Когда всадники с двумя индейскими проводниками были в пути уже три дня и даже переправились через Северный Платт, Маттотаупа и Харка напали под вечер на след, который, идя с востока, пересекал их путь и был заметен даже человеку с плохим зрением. Тут проскакал целый отряд; кони были подкованы, то есть всадниками были белые. Они не предпринимали ни малейших усилий, чтобы скрыть свои следы, и, кажется, не боялись никакого противника. Кони прошли быстрой рысью, местами переходили в легкий галоп, направление держали на северо-запад.

Индейцы привели сюда Джо и Джима, чтобы показать им следы.

– Тут человек пятьдесят, может, чуть больше. – Джим покачал головой. – Белые в этих краях могут быть только нашими союзниками, я думаю…

– Этот след оставлен часов восемь назад, – объявил Маттотаупа для Джо.

Джим и сам это должен был видеть.

– То есть нет проблем догнать этих людей? – спросил инженер.

– Дело к вечеру, – ответил Маттотаупа. – Такие всадники, как эти, обычно останавливаются на привал заранее. Мы можем их нагнать часа через два.

– Хорошо. Но мы не станем все отклоняться от нашего маршрута; мы поедем дальше на юго-запад, а не на северо-запад. Но что, если вы вдвоем, Топ и Харри, догоните этот отряд, узнаете, что за люди, и потом нам доложите? Джим может остаться с нами; одного разведчика нам на первое время хватит.

Рыжий Джим задумался над этим предложением.

– Речь идет о белых. Они в этих местах плохо реагируют на индейцев. Давайте мы не будем посылать к ним Топа и Харри одних. Оба – превосходные разведчики, но, когда дело доходит до переговоров с таким вооруженным отрядом, надо, чтобы при этом был кто-то из нас.

– Но мы не можем остаться совсем без скаута. Поступим так: я поскачу с Топом и Харри, потому что мне самому интересно, что это за отряды тут рыщут по прерии. А ты, Джим, останешься с нашими людьми.

– Совершенно согласен!

Джо с Джимом поскакали назад, чтобы оповестить остальных. Индейцы ждали возвращения Джо и потом поехали с ним вместе по широкому следу отряда. Маттотаупа скакал первым, Харка последним. Джо посередине приспосабливался к индейским привычкам, переходя с галопа на шаг и обратно.

Уже через какой-то час предположения Маттотаупы подтвердились. Он сам и Харка увидели и потом учуяли дым большого костра. Маттотаупа пустил своего коня шагом и обратил внимание Джо на запах дыма.

– Мы поскачем к ним открыто? – предложил инженер.

Маттотаупа не то чтобы возражал, но и не соглашался. Это не по-охотничьи, а потому и не по-индейски сразу показываться, не выяснив прежде, с кем имеют дело.

– А каково твое мнение, Топ?

– Мой сын мог бы здесь кое-чему научиться. Давайте остановимся и разведаем, что это за белые люди. Задача не трудная, потому что люди чувствуют за собой силу и даже не особенно оглядываются.

– Ну, давайте так и сделаем. Пусть Харри продемонстрирует нам свой талант разведчика!

Джо улыбнулся, спешился и тут же сунул в рот сигару. Это была его последняя сигара, и он собирался приберечь ее на потом. Но в этом крылась слабость сильного человека. В конце концов, какая разница, когда ему придется перейти на трубку. Маттотаупа тоже спрыгнул с коня, сел на траву и закурил. Харка расценил это как решение отправить его в разведку одного; он стреножил своего Чалого и, пригнувшись, побежал к ближайшему пригорку, чтобы осмотреть местность.

С этой высоты ему еще лучше было все видно, и здесь сильнее ощущался запах дыма. Чтобы подкрасться к этим пятидесяти мужчинам и что-то выведать, надо было дождаться темноты. Может, ему удастся даже подслушать их. Он исходил из того, что с наступлением темноты разговоры станут громче. Но особой осторожности от него требовало предположение, что он не один тут подсматривает, а могут быть и другие индейские лазутчики. Местность, где они расположились на привал, была в каком-нибудь дне пути от стойбища и охотничьих угодий рода Медведицы. Других лазутчиков Харка опасался больше, чем этих белых, которые без опаски скакали вперед, а для ночлега разожгли такие костры, что скрыть их было невозможно. Разумеется, Маттотаупа предполагал то же, что и Харка, и должен был понимать, что задача, которую взял на себя его сын, была не так уж и проста, хотя казалась легкой. Поскольку Харка хотел упражняться, выполняя реальное задание, отец не мог наперед разложить ему, что делать и на что обратить внимание. Парень даже подозревал отца в том, что тот прокрадется вслед за ним, чтобы удостовериться, что Харка осторожен и ведет себя осмотрительно. Эта мысль заставила Харку действовать так, чтобы его нельзя было потом обвинить в небрежности.

