавилось: пришли верховные вожди сиксиков, а вместе с ними и Маттотаупа. Он встал в стороне от Рогатого Камня и Горного Грома.

Уинона говорила последней. Поскольку Шонка стоял неподалеку от нее, Рогатый Камень почуял неладное и взглядом попросил Горного Грома вместе с ним подойти ближе к девушкам.

Уинона, в своем дорогом и необыкновенно красивом платье, без вышивки, но сшитом из шкуры белого бизона, которая считалась большой редкостью, была нарядней всех девушек. Маттотаупа, еще молодым воином убивший этого бизона копьем, подарил драгоценную шкуру своей матери Унчиде, бабушке Харки, и та надевала сшитое из нее платье только в самых торжественных случаях. Когда Маттотаупа привел в свой вигвам жену, Унчида подарила ей свое праздничное платье. Жена Маттотаупы погибла, сраженная пулей вождя пауни, и Унчида сберегла платье для внучки. В этот день Уинона впервые надела бабушкино платье. Рогатому Камню на мгновение показалось, будто он видит свою мать.

Печальная красота Уиноны, ее молчаливость, мужество, с которым она несла свое горе, словно окружали ее безвоздушным пространством.

– Меня зовут Уинона, – сказала она, когда до нее дошла очередь. – Мой отец – Маттотаупа. Я живу в вигвамах Сыновей Большой Медведицы, племени тетон-дакота из группы оглала. Моя мать умерла. Меня воспитала Унчида, которая научила меня всему, что должна уметь девушка.

Наступила тишина. Зрители, возможно, думали, что Уинона продолжит и расскажет о каком-нибудь своем славном поступке. Но она молчала.

И тут вперед выступил Чотанка, с вигвамом которого Уинона приехала на праздник, и сказал:

– Унчида научила Уинону не только выделывать кожи, готовить мясо, шить платья, украшать их вышивкой и устанавливать вигвам. Уинона знает все целебные травы и умеет их находить. Она искусно лечит легкие и тяжелые раны и может исцелить даже тех, кто кажется обреченным. Она спасла двух наших воинов – Старого Ворона и меня самого – от смерти, когда нас ранили своими пулями белые люди. Шаману Хавандшите не удалось закрыть наши раны и остановить кровь, а Уинона сделала это, как ее научила Унчида. Унчида – великая целительница, и Уинона овладела ее искусством врачевания. Хау. Я все сказал.

Его слова вызвали бурный восторг слушателей, ибо искусство врачевания высоко ценилось в народе охотников и воинов, а Чотанка говорил не с чужих слов, а на собственном опыте убедился в умении Уиноны лечить раны. На тихую девушку в платье из шкуры белого бизона устремилось множество приветливых и восторженных взглядов.

Не стали исключением и ее отец Маттотаупа, и брат Рогатый Камень. Впервые за последние годы они думали и чувствовали одно и то же. К тому же они вдруг поняли, что Уинона, хотя и была дочерью изгнанника, все же смогла добиться в своем племени незыблемого авторитета. Ее глубоко уважали видные воины.

Слова попросил Шонка. Перед этим он коротко переговорил с каким-то дакотским воином среднего возраста. Рогатый Камень внимательно следил за ним. Уинона стояла спиной к говорившим и не видела этого.

– Чотанка! – начал Шонка, которому его жена Белая Роза, пожалуй, чересчур пышно украсила праздничную одежду вышивкой, ведь он был пока всего лишь молодым воином. – Чотанка! Ты говорил о девушке Уиноне как добрый отец и все же кое-что забыл упомянуть. Я начну с хорошего. Две дочери вождя, держали речь в начале, рассказали о своих храбрых поступках. Уиноне тоже не занимать храбрости. Ей не было еще и десяти лет, когда она отважилась тайком развязать путы, которыми Тачунка-Витко связал ее отца.

Все взгляды обратились на Тачунку-Витко и Маттотаупу. Только Рогатый Камень не решался посмотреть на отца. Но прежде чем кто-то успел что-либо сказать или сделать, Уинона громко и отчетливо воскликнула:

– То, что ты говоришь, Шонка, известно нашим старейшинам. Но они не наказали меня. Потому что Маттотаупа – мой отец, а я была еще ребенком. Этим ты никого не сможешь осрамить.

– Я вовсе не хотел тебя осрамить. Я хотел похвалить тебя!

– Ты лжешь! В расшитую ткань своих красивых слов ты завернул кинжал.

Зрители, судя по всему, были на стороне Уиноны.

– Девушка! Придержи свой язык! – гневно ответил Шонка. – Я еще не все сказал, и сейчас все увидят, кто из нас лжет! Чотанка относится к тебе как добрый отец, а Унчида заботится о тебе как о своей дочери. Но в тебе поселился злой дух! – Он повернулся к Чотанке. – Чотанка! Где была Уинона ночью перед началом праздника?

Толпа затаила дыхание. Многие негодовали, возмущенные выдвинутым против Уиноны подозрением. Кое-кто сгорал от любопытства – не совершила ли эта девушка, в платье из шкуры белого бизона, и в самом деле какого-нибудь предосудительного поступка?

– Спала в моем вигваме, гадюка! – возмущенно крикнул в ответ Чотанка.

Рогатый Камень посмотрел на сестру. Она казалась совершенно спокойной, совсем не такой, как во время ночной встречи с братом.

Шонка подозвал какого-то дакотского воина свирепого вида, с мощным носом и низким лбом, не из рода Сыновей Большой Медведицы, – и назвал его имя:

– Это Кровавый Томагавк! Пусть он скажет, что видел!

– Чотанка! – начал тот степенно. – Мои глаза видели, как Уинона ночью перед праздником крадучись вышла из твоего вигвама, ушла в прерию и долго не возвращалась. Наконец она вернулась и так же тайком юркнула в твой вигвам.

– Это неправда! – возразил Чотанка. – Уинона!..

Девушка помедлила с ответом.

– Это правда, – сказала она затем.

– Где ты была?.. – возмущенно спросил Чотанка.

Девушка молчала. Слушатели так же молча переглядывались. Большинству девушек было жалко Уинону. Они сочувствовали ей. Кто же это мог быть, с кем она тайно встречалась ночью, гадали они. Кого она любила? Матери и бабушки судили строже. На их лицах появилось выражение презрения. Они ждали объяснений.

Чотанка побагровел от гнева и разочарования. Кровавый Томагавк остался доволен эффектом от своих слов. Шонка злорадно ухмылялся. Дочь изгнанника была опозорена перед вождями, воинами и женщинами трех племен. Теперь ей не поможет ни красивое платье, ни искусство врачевания. Еще мгновение – и ей придется с позором удалиться; Чотанка сам прикажет ей покинуть поле.

Уинона молчала.

Вдруг Рогатый Камень вышел на середину, так что его все могли видеть:

– Моя сестра Уинона встречалась той ночью со мной.

По рядам слушателей словно пробежал ветер. Потом наступила тишина. Уинона лишь едва заметно шевельнула рукой.

– О! – воскликнул Шонка, когда к нему вновь вернулся дар речи. – Ты – Харка, называемый теперь Рогатым Камнем? Я понимаю твое желание оправдать свою сестру. Но как ты докажешь, что был той ночью в прерии?

Рогатый Камень, стоявший очень далеко от Шонки, медленно пошел к нему и остановился метрах в пяти от него.

– Ближе подходить я не хочу, потому что от тебя исходит зловоние! – сказал он не громко, но очень внятно и подкрепил свои слова соответствующим жестом, понятным для всех. – Ты надел роскошный наряд, достойный вождя. Может, ты совершил великие подвиги? Когда ты станешь воином, Шонкавакон, с которым можно говорить, я объясню тебе, где я был ночью перед началом праздника. Но сперва скажи мне, где скальпы убитых тобой врагов?