Он использовал все преимущества, которые давала холмистая местность, как для обзора, так и для укрытия, и поначалу быстро продвигался вперед. Не стоило терять время из-за чрезмерной осторожности. Вскоре он освоился с характером ландшафта, где остановились на ночлег белые, и выстроил дальнейший план. Пятьдесят всадников находились в долине ручья, который сейчас, по весне, был полноводным. На берегах ручья, текущего с запада на северо-восток, рос ольшаник, ивняк и другие кустарники. Харка расположился на прибрежном холме с хорошим обзором и отсюда вел наблюдение за лагерем. Лошади были привязаны на обоих берегах, двумя группами. Горели пять костров, один из них на краю лагеря, еще по эту сторону от лошадей, а остальные четыре вверх по течению ручья в один ряд, все на левом берегу, который представлял собой более удобное место. Таким образом, лагерь был вытянут в длину. Приблизительно посередине южный высокий берег поднимался бугром, и если белые мужчины не выставили на этом возвышении пост, то они глупее тетерок. Но Маттотаупа всегда учил сына не держать противника за дурака, а лучше наперед рассчитывать, что он поведет себя умно и умело. Поэтому Харка исходил из того, что белые поставили на этом взгорке дозорного и что по краям лагеря в прибрежных кустах тоже выставлены посты. Командиры, по-видимому, сидели в середине лагеря, под бугром, ближе к лошадям. Это было самое лучшее место. Харка прикинул, с какой стороны ему стоит подобраться к лагерю. Главное, чтобы его не заметили с бугра, ведь у костров мужчины не особенно внимательны, а посты в прибрежном кустарнике – если вообще были выставлены – имели небольшой угол обзора.

Харка решил прокрадываться ближе к берегу под прикрытием деревьев и кустов, причем сверху, со стороны запада, поскольку лошади в нижней части лагеря его не интересовали, а только могли помешать своей настороженностью. Правда, ему приходилось принимать во внимание, что тем же путем мог прокрадываться и другой индейский лазутчик. С этой опасностью и с той, что исходила от постовых у ручья, приходилось мириться.

Он сделал большой крюк, обойдя лагерь с севера, и добрался до ручья, не встретив ничего подозрительного, и теперь начал с предельной осторожностью подкрадываться ближе к лагерю.

При этом он заметил, что действительно был не одинок в своих намерениях. Кроме него, к лагерю двигались еще двое соглядатаев. Один был на другом берегу, приблизительно вровень с Харкой, второй на его стороне ручья продвинулся заметно дальше. Вероятно, тот, на другом берегу, со своей стороны тоже заметил Харку, но также не хотел ему помешать. Общий интерес незнакомых между собой разведчиков состоял в том, чтобы их не обнаружили белые. И Харка пока что положился на это сообщничество и прокрадывался дальше. То, что оба других разведчика тоже были индейцы, Харка знал, поскольку заметил у лазутчика на другом берегу косу, а тот, что опережал его, оставил на песке отпечаток пятки своего мокасина.

Шли самые темные часы ночи. Свет звезд то и дело перекрывали бегущие по небу облака, а луна еще не взошла.

Харка слышал глухой топот лошадей, потрескивание огня, голоса белых мужчин. Опередившего его разведчика он пока не увидел, и тот, что был на другом берегу, тоже скрылся.

Юный индеец пробирался вперед, пока не стал слышать не только голоса, но и различать отдельные слова, произнесенные даже тихо. Тогда он замер в кустах. К его сожалению, человек, говоривший особенно громко, уже смолк или ушел к другому костру. Харка ждал. Белые люди оказались довольно беспечными и не выставили посты в прибрежных кустах.

Но теперь ветки бесшумно раздвинулись, и другой лазутчик, индеец, прокрался назад, к более удобному для подслушивания месту. Судя по всему, это был тот, что опережал Харку на пути сюда. Харка взялся за рукоять кинжала и изготовился к прыжку. Но индеец не собирался с ним драться. Оба разведчика окинули друг друга взглядом, в то же самое время прислушиваясь к звукам, доносившимся до них из лагеря.

Харка увидел, что неизвестный индеец тоже был молодой парень, разве чуть постарше его самого. Может, уже стал воином и теперь сдавал экзамен на ловкость в разведке. Торс его был обнажен, волосы зачесаны на пробор. Из оружия при нем был только кинжал и обычная для дакота палица с камнем. Оба разведчика залегли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. В этом парне Харке почудилось что-то знакомое, хотя его лица он не разглядел, а теперь оно было скрыто подросшей травой.

Ни один из них не шелохнулся. Но Харка то и дело пробегал взглядом по очертаниям другого разведчика. Парень был довольно широкоплечий для индейца; от затылка к плечам отходили сильные мышечные ветви. Эти плечи и руки были ему знакомы, хотя прошло уже два года с тех пор, как он видел их в последний раз. Он узнал их и в темноте. Сколько раз этот парень и более младший Харка мерялись силой и ловкостью в стойбище рода Медведицы, состязаясь в игре в мяч, в беге, в плавании, в верховой езде. И всегда победителем выходил Харка, а более старший Шонка злился. Они с детства не ладили друг с другом, не ладили и потом, когда отец Шонки, вождь мирного времени, умер и Маттотаупа взял его вдову и сына Шонку к себе в вигвам, потому что его собственная жена погибла от пули пауни. Из разговора с Четаном Харка узнал, что Шешока за это время побывала женой Тома без Шляпы и Сапог, который снова сбежал. Шонка, ее сын, лежал теперь в кустах рядом с Харкой Твердым Камнем и подслушивал белых.

Белый человек с громким голосом вернулся к костру с другого конца лагеря, и теперь Харка мог понимать, что он говорил. Скорее всего, Шонка не понимал по-английски ни слова. Харка же извлек из громких разговоров все, что ему было нужно знать.

Эти пятьдесят три всадника, расположившиеся здесь на привал, составляли так называемую милицию. По профессии они были лесорубы, звероловы, охотники, торговцы, разведчики, фермеры и скотоводы – короче, все, кого можно было набрать в приграничной полосе между цивилизацией и глушью, на передовых постах, а их задачей было покарать род Медведицы за «смертельное отравление изыскательской экспедиции строительства дороги». То, что хорошо вооруженных людей было так много, делало выполнение этой задачи простым и довольно безопасным. Они направлялись к Конскому ручью, где эта «банда убийц и разбойников» имела обыкновение селиться с наступлением весны, и должны были там разрушить стойбище, растоптать и перестрелять все, что шевелится. Возражения нескольких сомневающихся даже не стали слушать. То, что тема в этот вечер еще раз подробно обсуждалась, Харку не удивило, ведь выполнить задачу предстояло только теперь, после многодневного похода.

Харк испытывал двойственные чувства.

Два года назад он и его изгнанный отец пришли на помощь своему племени во время нападения пауни, но за это не получили от вождей и старейшин ни слова благодарности, ни признания. Так что пусть род Медведицы обходится без них и на этот раз, своими силами и оружием. Но Уинона, сестра Харки, которую он очень любил, и Унчида, мать Маттотаупы, всеми уважаемая целительница, заменившая Харке мать в то последнее лето, которое он провел дома, останутся там без защиты, ведь в их вигваме нет ни одного воина. Харка не мог даже думать о том, что Унчида и Уинона будут растоптаны, избиты, унижены и, может быть, лишатся жизни. Он и мысли такой не допускал. Но вряд ли кому-то из воинов рода Медведицы, занятых защитой собственных семей, будет дело до двух женщин из «вигвама предателя Маттотаупы». Взять того же Шонку, что лежал сейчас в кустах неподалеку от Харки, – да этот парень будет только рад несчастью Унчиды и Уиноны и уж никак не выступит в их защиту.

Тихо лежа на месте и подслушивая, он начал считать. Белые мужчины хотели тронуться в путь с восходом солнца и добраться до стойбища к полудню. Они пойдут рысью; такой темп Харка легко мог держать в беге.

Если отправиться в путь сейчас и еще до рассвета предупредить Уинону… правда, тогда будут предупреждены и все остальные, включая враждебного шамана и старейшин, несправедливо осудивших Маттотаупу, и включая Четана, который считает Харку сыном предателя. Все они будут предупреждены, потому что Уинона вряд ли станет молчать. Но если он заранее возьмет с нее слово молчать? Тогда она сможет убежать в лес, не выдав себя. Решение было трудным, и выхода он не видел. До мысли перевести слова белых Шонке, лежащему неподалеку, он даже не дошел. Этого парня он ненавидел.

Теперь Харка должен был вернуться к отцу и к Джо и доложить обо всем, что услышал. На то он и был послан в разведку. Но ведь Джо мог узнать о намерении белых мужчин и в конце дня, это не нанесло бы ему никакого урона. Может, ему и лучше не знать ничего заранее, а то еще пустится по злобе вместе с ними, и тогда несдобровать никому из стойбища на Конском ручье. Джо сам пережил день мертвых рыб. Стоило опасаться его мстительности, и это пересилило все остальные сомнения Харки. Джо не должен так скоро узнать, что здесь происходит. Харка хотел перед этим предупредить свою сестру Уинону. И даже если она ничего не сможет предпринять, все же лучше быть подготовленной к опасности. А может, Харка что-то все же сумеет сделать для сестры и бабушки. Ведь не они отравили отряд инженера Джо.

Харка бесшумно выбрался из кустов; другой лазутчик при этом даже не пошевелился.

Когда он прокрался уже далеко вверх по течению ручья, можно было не опасаться выхода на открытое пространство прерии. И он выбрался из прибрежной полосы кустов и деревьев на высокий берег. Огляделся. Не было не видно и не слышно ничего, что могло бы ему помешать. Однако времени на исполнение задуманного было в обрез. Он поднялся во весь рост и побежал по волнистому рельефу прерии сперва в сторону северо-востока. Он хотел подобраться к стойбищу у Конского ручья в обход. Это был почти тот же путь, которым Маттотаупа шел туда прошлым летом.