– Здесь не состязания воинов, а игры девушек!

– Сейчас начинается игра между нами, Шонка, злобная собака! Вакон, вместилище лжи! Покажи нам скальпы и когти убитого тобой медведя! Ты ведь, наверное, взял все это с собой на праздник?

Все, затаив дыхание, наблюдали эту словесную перепалку. Словом воин должен был владеть так же искусно, как и оружием.

– Я видел уже двадцать четыре лета… – произнес Шонка и растерянно умолк: он никогда не отличался особым умом и красноречием; это и питало его ненависть к Харке, который всегда и во всем был быстрее и искусней его.

– Ты видел двадцать четыре лета, но ни разу не видел убитого тобой врага. Завтра я пришлю тебе свои штаны, чтобы ты смог сосчитать скальпы, вшитые в швы. Кровавый Томагавк поможет тебе считать. Ты же, как я вижу, человек мирный и не любишь убивать вражеских воинов ножом. Ты предпочитаешь бороться с девушками с помощью лжи. Будь осторожен! Это тоже опасно! У девушек есть братья и отцы. Об этом ты не подумал.

– К чему эти угрозы? Лучше честно ответь на вопрос, ты…

– Стой! Я читаю твои мысли, Шонка. Не произноси слов, ответом на которые будет удар моего ножа. Мы не должны проливать кровь на празднике. Состязание было бы лучше. Но что я могу тебе предложить? Мне тебя жаль. Когда мы с тобой были еще мальчиками, у тебя был неплохой мустанг, и, хотя ты ударил моего коня, чтобы помешать мне одержать победу в скачках, ты все же довольно быстро скакал. А сейчас ты выбрал себе мустанга, похожего на кузнечика. Сделав один прыжок, он отдыхает и думает, когда же ему сделать следующий. Я не могу скакать с тобой наперегонки даже на своей сивой кобыле – я бы сразу потерял тебя из виду. А может, нам посоревноваться в стрельбе из лука? Мой тебе совет: никогда не целься прямо в цель, которую хочешь поразить; ты промахнешься. Целься дальше – и ты случайно, по ошибке попадешь. А может, нам сыграть в мяч? Нет, это тоже не подойдет: я могу спутать тебя с мячом и ударом клюшки забросить в вигвам. Хотя это, пожалуй, было бы самым полезным из всего, что я могу сделать. Хау. Я все сказал.

Слушатели разразились хохотом, и веселье долго не стихало – то там, то здесь слышались новые взрывы смеха. Шонка побагровел.

– Отвечай, где ты был в ту ночь, хвастун! – крикнул он.

Рогатый Камень повернулся к Шонке спиной и посмотрел в ту сторону, где стояли верховные вожди:

– Пусть вожди и старейшины дадут слово Горному Грому!

Горный Гром вышел вперед:

– Мой брат Рогатый Камень в ночь перед началом праздника ускакал на своем буланом мустанге в прерию и вернулся в вигвам утром. Это правда!

Слушатели были довольны. Уинона, юная целительница в белом платье из бизоньей шкуры, и Рогатый Камень с ожерельем из медвежьих когтей на шее, победивший во всех состязаниях, пришлись по душе всем, кто не принадлежал к числу их недоброжелателей и врагов. Слова Горного Грома были встречены громкими возгласами одобрения.

Кипя от злобы, Шонка смешался с толпой. Там его сразу встретили шестеро крепких мужчин-распорядителей, искусно разрисованных красками, и Шонка получил то, что полагалось в таких случаях клеветникам, – изрядную порцию тумаков и оплеух.

Глашатай от имени верховных вождей и шаманов объявил, что все девушки прошли испытание и признаны достойными принять участие в танце дев. Когда девушки покинули поле, на середину вышли молодые мужчины, которые хоть и стали воинами, но еще ничем не отличились ни в битвах, ни на охоте. Эти желторотые юнцы еще не решались ухаживать за девушками, поэтому на тех из них, что уже пытались тайно оказывать знаки внимания какой-нибудь девушке или играли для нее на флейте, тут же посыпались насмешки. Рогатый Камень и Горный Гром не стояли в их кругу, так как считались полноценными, зрелыми мужчинами, проявившими себя как доблестные воины и охотники. Зато Гуляющему по Ночам, сыну Мудрого Змея, пришлось присоединиться к «желторотым», и Сойка Пересмешница опять принялась весело, но довольно колко дразнить его за любовь к дочери вождя. Он покраснел, но ничего не отвечал.

Сойка Пересмешница не унималась, и вместе с ней смеялись другие зрители, особенно девушки. Правда, это было добродушное веселье, к тому же молодой мужчина должен был уметь сносить подобные шутки, а отвечать на них той же монетой ему не разрешалось.

Только одному человеку в толпе зрителей было не по себе – Рогатому Камню. Он видел мрачное выражение лица Мудрого Змея и тихонько отошел подальше, чтобы тот не заподозрил его в злорадстве, которого он вовсе не испытывал.

Наконец наступил вечер. Участники праздника постепенно рассеялись. Воздух после знойного дня был теплым. С гор подул прохладный ветер. На небе полыхал пышный закат, который постепенно поглотила тьма.

Горный Гром проводил Ситопанаки в родительский вигвам. Он улыбался, но сестра была очень серьезна. По дороге, улучив момент, когда вокруг никого не было, Ситопанаки сказала:

– Твой побратим родился дакота и останется дакота.

– Гуляющий по Ночам еще молод, но он хорошо говорил о тебе, сестра.

– Пусть говорит. Он еще найдет женщину для своего вигвама. Я не люблю его.

Они вошли в вигвам. Ситопанаки сразу же принялась помогать матери и бабушке, готовившим праздничный ужин для вождя Горящей Воды и его гостей.

Вскоре пришел и сам вождь с Рогатым Камнем и тремя почетными гостями.

Оба молодых воина ужинали вместе с вождем и его гостями. О том, что только что произошло, не упомянули ни словом, говорили о завтрашнем дне – о «живых картинах». Горящая Вода сообщил, что участники завтрашнего представления покажут охоту на бизонов, переодевшись в бизоньи шкуры, с помощью которых черноногие по совету Маттотаупы одурачили ассинибойнов, а также подвиг вождя ассинибойнов, который один перехитрил более восьмидесяти воинов сиксиков. Изображение битвы с Тачункой-Витко, его пленения и бегства было назначено на вторую половину дня. Поскольку на празднике присутствовали участники тех событий, бывшие противники, каждый должен был играть себя самого. А это был подлинный залог достоверности изображения, значит молодежь узнает, как все произошло на самом деле. Когда старшие поговорили обо всем, что считали важным, Горный Гром попросил слова и сказал шутливым тоном:

– Ко мне пришли юноши и попросили вместе с моим братом Рогатым Камнем показать им нашу проделку с теленком!

Горящая Вода рассмеялся и в двух словах рассказал гостям эту историю. Все приветливо посмотрели на молодых воинов.

– Вопрос лишь в том, кто будет изображать теленка, – заметил Рогатый Камень.

– Жеребенок, которого ты мне подарил, – ответил Горный Гром. – Ему уже год. Он стал настоящим мустангом, еще резвее и игривее молодого бизона.

– Хорошо, возьмем его.

– А кто будет бизонихой?

Горящая Вода ухмыльнулся:

– Я! И я сгоню с вас семь потов! Вы у меня побегаете!

Все опять развеселились. Даже старейшины громко смеялись в предвкушении «живых картин», изображающих проделку двух друзей, ставших за последние дни знаменитыми воинами.