Один или два раза ему чудилось, будто он что-то слышит позади или сбоку от себя. Неужто за ним следует Шонка или тот, второй лазутчик, косу которого он видел на другом берегу ручья? Харке следовало остановиться и спокойно понаблюдать, и он так и сделал. Но ничего не обнаружил, а его внутренняя тревога за это время так усилилась, что он уже не мог сохранять внешнее спокойствие. Уинона, сестра, еще ребенком была его доверенным лицом в важных делах, хотя она всего лишь девочка; ради него она даже отважилась однажды возразить шаману. Унчида на свой суровый манер понимала подрастающего мальчика и неприметно принимала участие в его жизни. Она была единственной, кого он мог бы спросить в этот час, правильно ли он поступает, тайно направившись к стойбищу. Харка остановился и напряг зрение и слух – как будто выслеживал дичь во время охоты. Ему опять почудилось, что он слышит прыжки человека, но снова ночь оказалась беззвучной. Может, преследователь слышал, что Харка замедлял свой бег, и тоже приостанавливался, чтобы не выдать себя. Юный индеец был не из тех, кто легко отступает от своих намерений даже тогда, когда при осуществлении намеченного чувствует нарастающую опасность. Он взял в руку револьвер, чтобы в случае нужды стрелять и на бегу, и снова пустился в путь – на сей раз зигзагами, время от времени останавливаясь. Прыжки человека, бегущего широкими шагами, почудились его тонкому слуху еще раз, но потом стихли, как будто он выбрал себе другой маршрут. Вероятно, то был лазутчик рода Медведицы, которому Харка поначалу показался подозрительным, но потом он решил больше не терять на него времени и побежал к стойбищу напрямую – предупредить жителей о приближении пятидесяти трех прекрасно вооруженных белых мужчин.

Имело ли теперь вообще смысл отдельно предостерегать Уинону и Унчиду? Но ведь только Харка, понимающий язык белых мужчин, в точности знал об их намерениях. Другие разведчики могли лишь строить предположения. Достаточно ли это веская причина? А может, Харке просто нужен был повод? Не потому ли он снова разрешил своей фантазии изображать страшные картины готовящегося нападения на мужчин, женщин и детей, что ему после долгого блуждания вблизи родного стойбища хотелось еще раз увидеть сестру и бабушку и поговорить с ними? Юный индеец и сам не знал этого в точности. Но ему вспомнилось, что он слышал однажды: белые мужчины скальпируют и женщин, и детей, – и он побежал дальше. Он дышал открытым ртом, дыхание причиняло ему боль глубоко в груди – так быстро он теперь бежал. На окружающую обстановку он снова обратил внимание лишь тогда, когда долина Конского ручья была совсем близко.

Он упал на землю, пополз на высокий берег ручья и огляделся вверх и вниз по течению. Запах воды поднимался к нему сквозь ночной туман. Дуновение ветра освежило прохладой его вспотевший затылок. Он слушал шум воды, которая все еще подпитывалась таянием снегов в горах и разлилась широко и мощно. Дальше она текла мимо стойбища, мимо вигвама Уиноны и Унчиды, которые, возможно, еще вчера вечером брали из ручья воду.

Харка хотел продолжить свой путь. Но на берегу ручья, из темноты и тумана возникла фигура человека, стоящего неподвижно.

Харка впился в нее глазами.

Человек, который, казалось, смотрел в сторону Харки, был мужчина, индеец. Волосы его были разделены пробором, торс без одежды. В руке он держал ружье.

Это был Маттотаупа.

Харка тут же понял, что отец его тоже видит и хочет обратить на себя внимание сына. Если Маттотаупа открыто показывается, значит он уверен, что поблизости нет врага. Значит, Харка мог спокойно встать и спуститься к отцу. Тем не менее он сохранял осторожность разведчика и воспользовался ручейком, стекающим по склону высокого берега, чтобы соскользнуть вниз. И потом по плоскому участку метнулся к отцу, который так и стоял, не пошевелившись.

Маттотаупа и Харка стояли друг против друга.

Маттотаупа сел на землю у кустов, и Харка сел рядом. Он ждал, что отец ему сейчас что-то скажет. Но Маттотаупа ничего не говорил и от Харки не требовал доклада, в долгом молчании юный индеец начал гадать о смысле такого поведения отца.

Теперь он был убежден, что Маттотаупа следовал за ним – так, как он поначалу и предполагал; и наверняка отец слышал то, что говорили белые мужчины; Маттотаупа понимал их язык так же хорошо, как и Харка. Если бы Маттотаупа не одобрял тот путь, какой затем выбрал Харка, он бы давно уже мог остановить сына. Двигала ли Маттотаупой та же тревога, что и Харкой, хотел ли он тоже предостеречь Унчиду и Уинону? Харка ждал первого слова отца. Он все еще ждал его. Наверняка прошло лишь несколько секунд с того момента, как они сели рядом в тени кустарника, ибо если Харка в чем-то и превосходил отца, так это в быстроте мысли. Лунный свет перемещался и теперь скользнул между ветками. Лицо Харки осветилось. Маттотаупа остался в тени. Когда молчание затянулось еще на несколько мгновений, мысли Харки потекли в противоположном направлении, и теперь его охватил страх, как будто когтистый зверь вдруг ударил его лапой по затылку. А что, если отец думал совсем не так, как он? Если он считает Харку виноватым, ненадежным разведчиком, неспособным выполнить приказ? Тогда произошло нечто невообразимо ужасное.

Маттотаупа заговорил.

– Кто ты? – спросил он сына тихо и с такой напряженной сдержанностью, которая уже не могла сойти за спокойствие.

Харка отвечал медленно, как будто язык его был наполовину парализован:

– Харка Твердый Камень, Ночное Око… Убивший Волка, Поражающий Стрелами Бизонов, Охотник на Медведей… сын Маттотаупы… – Харка хотел на этом закончить, но поза отца заставила его продолжить: – и разведчик белого мужчины Джо. Вот кто я.

– Ты всем этим был.

Харка сглотнул. Прочный каркас его мыслей, чувств, надежд рухнул; он рухнул слишком внезапно.

Теперь снова могло бы надолго установиться молчание. Но вода бежала быстро по своему песчаному руслу и не останавливалась, ветер веял и не поворачивал назад, и утро должно было наступить своим чередом; у отца и сына оставалось лишь короткое время, чтобы поговорить.

– И куда мне теперь? – спросил Харка без выражения.

Тем самым он отдавал себя на суд отца. Так он это и чувствовал.

– Иди туда, куда хотел и где тебе полагается быть, если ты презираешь своего отца и предаешь своих друзей.

Харка хотел подумать и ответить, но его нервы и мысли окаменели и так же мало могли шевелиться, как его губы. Он не сумел выдавить ни единого слова.

– Я тебя не держу. Иди же.

– Н-нет-т.

– Ты больше не знаешь, чего хочешь?

Харка опустил голову и смотрел в траву; он медленно согнул спину, положил лоб на руки и замер так, в позе покоренного, который сдался и за себя уже не боится.

Отец сидел перед ним. Плечи Маттотаупы были опущены, и ему приходилось немного наклониться, чтобы видеть Харку. Его охватило отчаяние. Все у него отняли эти отравители: его честь, его родину, а теперь забрали у него последнее, что оставалось, его сына. Они настроили Харку против Джима, они потянули его невидимыми нитями к своему стойбищу. Как он теперь предстанет перед Джо, отец юного предателя, который в первой же разведке попытался перебежать к врагу? Да еще к какому врагу! Джо никогда не забудет то утро мертвых рыб.

– Харка, я не знал, что ты такой трусливый пес и такой хитрый лис. Вставай, и идем. Я отведу тебя к Джо и скажу ему, что ты хотел нас предать. Пусть он решает, как с тобой поступить.

Харка медленно поднял голову.

– Отведи меня, – сказал он, все еще хрипло, как будто дыхание ему не повиновалось. – Но только не говори, будто знаешь, почему ты нашел меня на пути к Конскому ручью.

– Чем ты можешь доказать, что ты не собирался нас предать?

– А ты сдери с меня кожу. Я не закричу.

– Я не спрашиваю тебя, чего ты хочешь, я требую от тебя того, чего ты, похоже, боишься, как маленькая девочка. Ты будешь сражаться вместе с нами против стойбища рода Медведицы!

Харка задохнулся. Еще не научившись как следует говорить, он уже знал, что нельзя возражать старшим; тем не менее он сказал:

– Я не скальпирую женщин… и детей.

– Ты будешь сражаться с теми, кто возьмет в руки оружие, или ты предатель, которого я наряжу в женское платье и убью. Ты будешь сражаться?

Харка уже полуоткрыл рот, как человек, готовый застонать, но не издал ни звука, однако и не закрыл рот после того, как сказал «да». Это «да» прозвучало сдавленно.

Маттотаупа смотрел мимо него. Он добился того, чего хотел добиться. Но он был не в состоянии больше смотреть в преисполненное муки лицо юноши, это причиняло невыносимые страдания. Он вскочил:

– Идем!

Харка поднялся, его пошатнуло, но он устоял и последовал за отцом. Маттотаупа поспешил в ту сторону, откуда они оба пришли. Он направлялся либо к Джо и его спутникам, либо к лагерю милицейского отряда, поначалу это была одна и та же дорога, но скоро оказалось, что ему нужен лагерь, за которым Харка подглядывал и где несомненно был в то время и Маттотаупа.

Индейцы пока что не учуяли дым; северный ветер еще не донес до них этот запах. Но они вдруг услышали в тишине ночи залпы выстрелов с той стороны, где находился лагерь. Маттотаупа замер на ходу, чтобы внимательно прислушаться. Выстрелы не повторились. Маттотаупа снова пустился в путь, и Харка продолжал за ним следовать. Он шел как машина, управляемая чужой волей.