Вскоре гости разошлись по своим вигвамам и рассказали там о предстоящей забаве, которая должна была состояться с восходом солнца. Поэтому с первыми лучами солнца на поле собрались все юноши и девушки всех трех племен – сиксиков, дакота и ассинибойнов, – множество воинов и несколько вождей, чтобы увидеть Горящую Воду в роли бизонихи и двух лучших молодых воинов, изображающих одно из своих детских приключений. Одного только буланого мустанга, которого привел с собой Рогатый Камень, хватило бы, чтобы привлечь столько зрителей. Жеребца нарядили бизоном, что придало ему забавный, но довольно устрашающий вид. Рогатый Камень велел своему коню лечь и притвориться мертвым, ведь ему предстояло сыграть роль убитого мальчиком Харкой бизона. Младший брат Горного Грома привел сивую кобылу с путами на передних ногах. Она изображала лошадь Харки. Рогатый Камень сел на «убитого бизона», как он семь лет назад сел на своего первого собственноручно убитого бизона, и стал ждать брата. Тот галопом прискакал на своем гнедом, ведя за собой на лассо уже подросшего, но еще не объезженного серого жеребенка. На жеребенка тоже надели бизонью шкуру, с чем тот был категорически не согласен, как и с петлей лассо на шее. Он сердито брыкался, лягался, прыгал – одним словом, вел себя точно так же, как тот теленок, которого сиксик поймал тогда забавы ради, и зрители, особенно дети, веселились от души.

– Попробуй-ка поскакать на нем! – крикнул Горный Гром своему брату, как тогда.

– Нет, храбрый охотник на телят! Я охотно уступаю тебе свою очередь! – ответил Рогатый Камень, как в тот раз, на языке сиксиков.

– Не на телят, а на матерых бизонов! Хочешь я покажу тебе бизониху – бывалую, хитрую, свирепую бестию, – которую я убил пятью стрелами?

– Хочу!

Горный Гром повернул гнедого, но жеребенок, как и подобает строптивому «теленку», в полном соответствии с программой представления не пожелал скакать вслед за ним, а стал в ярости рваться прочь.

– Отпусти его! – крикнул Рогатый Камень. – Я, пожалуй, все же прокачусь на нем.

– Давай!

Горный Гром спрыгнул с коня, и молодые воины вдвоем, приложив немало усилий, повалили брыкавшегося и даже – вразрез с отведенной ему ролью – кусавшегося жеребенка на землю, сняли с его шеи петлю лассо. Как только они отпустили его, он тут же вскочил на ноги, но Рогатый Камень уже сидел у него на спине. Молодой мустанг пустился вскачь, но ему никак не удавалось сбросить всадника. Наконец тот сам спрыгнул с него, так же как тогда, мальчиком, спрыгнул с теленка, – сделав сальто назад через круп, успел ухватиться за хвост жеребенка и, несмотря на опасность получить удар копытом, пробежал еще несколько шагов и только потом под восторженные овации вернулся к брату. Они весело посмеялись вместе со зрителями, но тут неожиданно прибежала «бизониха». Вождь Горящая Вода в роскошной бизоньей шкуре с рогами ревел очень натурально и устрашающе. Молодые воины мгновенно сняли путы с ног своих лошадей – гнедого жеребца и сивой кобылы, – чтобы те не стали жертвой разъяренной «бизонихи». Лошади отбежали подальше, остановились и стали спокойно, с любопытством следить за действиями своих хозяев. «Маленькие охотники», спрятавшись за «убитым бизоном» – переодетый буланый мустанг послушно играл роль мертвого быка, – прицелились из луков в несущуюся прямо на них и грозно сопящую «бизониху». В этот момент выяснилось, что ее «детеныш» пренебрег своими обязанностями артиста и удрал со «сцены». Зрители тщетно пытались поймать его и вернуть «бизонихе». Крики юношей на южной границе лагеря говорили о том, что и они верхом гонялись за ним, пытаясь заарканить с помощью лассо, но у них ничего не получалось. Жеребенок-однолеток оказался быстрее любого мустанга.

Пришлось прервать представление и начать охоту на жеребенка. Рогатый Камень, сняв с буланого бизонью шкуру, помчался на крики. Горящая Вода поскакал вслед за ним на своем гнедом. Все вскочили на своих лошадей и устремились за ними, чтобы не пропустить увлекательное зрелище. Никто не верил, что жеребенка удастся поймать.

Но они недооценили быстроту и ум буланого жеребца, и через несколько минут на их глазах разыгралась сцена, которую они себе и представить не могли. Когда Рогатый Камень и Горный Гром увидели в прерии жеребенка, Рогатый Камень подал брату знак рукой, чтобы тот остановился, а сам на скаку спрыгнул с коня, как ветер летевшего по лугам, и поспешил на ближайший холм, чтобы наблюдать за тем, что должно было произойти. Остальные тоже остановили лошадей. Буланый мустанг, оставшись без всадника, налегке помчался вперед невообразимым галопом, быстро догнал жеребенка, перерезал ему дорогу, стал скакать вокруг него, тесня его назад и грозя укусом или ударом копыта, и в конце концов погнал его в табун.

Там уже снова собрались участники праздника. Рогатый Камень похвалил буланого. Серый жеребенок смирно стоял рядом с другими мустангами и тяжело дышал, раздувая бока.

– Ты еще слишком молод, чтобы рваться на волю, – сказал ему Рогатый Камень, и Горный Гром ласково погладил беглеца, который, несмотря на свою молодость, тоже показал себя великолепным скакуном.

Так, всеобщим весельем, закончилось представление на тему «теленка», и все остались довольны. Воины уверяли Горящую Воду, что еще никогда не видели такой роскошной «бизонихи», какую он изобразил. Юноши возбужденно обсуждали подробности охоты на жеребенка и новые чудеса, показанные буланым мустангом, которому явно помогали духи.

Между тем уже давно подошло время следующих «живых картин», и все поспешили на место действия – на луг, пересекаемый ручьем, где удобнее всего было изобразить обманный маневр переодетых в бизонов воинов.

Представление должно было начаться с разговора Маттотаупы и Харки, в котором отец объясняет сыну задуманную хитрость. Рогатый Камень поискал глазами отца, которого уже заметил среди верховных вождей. Тот шел к обозначенному месту.

Рогатый Камень поспешил ему навстречу. На «сцене» уже был разведен небольшой костер. Маттотаупа и его сын вели себя совершенно спокойно. Глядя на них, никто не мог сказать, что им неловко сидеть у костра и беседовать в мире и согласии. Только один раз во время разговора между ними промелькнула искра раздора.

– Там пятьдесят воинов ассинибойнов, отец.

– А здесь – Маттотаупа! Я – Маттотаупа!

Его глаза загорелись, лицо оживилось; он поднял голову и гордым взглядом обвел толпу. Сын, встретившись с ним глазами, сначала потупил взор, но потом ответил на его призывный взгляд.

– Да, ты – Маттотаупа, – произнес он тихо. – Будь Маттотаупой – ничего другого я от тебя не жду.

Игра началась. Своей кульминации она достигла, когда на «сцену» выскочил отряд всадников ассинибойнов, охотившихся на воображаемых бизонов. Маттотаупа бегал с удивительной быстротой – ничуть не медленней, чем тогда, много лет назад среди своих врагов. А когда он сорвал с головы вражеского воина – хорошо упитанного молодого мужчины, скакавшего последним, который за семь лет стал еще более упитанным, – воинский убор из орлиных перьев, ускакал прочь, надев его себе на голову, некоторое время дурачил врагов и наконец неожиданно снова водрузил орлиные перья на голову ошарашенному и изрыгающему проклятия толстяку, зрители были вне себя от восторга и долго не могли успокоиться. Дакота же поняли, каких воинов они потеряли.

Тяжело дыша, обливаясь потом, Маттотаупа снова смешался с толпой и направился к верховным вождям, в то время как Рогатый Камень и Горный Гром пошли к своим приятелям, молодым сиксикам.