Они приблизились к месту расположения белых. Костры были присыпаны и загасли; пламя нигде не вспыхивало. Обугленное дерево еще источало свой запах. Очевидно, на лагерь было совершено нападение; предположительно их обстреляли из лука, поскольку отдыхающие в свете костров представляли собой отличную цель; в ответ на это нападение они, как видно, и отстреливались, загасив пламя. Теперь здесь царил обманчивый покой. В таких обстоятельствах двум индейцам трудно было бы объясниться с белыми: их могли принять за врагов и обстрелять как белые, так и затаившиеся в укрытии лучники.

– Беги к Джо и предупреди его! – приказал Харке Маттотаупа.

Не сказав ни слова, юноша пустился в путь. Как только окрестности лагеря остались позади, он уже не соблюдал особой осторожности и бежал быстро и прямиком к исходному пункту своей разведки.

Оказавшись близко к этому месту, он подал условные знаки и получил на них ответ. Уже светало. Джо был на ногах и присматривал за тремя лошадьми.

– Ну и что же вы разведали? – спросил он, когда Харка встал перед ним.

– Пятьдесят три человека милиции хотят сегодня разрушить стойбище рода Медведицы у Конского ручья. Отец остался вблизи милицейского лагеря, который ночью, кажется, обстреляли из луков.

– Ох уж эти коварные индейские методы ведения войны! Карательная операция состоится сегодня? Я должен при этом присутствовать. В память о моих убитых, отравленных товарищах. Как только вспомню моего верного Дуффа, как он корчился в мучениях… Поскачем немедленно! Отцовского коня поведешь ты?

– Да.

– Что-то вид у тебя смертельно измученный. Ты не ранен?

– Нет.

– Продержишься?

– Да.

– Тогда вперед! Так надо.

Харка сел верхом и взял поводья отцовского мустанга. Он поскакал впереди, Джо за ним, пока что по широкому следу большого милицейского отряда.

До того ручья, где располагался лагерь отряда, было еще далеко, когда Харка сквозь топот трех мустангов, скачущих галопом, различил еще какой-то звук и остановился.

– Что такое? – спросил Джо.

– Какой-то человек бежит нам навстречу.

– Человек? Я ничего не слышу.

Однако Джо на всякий случай взял на изготовку свое охотничье ружье.

Харка безучастно сидел на своем Чалом и ждал.

На пригорке показался Маттотаупа и помахал им. Джо тотчас убрал ружье, а Харка снова пустил коней в галоп. Когда они сошлись, Маттотаупа вскочил верхом и, пока они все трое ехали шагом, очень коротко и будто с неохотой сообщил:

– Эти белые люди уже давно ушли. Я им показался. Они ждут, что мы их догоним.

– Вперед!

Джо пришпорил своего коня, так что тот резко перешел в галоп. Маттотаупа и Харка снова взяли его в середину между собой. Трое всадников миновали место ночной стоянки отряда и под вечер доскакали до той местности, которую пересекал Конский ручей. Маттотаупа велел остановиться, передал Харке трех коней, а сам с Джо взбежал на холм, чтобы осмотреть прерию.

Харка ждал и прислушивался. Он знал, что Маттотаупа и Джо могут с возвышенности видеть ту излучину Конского ручья, внутри которой располагалось стойбище – или уже не располагалось. Не слышно было ни выстрелов, ни криков. Стояла полная тишина. Харка думал о том, что ночью в милицейском лагере состоялась короткая перестрелка и что не напрасно Шонка провел разведку. Воины рода Медведицы, таким образом, не были застигнуты врасплох и своевременно заметили приближение карателей. Может быть, теперешний военный вождь успел скомандовать войску собрать вигвамы и увести детей и женщин в окрестные леса; возможно, и сами воины после того короткого набега на лагерь успели ускользнуть; но, может быть, сражение и состоялось. Этого Харка не знал, но Маттотаупа и Джо, должно быть, уже что-то знали, ведь им с холма все было видно.

Наконец те спустились.

– Скачем туда, – сказал Джо, чтобы хоть что-то сказать.

Все трое снова выстроились друг за другом, и впереди поскакал Маттотаупа. Харка вскоре почуял дым, хотя они скакали по ветру. Когда они обогнули последний пригорок, заслонявший видимость, Маттотаупа перевел своего коня на шаг. Харка окинул взглядом место бывшего стойбища.

– Итак, мы опоздали, но мои товарищи отомщены! – громко воскликнул Джо.

Казалось, вигвамы еще стояли на месте, когда отряд карателей нагрянул в стойбище. На земле валялись полотнища и сломанные несущие шесты; целыми оставались только четыре вигвама. Священного вигвама как не бывало, равно как и вигвама Большого Совета, и вигвама вождя. Наверное, самые ценные вигвамы были вовремя разобраны и перенесены в безопасное место. Вся земля вокруг была вытоптана. Харка увидел мертвых на деревенской площади. Издали нельзя было их опознать, но ему показалось, что трупы были сильно изувечены.