Теперь настал черед ассинибойнов и их вождя, одурачивших черноногих.

Миновал полдень. Перед следующим, и последним, представлением – поединком между Маттотаупой и Тачункой-Витко – женщины и дети отдыхали, мужчины обсуждали уже увиденные «живые картины» и события, о которых они им напомнили. Незадолго до начала представления пришел дакотский юноша и передал Рогатому Камню просьбу Тачунки-Витко прийти к нему, так как тот хотел передать ему винтовку, сыгравшую определенную роль во время событий, которые им предстояло показать. Рогатый Камень попросил Горного Грома сопровождать его во время этого визита.

Юношей провели к верховным вождям дакота. Их принял Тачунка-Витко. В руке он держал двустволку, которой завладел семь лет назад и которая до сих пор считалась современным и надежным оружием. Рогатый Камень сразу узнал свой мацавакен. Это было странное чувство – снова держать в руке винтовку, когда-то подаренную ему Рыжим Джимом. Харка был тогда так потрясен этим подарком, что Джим стал для него настоящим кумиром. Теперь он был иного мнения о своем благодетеле.

Он взял винтовку в левую руку и хотел удалиться, но тут рядом с Тачункой-Витко появился Чотанка и сделал знак, что хочет говорить. Рогатый Камень остановился.

– Рогатый Камень! – произнес Чотанка не громко, но медленно и внятно, как привык говорить на совете старейшин Сыновей Большой Медведицы. – Ты тайно встречался со своей сестрой Уиноной ночью. О чем вы говорили?

– Ни о чем, – ответил Рогатый Камень, крепко сжав в руке винтовку.

– Если ты хочешь молчать, я не могу тебя заставить говорить.

Чотанка, казалось, был обижен и рассержен. Вероятно, не только поведением молодого воина. Насколько Рогатый Камень знал свою сестру, она тоже ничего не сказала.

– Я не молчу. Я сказал тебе правду.

– Уинона сказала, что это она искала тебя, а не ты ее. Я не могу в это поверить.

– Кто заставляет тебя верить в это? Я бы на твоем месте тоже усомнился в правдивости ее слов.

Чотанка несколько секунд молча рассматривал носки своих мокасин.

– Тебе лучше оставить сестру в покое и не навлекать на нее подозрения. Она – девушка, а ты – воин. Вина ложится на тебя.

– Хау. Так оно и есть. Ты хотел еще что-то?

– Нет. Разговор окончен.

Чотанка отвернулся. Рогатый Камень и Горный Гром поспешили к своим. Глашатай уже объявлял начало нового представления.

Во время показа «живых картин» не раз случалось, что давнишние противники, пользуясь случаем, стремились поставить точку в неулаженных раздорах, и игра внезапно превращалась в кровавую битву. Поэтому обе стороны призывали Тачунку-Витко и Маттотаупу не поддаваться ненависти, чтобы перемирие по случаю праздника не оказалось нарушено. Отнять у них оружие было нельзя: изображаемые бои велись с оружием в руках.

Игра началась с той сцены, когда Тачунка-Витко ночью прокрался в стойбище сиксиков, где находилась пленница из его племени, и, увидев Харку, выглянувшего из вигвама, схватил его, повалил на землю, связал, заткнул ему рот кляпом и хотел похитить его. Тачунка-Витко играл очень достоверно, и Рогатый Камень ощутил всю полноту ощущений, вызываемых кляпом во рту. Однако взрослый мужчина воспринимает подобное положение несколько иначе, чем мальчик. Когда Тачунка-Витко закинул на спину уже не невесомого Харку, а хоть и стройного, но все же довольно тяжелого мужчину, Рогатый Камень, с покрывалом на голове и с кляпом во рту, попытался представить себе, как сложилась бы его жизнь, если бы в ту ночь победили не Маттотаупа с черноногими, а Тачунка-Витко с дакота. Он был бы сейчас младшим братом Тачунки, и все рассматривали бы его – победителя во всех состязаниях – как одного из будущих верховных вождей дакота. Но тогда между мальчиком Харкой и его племенем еще не стояла кровная месть.

Рогатого Камня бросили на землю, сорвали с головы покрывало, вырвали изо рта кляп, и он закричал, так же как кричал тогда.

Маттотаупа в несколько прыжков, как пума, преодолел расстояние, отделявшее его от сына. Они с Тачункой-Витко одновременно прыгнули друг на друга и столкнулись в воздухе.

Зрители с бурным восторгом следили за схваткой двух вождей, в которой оба не жалели себя, как много лет назад. Маттотаупа тяжело дышал. Ему этот поединок-игра стоил гораздо больше усилий, чем та, настоящая схватка, когда речь шла о жизни и смерти, и, если бы Тачунка-Витко сейчас боролся с ним всерьез, он, вполне возможно, победил бы его, прежде чем подоспели пятеро сиксиков. После схватки у Маттотаупы был изнуренный вид.

Тем временем представление продолжалось. Смена волнующих и разнообразных сцен настолько захватила зрителей, что казалось, они воспринимают все происходящее как реальные события. У многих от возбуждения пылали щеки. А некоторые из «актеров», воспроизводивших то, что они когда-то сами пережили, в определенные моменты испытывали чувства, которые зрителям было трудно понять.

Тачунка-Витко лежал связанным. Рогатый Камень сидел рядом с ним и чистил винтовку, хотя она и без того была начищена до зеркального блеска. Пленник смотрел то на молодого воина, то на его оружие, так же как смотрел много лет назад, и так же серьезно и проникновенно, как тогда, сказал:

– Харка Твердый Камень, Ночное Око, Убивший Волка, Поражающий Стрелами Бизонов, Охотник на Медведей! Ты храбр и отважен. Тебе не стыдно предавать своих братьев и вместе с этими грязными койотами бороться против воинов твоего племени?

Харка не ответил. Он только отодвинулся подальше от пленника. Так же поступил и Маттотаупа. Он посмотрел на Тачунку-Витко таким же враждебным взглядом, почувствовал тот же стыд перед черноногими, как и тогда.

«Живые картины» одна за другой разворачивались перед восхищенными зрителями. Была показана перебранка у пыточного столба, вокруг которого был разведен огонь, участники сцены повторили свои глумливо-оскорбительные речи, обращенные друг к другу. Тачунка-Витко дали в руки раскаленный ствол винтовки. Он выхватил двустволку из рук Харки, так же обжег себе руки, на которых видны были старые шрамы от ожогов, и убежал вместе с винтовкой.

Завершал представление совет вождей о заключении мира.

– Чтобы между нами все было ясно, – повторил Тачунка-Витко свои тогдашние слова, – я хочу сказать, что мы заключаем мир с воинами сиксиков, но не с предателями, изгнанными из вигвамов дакота.

И вождь Горящая Вода повторил свой ответ:

– Не забудь, что ты говоришь о нашем госте. Пока Маттотаупа и его сын живут в наших вигвамах, мы будем считать каждое оскорбительное слово в их адрес оскорблением нас самих!

– Пусть будет так, как ты говоришь, – сказал Тачунка-Витко.

На этом «живые картины» закончились.

Маттотаупа сразу же удалился. Рогатый Камень взглянул на лицо отца, когда тот проходил мимо и думал, что на него никто не смотрит. Но сын не мог понять, что происходит с отцом. К выражению ненависти прибавилось еще что-то непонятное ему, что-то зловещее. Возможно, Маттотаупа вспомнил тот второй поединок, который он позорно проиграл Тачунке-Витко. Этот поединок не был показан зрителям.

Наступил вечер. Поднялся ветер и остудил мокрые от пота лица. Но покой еще не скоро вернулся к участникам праздника. Мужчины обсуждали увиденное, пока не зажглись первые звезды.

Горный Гром проводил своего брата в вигвам. Рогатому Камню надоело ощущать на себе любопытные взгляды. Кроме того, он боялся, что с ним заговорит Тачунка-Витко.

В вигваме были лишь мать и Ситопанаки. Они готовили пищу. Вскоре пришел и Горящая Вода и поужинал вместе с молодыми воинами. Вождь был в этот вечер очень серьезен и молчалив.

Следующий день вожди отвели для отдыха. Потом должна была состояться жертва Солнцу. Горный Гром непрестанно с волнением думал о предстоящем великом празднике, каким всегда был для сиксиков Танец Солнца. С детства, сколько он себя помнил, это празднество, во время которого в его племени обычно проходило посвящение в воины, считалось самым важным и радостным из всех торжеств, было связано со множеством древних обычаев и окружено тайнами. Сколько раз он видел, как молодые мужчины стойко переносят сопряженные с жертвой Солнцу муки, и его всегда охватывало это предшествовавшее празднику благоговейное настроение, когда мужчины невольно начинали говорить приглушенным голосом, на детей нападала робость, а женщин переполняла тихая радость. Ожидание праздника висело в воздухе, словно некое незримое благовоние. Таким знал Танец Солнца каждый молодой воин. И вот пришел день – единственный, неповторимый, – когда они с братом сами окажутся в центре внимания на этом празднике. На этот раз праздник был особенно радостный и торжественный, потому что на него собрались представители нескольких племен, а Танец Солнца должен был состояться в очень необычной, очень суровой форме. Горный Гром не боялся за себя, за свои силы. Он был уверен, что способен выдержать это особое испытание. Но в его сильном, ловком теле вместе с мужеством и выносливостью жила великая нежность скрытых чувств. Он ждал и с радостью предвкушал возможность, по обычаю их племени, последние дни и ночи перед Танцем Солнца провести наедине с братом, молча думать об одном и том же, испытывать одни и те же чувства, ходить вдвоем по прерии под ярким солнцем и под желтой луной и знать, что каждый из них готов отдать за другого жизнь.

В прошедшие дни Горный Гром несколько раз замечал, что больше не понимает брата. Ему хотелось вернуть прежнее единодушие и единомыслие их суровой дружбы.

Настал вечер. Рогатый Камень упал на свое ложе в вигваме и, судя по всему, мгновенно уснул. Горному Грому пришлось отложить осуществление своих желаний. Он решил, что завтра, как только взойдет солнце, они с Рогатым Камнем поскачут в прерию, а после заката в ночном безмолвии вместе начнут готовиться к великой жертве, которая стоила жизни не одному воину.

Горный Гром заснул поздно, позже обычного, и проснулся не так рано, как привык. Рогатого Камня в вигваме уже не было. Никто не знал, куда он исчез.

Горный Гром поборол свое разочарование и отправился на поиски брата. Он бродил по игровому полю, мимо вигвамов. Большинство жилищ были раскрыты, и свежий утренний воздух свободно лился внутрь. Но ни в одном из них Рогатого Камня не было. Не нашел он его и у табуна.

Он обратил внимание на то, что нигде не видно было ни одного мальчишки. Он не придал этому значения, но потом все же остановил одного мальчика, стремглав бежавшего через игровое поле.

– Куда вы все пропали? Ты не видел Рогатого Камня?

– Он с нами, там, у ручья! – крикнул тот в ответ и побежал дальше, на запад, вверх по течению ручья.

Горный Гром торопливыми шагами последовал за ним и вскоре увидел на высоком берегу среди кустарников ватагу мальчиков – сиксиков, дакота, ассинибойнов. Они сидели в кругу, как воины, и, насколько понял Горный Гром, обсуждали какой-то сложный план нападения на белых людей. Рогатый Камень руководил этим совещанием.

Горный Гром сел рядом с другом и сразу же включился в игру, как будто только за этим и пришел. У него потеплело на сердце при виде усердия детей и той серьезности, с которой Рогатый Камень относился к высказываниям будущих воинов. После окончания совета началась игра. Мальчики, разделившись на группы, подкрадывались к «врагу», стреляли тупыми стрелами, а Рогатый Камень наблюдал за «военными действиями» и строго критиковал юных ратников. Получить от него похвалу было нелегко; тем ценнее она была для того, кому все же удавалось услышать ее из его уст. Объяснялись игроки как на языке сиксиков, так и на языке дакота, а знаки без труда понимали и ассинибойны. Рогатый Камень принял игру настолько всерьез, что посвятил этому занятию весь день, и мальчики не отставали от него даже вечером, засыпая его вопросами. Ведь перед ними был воин, который знал белых людей, как никто другой, и мог рассказать о них много такого, чего никто из них никогда не слышал. И они говорили с победителем всех состязаний, попавшим в «солнце» и носившим на шее ожерелье из медвежьих когтей, который завтра принесет жертву Солнцу, как со старшим братом.

Наконец, отправив сияющих детей по вигвамам и задумчиво глядя им вслед, Рогатый Камень заметил Горного Грома, стоявшего рядом, и тихо сказал своему брату:

– Разве не лучше было бы, если бы эти мальчики и в будущем, став мужчинами, стреляли не друг в друга, а сообща боролись с белыми захватчиками?

Горный Гром помедлил с ответом.

– Вот, значит, о чем ты уже думаешь…

Братья не спеша обошли игровое поле. Из многих вигвамов звучали священные песни, которые мужчины и вожди пели в эту ночь, чтобы достойно встретить главное торжество. Звуки были тихими, приглушенными, как вечерние краски, в которые окрасилась прерия. Притихли даже мальчики, весь день игравшие в войну, – не от усталости, а от благоговейного страха перед готовившейся тайной. Они разошлись по вигвамам, чтобы слушать пение своих отцов. Своры сытых собак валялись на траве. Вокруг лагеря паслись лошади.

Возле Священного вигвама сиксиков, предводительствуемых Горящей Водой, лежало длинное еловое бревно. Рогатый Камень и Горный Гром знали, что это жертвенный столб, предназначенный для жертвы Солнцу.

Послышался топот копыт. К Священному вигваму подскакала группа юных всадников. Они привезли еловые и сосновые ветви, чтобы ограничить ими место жертвоприношения. Ветви сложили у жертвенного столба, и женщины, пользовавшиеся особым почетом, тут же начали сооружать зеленую изгородь. Вскоре они закончили работу и удалились.

Из Священного вигвама вышел шаман. Он простился со своими гостями, двумя другими шаманами, которые, по-видимому, участвовали в совете. Гости – один ассинибойн, другой дакота – медленно пошли вместе дальше. Рогатый Камень узнал Татанку-Йотанку и хотел пройти мимо, не глядя тому в глаза, но ему не удалось избежать взгляда дакота, и в этом мимолетном взгляде он прочел глубокую и нескрываемую печаль.

Братья направились к своему вигваму, а вокруг, в ночной тьме, разносились звуки священного гимна сиксиков:

– Хей, хей, хей, хо… Хей, хей, хей, хо…

К этим звукам примешивались песнопения ассинибойнов и дакота.

Когда Рогатый Камень и Горный Гром поужинали вместе с вождем, Горящая Вода тоже запел священный гимн. Женщины, младший брат и оба молодых воина слушали. Спев первую песнь, Горящая Вода посмотрел на юношей долгим испытующим взглядом и сообщил им, что сегодняшнюю ночь они должны провести в вигваме шамана. Это тоже было необычно и еще больше усилило ожидание чего-то особенного. Все с волнением восприняли эту весть, укрепившую надежду на какие-то особые чудеса, которые ждали их с восходом солнца.

Когда Рогатый Камень и Горный Гром шли к Священному вигваму, глашатай объявил, что праздник начнется не в полдень, когда солнце будет стоять в зените, а на рассвете. Приносящие жертву Солнцу, великому Источнику Жизни, должны увидеть его первые лучи, как того требует закон предков.