На другом берегу Конского ручья, к западу от бывшего стойбища, расположились каратели в кожаной одежде ковбоев и жителей пограничья. У каждого в руках было ружье или винтовка. Лошади были привязаны и охранялись. Мустангов рода Медведицы нигде не было видно; подстреленных трупов животных Харка тоже не обнаружил. Из своры собак по стойбищу бегали только трое пятнистых псов, принюхиваясь к покалеченным трупам.

Трое всадников проскакали мимо места разрушений к лагерю милиции и спешились там. Харка стреножил коней, но не вблизи коней карателей, а в сторонке. Сам хотел остаться при мустангах, но отец повелел ему взглядом подойти к расположению белых. Маттотаупа подошел к их командиру, с которым, как видно, уже успел познакомиться на исходе ночи. Он назвал имя Джо Брауна, и все вокруг уважительно закивали. От нескольких групп подошли люди и сели в кружок вместе с новоприбывшими. Все хотели своими ушами услышать от Джо об отравлении экспедиции речной водой.

Джо рассказал, но скупо и неохотно, почти с ненавистью к любопытствующим узнать жуткие подробности. И под конец спросил:

– А что произошло здесь?

– Э… да-да, – смущенно ответил командир. – Ваш разведчик Топ нас предостерег и внес несколько очень разумных предложений. Но мои люди так раздухарились, что их было не удержать; едва рассвело, они на меня насели. А поскольку Топ видел тут шпионов, а ночью состоялась перестрелка, мы и сами поняли, что в деревне нас уже ждут. Ну, мы и понеслись, разъяренные, как стадо бизонов! Когда мы сюда прискакали, тут царила тишина. Вигвамы стояли на солнышке, у реки две или три женщины черпали воду. Но когда мы подошли, эти женщины как сквозь землю провалились. А из одного вигвама нас обстреляли. Мы потеряли четверых. А сами достали троих лучников. От них мало чего осталось. А двое их прихвостней сбежали. Может, те женщины, что брали воду у реки, были вовсе не женщины, а переодетые мужчины, они вернулись в вигвам, чтобы нас оттуда обстрелять.

– А где мустанги рода Медведицы?

– Их нигде не было, когда мы прискакали. Можете сами посмотреть на следы: все стойбище разбежалось с лошадями, женщинами и детьми. Все одеяла и часть вигвамов они прихватили с собой. Должно быть, в точности знали наши намерения.

– У рода Медведицы, – заметил на это Маттотаупа, – живет один беглый раб по прозванию Чужая Раковина, со своим сыном Черной Кожей, Курчавыми Волосами. Оба они понимают язык белых, и, если один из них был в разведке, нет ничего удивительного, что вожди и старейшины рода Медведицы знали, что предстоит, и приняли свои меры.

– Проклятый ниггер! Он и был одним из трех, что напали на нас из засады. Их всех убить мало. Они годятся только в рабы.

– А вы что, из конфедератов? – спросил Джо.

– Да, из них, не отрицаю этого! – с вызовом воскликнул командир.

– Выходит, у рода Медведицы трое убитых, а у вас четверо, – подвел итог инженер. – Вот и весь баланс карательной экспедиции.

– Но не забывайте, что несколько вигвамов разрушено.

– И сломано несколько шестов, – добавил Маттотаупа.

– Что ж, ты был прав в своих предостережениях, Топ, я уже говорил это. Однако наша миссия все равно выполнена.

– Я пойду посмотрю на следы.

Маттотаупа поднялся и кивнул Харке идти с ним.

Он пошел с сыном на площадку, где прежде стояло стойбище. Сперва Маттотаупа осмотрел останки троих убитых. Охотники-погранчане от злости за неожиданное нападение так разделались с трупами, что Маттотаупа не мог узнать ни одного из них.

Харке уже приходилось видеть растерзанные трупы. Несколько лет назад Солнечного Дождя, отца Четана, во время охоты на бизонов буйволы поддели на рога и растоптали. А дядю Харки, брата Маттотаупы, задрал гризли, но Харка не видел его мертвым, потому что охотники принесли его в стойбище уже завернутым в шкуру. Но Харка слышал, что осталось от этого несчастного охотника. Однако эти воспоминания не походили на то, что Харка видел перед собой сейчас. Звери есть звери, они действовали в слепой ярости против своих человеческих врагов. Но белые люди сознавали, что делают. Они отняли у убитых не только оружие, не только одежду, но и их тотемные подвески, священные амулеты, а после этого обезобразили их трупы. И эти белые люди называют индейцев дикарями. Харка, как и Маттотаупа, тоже не мог опознать растерзанные и обесчещенные трупы. Но он верил – в соответствии с представлениями своего народа, – что духи таких мертвых не находят себе успокоения и продолжают преследовать убийц. Может быть, здесь лежал Шонка, может быть, Четан, а может, и младший брат Харки Харпстенна, ведь один из трупов был заметно меньше других.