Молодые воины вошли в Священный вигвам, где царили сумерки и тишина, пропитанные необычными благовониями, и погрузились в особый мир – мир духов. Силе внушения шамана был подвластен каждый, кто вырос с верой во власть духов. Шаман жестом пригласил юношей садиться к огню и дал им особого табака для их трубок. Глубоко вдыхать дым во время священного обряда также считалось жертвой Солнцу. Шаман тоже курил и долго молчал. Время от времени он подкладывал в огонь сухую ветку, чтобы пламя не погасло.

Своих молодых помощников он отослал. Перед предстоящим событием все казалось настолько значительным, даже любое маленькое действие, что он выполнял его собственноручно. Наконец он погасил трубку и приготовил предметы, которые понадобятся ему завтра: два длинных и два коротких кожаных ремня и древний каменный жертвенный нож. Он разложил все это вместе с магическими знаками на куске кожи, так что молодые воины могли видеть это.

– Я спрашиваю тебя, Горный Гром, и тебя, Рогатый Камень: кто из вас двоих лучше? – произнес он затем медленно. – Не торопитесь с ответом и говорите правду!

Но юноши, несмотря на призыв тщательно обдумать ответ, думали недолго. Горный Гром, к которому шаман обратился первым, первым и ответил:

– Лучший из нас двоих – мой брат Рогатый Камень. Он одержал больше побед в поединках, он убил больше врагов, он сразил серого медведя. Он знает больше меня. Его мысли быстрее моих, его ноги проворнее, а руки – ловче и искусней.

– Это не так, – возразил Рогатый Камень. – Лучший из нас двоих – мой брат Горный Гром. Его мысли просты и ясны. Он всегда искренен. Он еще не пользовался своими силами в полную меру. Они пока дремлют в нем и однажды проснутся.

– Вы оба хорошо говорили, – сказал шаман. – К тебе, Горный Гром, у меня больше нет вопросов. Я знаю тебя с твоих первых дней. Я видел тебя мальчиком, юношей и теперь увидел мужчиной. Ты настоящий воин сиксиков, и ты выдержишь Танец Солнца. – Шаман сделал паузу и обратился к Рогатому Камню: – К тебе у меня еще есть вопросы.

– Я слушаю тебя.

– О чем ты говорил со своей сестрой Уиноной?

– Ни о чем.

Сказать это шаману для молодого воина было не так легко, как в разговоре с Чотанкой. И все же он сказал это так же кратко и так же решительно. Он счел недостойным для себя нарушить молчание, которое хранила его сестра. Он ненавидел расспросы и попытки уличить его во лжи.

Шаман беззвучно пошевелил губами. Потом спросил:

– Ты дакота?

Рогатый Камень вспомнил, как его уже спрашивали об этом, когда он после трехдневного испытания, обессиленный голодом и жаждой и измученный бесплодными мыслями, вернулся в Священный вигвам. Тогда он промолчал. Промолчал он и сейчас.

– Ты сиксик?

Молодой воин не размыкал уст.

– Кто ты?

На этот вопрос Рогатый Камень отвечал в своей жизни дважды. В третий раз он не желал на него отвечать. Он молчал. Из стыда, упрямства, гордости и неприязни.

– В тебе нет того, что ты так хвалил в своем брате Горном Громе, – простоты, ясности, искренности. Ты скрываешь свои мысли от Солнца и от нас. Духи не верят тебе. Будет лучше, если ты не станешь участвовать в Танце Солнца. Ложь подобна смерти – так справедливо говорят наши старые и мудрые воины, которые никогда не оскверняют свои уста ложью. Ты слышишь меня?

– Я слышу тебя.

Рогатый Камень смотрел на огонь и на жертвенный нож. Шаман обвинил его во лжи; у сиксиков это считалось позорным преступлением, достойным смерти. Горный Гром задрожал: он почувствовал беду.

– У тебя есть целая ночь, Рогатый Камень, – продолжал шаман. – Подумай о том, что ты до сих пор не решался додумать до конца, и вернись на путь правды. Когда закончится праздник, будет снова поднят топор войны между черноногими и дакота. Мне сказали об этом духи. У Великого Праздника будет плохой конец. На чьей стороне ты станешь сражаться? Меня ты не обманешь.

В Рогатом Камне боролись противоречивые чувства. Недоверие ранило его, как острый нож. С языка его готовы были сорваться резкие, оскорбительные для шамана слова, но он совладал с собой и решил сказать всю правду. «Живые картины» были для него не просто игрой, а старым мучительным вопросом, облеченным в новую форму. Он опять вернулся к мыслям, впервые посетившим его еще в детстве, – тогда еще робким, смутным грезам, которые за годы изгнанничества и позорной службы на белых людей прояснились и крепко укоренились в его душе. Несколько часов назад он даже попытался пробудить эти мысли в детях и намекал на них своему брату. И теперь, когда шаман так решительно потребовал от него правды, он впервые высказал эти мысли вслух, обращаясь к одному из старейшин:

– Я никогда больше не буду сражаться против воинов прерии, к какому бы племени они ни принадлежали. Так же как Понтиак и Текумзе любили всех сыновей прерии и вели их на борьбу с вачичун, так же думаю и я, и так говорит мне мое сердце.

– Ты уклоняешься от ответа, – холодно произнес шаман. – Топор войны будет поднят. Этого не изменить ни речами, ни воспоминаниями. С кем ты будешь – ты и твое сердце, – когда сиксики и дакота начнут убивать друг друга?

Рогатый Камень молчал.

– Откажись от жертвы Солнцу! Ибо Солнце чисто и хочет правды.

Рогатый Камень по-прежнему смотрел на огонь и на жертвенный нож.

– Ты запрещаешь мне участвовать в жертвоприношении? – спросил он наконец.

– Ты подвергаешь себя опасности, стремясь предстать перед Великим Солнцем. Лжецы умирают в его лучах.

Рогатый Камень прикоснулся к поясу из вампума, принадлежавшему Оцеоле.

– Я принесу жертву Солнцу, – сказал он.

Шаман громко вздохнул, и его лицо приняло странное выражение, стало холодным и непроницаемым, в нем погасли все человеческие чувства.

– Пусть будет так, – медленно промолвил он, словно против своей воли объявил окончательный приговор. – Мне тоже понятно послание, заключенное в твоем поясе. Оно содержит мысли, которые ты высказал, но эти мысли вредны для нас. Они только смутят наших воинов и ослабят их силу в борьбе.

Больше шаман не сказал ни слова. Они еще долго сидели в молчании. Наконец шаман дал молодым воинам знак ложиться спать. Они легли на приготовленные для них шкуры.

Шаман позвал своего помощника и велел ему раздуть огонь. В эту ночь должны были ярко гореть все костры.

Горный Гром сразу же закрыл глаза, и вскоре дыхание его стало ровным, как будто он спит. Ему удалось ввести в заблуждение даже шамана. На самом деле он не спал. Он слушал потрескивание горящих веток и священный гимн, который запел шаман. На душе у него было и торжественно, и тревожно, как в ту ночь, когда его побратим по имени Харка, еще мальчик, уехал, чтобы вернуться лишь много лет спустя. Он увидел, что в их отношениях опять появилась трещина, и эта трещина ширилась на глазах, грозя стать непреодолимой пропастью. Его мысли всегда были простыми и ясными, потому что все вокруг было ясно и просто. Теперь же вопросы, которые в ту ночь лишь смутно обозначились в его голове, открылись, как кровоточащие раны. Где правда, а где неправда? Мог ли в вигвамах сиксиков жить человек, который хочет быть братом и дакота? Что это – отвага или предательство? Лучшему воину не пристало сомневаться. Его колебания представляют собой опасность для всех. Какой приговор ждет завтра Рогатого Камня? Он, чужак, дерзнул противоречить шаману. Жизнь его была под угрозой.

Рогатый Камень в эту ночь спал спокойней, чем Горный Гром. Он принял решение. Речь шла о жизни и смерти. Но он не жалел о своем выборе.

Через четыре часа пополуночи, когда тьма объяла землю, братья были готовы и вместе с шаманом покинули вигвам. На них были только пояса и набедренные повязки. Рогатый Камень надел также пояс с узором из вампума.

В вигвамах все еще горели костры; всюду видны были отблески огня. Звучали священные гимны и глухой бой барабанов. Мужчины, женщины и дети с шумным ликованием устремились к круглой площади посреди лагеря. Танец Солнца был для них одним из самых желанных праздников. Юноши, которые вечером привезли ветви, принялись украшать ими изгородь, ограничивавшую площадь. Глашатай ходил по лагерю и громким голосом объявлял определенный шаманами трех племен порядок проведения жертвоприношения. Оба главных участника церемонии должны были с первыми лучами предстать перед великим Источником Жизни и вечером завершить испытание Танцем Солнца. Условия были более суровыми, чем обычно. Такое испытание делало честь молодым, но уже отличившимся воинам. Рогатый Камень с детства знал об испытании Солнцем из легенд и рассказов, услышанных им в отцовском вигваме от Унчиды. Редко кто отваживался пройти через это испытание, еще реже были случаи, когда из него выходили победителями. Отец Маттотаупы, муж Унчиды, еще молодым воином успешно принес жертву Солнцу.

Из одного из вигвамов ассинибойнов вышла пожилая седоволосая женщина в красивом платье, похожем на одежду дакотских женщин. Рогатый Камень и Горный Гром с интересом посмотрели на нее. Шаман опустился на землю за изгородью, ограничивающей место жертвоприношения, и седоволосая женщина-шаманка, которая несколько дней постилась, села рядом с ним. Рогатый Камень и Горный Гром подошли к ней и склонились перед ней, чтобы она разрисовала им лицо и запястья черной краской. Шаман тем временем расписывал черной краской жертвенный столб. Затем столб вкопали в землю, украсив верхушку пучком орлиных перьев. Рогатый Камень слышал, как устанавливают столб, но не смотрел в ту сторону. Его взгляд был прикован к шаманке из племени ассинибойнов, волосы которой были убраны так же, как у женщин-дакота, а в спокойном проникновенном взгляде было что-то напоминавшее достоинство и мудрость Унчиды.

Вокруг места жертвоприношения собрались воины и вожди. У них были радостные лица. Они вспоминали собственную юность и пройденные испытания мужской доблести. Горящая Вода и Маттотаупа улыбались. Как отцы наиболее отличившихся сыновей, они имели больше оснований радоваться празднику, чем другие. Никто не сомневался в том, что Рогатый Камень и Горный Гром, показавшие сильный характер и волю к победе, с честью выдержат испытание.

За мужчинами стояли женщины и дети. Среди них была и Уинона. Она опять надела платье из шкуры белого бизона. Лицо ее было серьезным, она не видела ничего, кроме своего брата. Но она знала, что ему сейчас не до нее.

Шаман низким голосом запел благодарственную молитву сиксиков, и воины подхватили его слова:

Песнопение-молитва стихло. На площадке вспыхнул небольшой костер. Возле него лежали нож и ремни, необходимые шаману для совершения обряда.

Горный Гром первым встал на колени перед шаманом. Тот сделал у него на груди два надреза, справа и слева, оттянул кожу на обоих надрезах и, продев сквозь нее концы короткого ремня, крепко связал их вместе. На лице юноши не дрогнул ни один мускул. К средней части ремня шаман привязал один конец длинного ремня, другой же закрепил на разрисованном столбе.

После этого он проделал, казалось бы, то же самое с Рогатым Камнем, однако надрезы сделал глубже. Рогатый Камень понял, что его ждет.

Юноши откинулись назад, так чтобы ремни натянулись. Стоя бок о бок, они устремили взоры навстречу первым лучам восходящего солнца. Кровь струилась из ран.

Толпа встретила начало праздника ликованием. Гремели выстрелы, над головами поднимались облачка порохового дыма. Глухо рокотали барабаны. Мужчины и мальчики кричали. Раздавался пронзительный свист. Этот шум волнами вздымался над головами Рогатого Камня и Горного Грома, и юноши в начале своих телесных мук знали, что они не одни, хоть и отделены от остальных зеленой изгородью, что к ним прикованы взгляды сотен мужчин, женщин и детей.

Так они должны были стоять весь день, до заката солнца, почти неподвижно, незаметно меняя положение тела, с тем чтобы все время быть лицом к солнцу и смотреть в его лучи.

Шум стих мгновенно, как по команде. Все стояли молча и ждали. Никто не произносил ни слова. Первые часы были самыми легкими для жертв солнечного культа. Они пока еще были полны сил, утро дышало ночной прохладой. Дул легкий ветер, а лучи солнца лились почти горизонтально. Но солнце поднималось все выше и набирало силу. Земля и воздух с каждым часом становились горячей. Кровь, струившаяся по обнаженным телам юношей, засохла. Раны причиняли острую боль, отдававшую в плечи и руки. Глаза жгло будто огнем, потому что солнечные лучи светили все ярче и ослепительней. Лоб пылал.

Когда солнце миновало зенит, воздух уподобился кипящей в котле похлебке. Во рту у юношей пересохло, а от потери крови жажда становилась еще мучительней. Немногим мужчинам удавалось выдержать эти муки, не потеряв сознание.

Солнце медленно-медленно спускалось к горизонту. Рогатый Камень и Горный Гром уже сделали полукруг и смотрели теперь на запад, на Скалистые горы, над вершинами которых висел огненный шар. Прохлада не спешила сменить зной. Сухой ветер поднимал облака пыли. Рогатый Камень и Горный Гром из последних сил старались держаться прямо и не потерять сознание. Лица их были напряжены, дыхание было прерывистым.

Вожди и шаманы, а также многие воины и даже женщины уже заметили, что Рогатый Камень гораздо крепче прикован к столбу, чем Горный Гром. Почти никто не сомневался, что так было угодно Великому Духу и Великому Солнцу; шаман в глазах воинов и женщин был лишь орудием и слугой Великой Тайны. Хотя Рогатый Камень и Горный Гром были братьями, Великое Солнце само провело между ними черту, отделившую их друг от друга. Поэтому никто не отважился возвысить голос в защиту Рогатого Камня.

Уинона стояла в задних рядах толпы, на небольшом холмике, с которого ей все было хорошо видно. Лицо ее было серым, как осенний туман. Она уже несколько часов неотрывно смотрела на жертвенный столб, на плечи и головы Рогатого Камня и Горного Грома. Шел восьмой час пополудни. Солнце на западе коснулось горных вершин. Небо пылало багровым огнем. Уинона только теперь вдруг заметила, что рядом с ней стоит Ситопанаки.

Прежде чем солнце скрылось, шаман подал сигнал перехода к последнему этапу испытания. Все в напряженном молчании ждали исхода сурового обряда.

Рогатый Камень и Горный Гром выпрямились и начали Танец в честь Солнца. Они плясали вокруг жертвенного столба и то и дело, резко отпрянув назад, старались вырвать ремни из мяса и освободиться от кровавых уз.

Но это было нелегко. Стремление измученной плоти положить конец этой пытке, длившейся пятнадцать долгих часов, и страх испортить все в последние минуты делали свое дело. По правилам обряда нельзя было ни развязывать ремни, ни резать кожу на груди. Кожа должна была быть порвана.

Последние лучи солнца погасли за вершинами гор. В небе еще горели отблески заката, когда Горный Гром упал в траву с порванной в клочья кожей на груди. Глаза его были закрыты, щеки ввалились. Он не шевелился. Шаман отцепил ремень от столба, и воины понесли доблестного мученика в вигвам его отца. Там его уже ждала мать, чтобы позаботиться о его ранах. Ситопанаки осталась стоять рядом с Уиноной.

Рогатому Камню все еще не удавалось освободиться от ремня. Он продолжал Танец Солнца один. Сумерки перешли в полумрак ранней летней ночи. Солнце покинуло танцующего. Зажглись первые звезды. Рогатый Камень то и дело изо всех сил бросался назад, но ремни сидели слишком глубоко, и он никак не мог их вырвать из мяса.

Уже час танцевал он один вокруг столба. Толпа молча ждала. Кто-то пробормотал:

– Солнце наказывает его… Он лжец. За это он поплатится жизнью.

Эти слова быстро облетели толпу.

Уинона беззвучно шевелила губами, прикрыв рот ладонью. Она молилась. Она, как и все остальные, знала, что помочь Рогатому Камню имел право лишь один человек – шаман. По правилам обряда он мог отцепить от столба конец длинного ремня, если танцующий выдержал испытание и не потерял сознание. Он мог дать конец ремня всаднику, чтобы тот таскал беднягу, как на аркане, пока кожа на груди не порвется. Иногда, чтобы ускорить это, на спину ему прыгал какой-нибудь мальчик. Уинона знала это, но с болью в сердце видела, что шаман не собирался помогать Рогатому Камню. Она посмотрела на Маттотаупу. Наверное, ему было стыдно за сына, который прошел через это испытание не так успешно, как Горный Гром, или которого Солнце наказало, потому что он – лжец. Отец не видел, как славно его сын выдержал испытание на звание воина. Зато стал свидетелем его слабости перед лицом Великой Тайны, его позора перед представителями трех племен и их вождями, перед Татанкой-Йотанкой, перед Тачункой-Витко, перед Шонкой… Горящая Вода мог гордиться своим сыном, а Маттотаупе было уже не до веселья.

Рогатый Камень вдруг пошатнулся и упал на колени. Никто уже не верил, что он сам сможет освободиться. Он был прикован к жертвенному столбу, и, если шаман не вмешается, ему придется сидеть на привязи, пока ремень сам не выйдет из загноившейся раны или он не умрет.

У Рогатого Камня потемнело в глазах. Так же как боль жгла огнем его тело, последние остатки его воли вспыхнули ярким пламенем под воздействием мысли. Перед лицом грозившего ему обморока и унижения на глазах сотен людей он прикоснулся к столь ненавистному для шамана поясу из вампума. Он не мог предать заключенное в нем послание. Шаман, один стоявший вблизи жертвенного столба, возможно, подумал, что Рогатый Камень решил снять с себя пояс и покориться его воле. Но тот поправил пояс и выпрямился; тело его вновь повиновалось ему. В коленях снова появилась сила. Из груди вырвался какой-то звук. Никто не понял, что он означал, потому что это было семинольское имя.

Горный Гром, брат про́клятого шаманом Рогатого Камня, шатаясь, вышел из вигвама и громко запел песнь-молитву. Вместе с ним вполголоса запели шаманка ассинибойнов, Маттотаупа, Уинона и Ситопанаки.

Рогатый Камень услышал молитву и из последних сил в отчаянном прыжке бросился назад. Кожа порвалась с треском, от которого человеку со слабыми нервами сделалось бы дурно. Рогатый Камень рухнул на траву и застыл, словно мертвый.

Он не знал, что первым к нему поспешил Маттотаупа. За ним – Уинона, и никто не попытался задержать ее. Ни один из шаманов так и не подошел к Рогатому Камню, хотя тот выдержал испытание и жертвоприношение состоялось.

Зрители долго молча стояли вокруг. Потом медленно разошлись. По толпе прошел шепоток, легкий, как ветер: может, эта сила, с которой Рогатый Камень оторвался от жертвенного столба, была ниспослана ему не Великим Солнцем, не Великой Тайной, а злыми духами, которых всем нужно остерегаться? Вождь Горящая Вода отослал своего сына Горного Грома и дочь Ситопанаки в вигвам, чтобы они, чего доброго, не попали под власть этих духов.

Маттотаупа озирался, как окруженный голодными кровожадными волками бизон. Он видел Тачунку-Витко, к которому пылал необоримой ненавистью, видел черноногих, шаман которых хотел обречь его сына на позорную смерть у жертвенного столба. Они стояли и смотрели на него и на его сына. А потом повернулись и пошли прочь. Враги! Все они враги!

Он один понес сына в прерию, погружающуюся в ночной мрак. Только остановившись, чтобы передохнуть, он заметил, что Уинона идет за ним.

– Принеси одеяла, целебные травы и повязки для ран и приведи лошадей! – едва слышно произнес он хриплым голосом.

Но дочь поняла его. Маттотаупа не подумал о том, что буланый жеребец не пойдет ни за кем, кроме своего хозяина. Он не знал, что Уинона лаской и заклинаниями умела подчинить коня своей воле.

Вскоре пришла дочь с буланым мустангом и пегой лошадью Маттотаупы и принесла одеяла, одежду, повязки из лыка и целебные травы. Она намочила повязки, чтобы они плотнее прилегали к ранам. Когда брат в первый раз пошевелился, она дала ему пить.

– Это для него, – сказала она отцу, протягивая ему узкий длинный обоюдоострый нож, рукоятка которого была искусно вырезана в форме птичьей головы. – Священный нож. Горный Гром подарил его своему побратиму.

После этого она ушла. Она была девушка и не могла разделить жизнь, которую опять предстояло начать отцу и брату. Большой черный пес, пришедший вместе с лошадьми, помедлил, раздумывая, не отправиться ли ему назад, к вигвамам. Он тихо скулил и нюхал воздух. Наконец он улегся рядом с буланым.

Маттотаупа остался один со своим сыном. Он прислушивался к его дыханию и в то же время ловил каждый звук, доносившийся от вигвамов в лагере. Там царила суета. Кто-то уже разбирал вигвамы, чтобы еще до рассвета отправиться в родные прерии. Отвязанные полотнища из шкур хлопали на ветру, лошади нетерпеливо топтались на месте, выли собаки, раздавались чьи-то возгласы. Вскоре по прерии замелькали тени всадников, послышался топот копыт. Над землей высился звездный купол неба.

Маттотаупа был хорошо вооружен и готов к тому, что после окончания праздника и перемирия дакота нападут на него и постараются убить его и сына. Правда, убить беззащитного воина, принесшего жертву Солнцу, считалось позором, но он слишком долго жил на границе между бледнолицыми и краснокожими, чтобы верить в благородство врагов. Он напряженно всматривался в темноту и вслушивался в тишину, почти желая, чтобы Тачунка-Витко взял на себя позор и напал на них. В нем было достаточно ожесточения, чтобы в третий раз вступить в поединок с этим врагом. Но Тачунка-Витко не появлялся, хотя его вигвам все еще стоял в центре лагеря, и не пытался убить Маттотаупу и утащить в плен лежавшего в беспамятстве молодого воина.

Утром лагерь покинули остальные участники праздника, и к полудню все стихло. Осиротевшая прерия лежала под безжалостными лучами солнца.

Маттотаупа перенес сына в тень невысокого холма и, как только тот шевельнулся, напоил его.

Когда в следующую ночь завыли волки, Маттотаупа не выпускал из рук винтовку. Он был теперь для своего сына и отцом, и заботливой матерью. На второй день Рогатый Камень наконец пришел в сознание. Он еще не говорил, ни о чем не просил, но отец угадывал каждое его желание.