Харке хотелось убрать окровавленные останки в кожаные полотнища, как того требовал погребальный обычай его племени; его страшило, что за мертвых примутся собаки. Но он не посмел заговорить об этом с отцом. Он отогнал собак, но один из пятнистых псов подбежал к нему, как только услышал голос Харки, гневный и прерывистый. Харке стало не по себе, что эта собака его опозорит, и он швырнул в нее камень. Но пес увернулся и побежал за ним, держась на расстоянии. Видимо, был из тех, что кормились у вигвама Маттотаупы остатками добычи.

Обход стойбища показал, что перед прибытием белых были собраны не только Священный вигвам, вигвамы Большого Совета и Маттотаупы, но и жилище погибшего на охоте Солнечного Дождя, отца Четана.

Следы говорили о том, что жители стойбища ускакали не все в одну сторону, а с самого начала разбрелись по разным направлениям, так что было бы слишком хлопотно и долго гоняться за ними по отдельности до самого предгорья, где у них наверняка есть условное место сбора в лесу.

Когда Маттотаупа и Харка шли от стойбища к ручью, возвращаясь к инженеру Джо и к белым, они снова проходили мимо трупов, и Харка опять подумал о Харпстенне. Раньше он не очень обращал внимание на младшего брата, который после детской болезни всегда оставался слабее сверстников. Не было никакой надежды, что он когда-нибудь вырастет в настоящего воина и охотника, к чему честолюбиво стремились все мальчики племени, принадлежащие к народу, живущему только охотой на бизонов; только так они могли отличиться и достигнуть благополучия. Единственным преимуществом Харпстенны над всеми остальными было то, что он стрелял из лука так же метко, как Харка, и потому был принят в отряд Молодых Собак.

Оба индейца перешли через ручей. Маттотаупа направился к белым, с которыми сидел Джо. А Харка снова попытался ускользнуть к лошадям, стреноженным в сторонке, но Маттотаупа – опять же одним лишь взглядом – приказал ему идти с ним. И Харка сел вместе с отцом и Джо среди белых вокруг костра, на котором они разогревали себе еду. Они болтали, но Маттотаупа был молчалив и мрачен, и Джо тоже не участвовал в общей беседе. Инженер немного отодвинулся от огня, чтобы поговорить с Маттотаупой с глазу на глаз, и тихо спросил:

– Ну, что скажешь?

– Белые люди поступили неправильно.

– Я тоже считаю, что они совершили тут большую глупость. Чего мы этим добились? Отряд вооруженных погранчан бесчинствует в прерии, попусту изводит патроны, поедает консервы, убивает троих индейцев, ломает пару шестов от вигвамов и празднует победу. А род Медведицы с минимальными потерями скрывается в лесах и, разумеется, разрабатывает планы мести, потому что над их мертвыми надругались.

– Что ты теперь будешь делать, Джо?

– Я? А что я могу сделать, разве что наверстаю бессонную прошлую ночь, а потом поскачу с вами обоими к своим. Я работаю по контракту с железнодорожной компанией и потратил уже и без того много времени на эти скорее приватные дела.

Маттотаупа вновь погрузился в мрачное молчание.

Уже наступил вечер. Харка знал эти вечера, простирающие свою завесу над прерией у Конского ручья; знал, как солнце опускается к вершинам Скалистых гор, поблескивающим снежной белизной; как вершины заслоняют вечернюю зарю и лишь их края горят огнем от солнечных лучей; и как, наконец, опускаются сиреневые сумерки, вода ручья темно мерцает, а вдали воют волки перед тем, как выйти на ночную охоту.

Маттотаупа выбрался из своего молчания.

– И что, белые люди собираются остаться здесь на ночь? – спросил он у Джо.

– А что, нельзя? – удивился инженер, немного обескураженный бесцеремонным тоном индейца.

– Да. Будь я вождем белых людей, я бы приказал сниматься.

– Но ты же не думаешь, что ночью нагрянут эти кустарные лучники?

– А почему нет? Но если мы решим остаться здесь, нам надо выставить хорошие посты. Тот, кто лишь обороняется, всегда терпит поражение.

– На дальнейшее наступление, да еще ночью, да еще в сторону леса ты наших людей уже не подвигнешь. Они выполнили свою задачу, могут теперь похваляться, что разрушили стойбище и пережили опасности, к тому же они хотят вернуться к своей работе, как и я. Новый поход против рода Медведицы может нам стоить еще одной ночи.

– Нет! Это стоило бы нам недель и еще нескольких убитых.

– Вот видишь. Такие затраты для нас невозможны. Ты организуешь нам ночные дозорные посты?

– Но я не командир этим белым мужчинам. Говори с ними сам.

– Я им скажу, чтобы подчинялись тебе, потому что ты знаешь местность.

– Прежде всего они должны прикрыть костры.

Джо пошел на другую сторону большого круга, в котором собралось не меньше пятнадцати мужчин, и снова поговорил с их командиром. После этого Маттотаупу позвали, чтобы он подсказал, как выставить посты.

Он распорядился занять высоты западнее и восточнее излучины ручья и предложил белым разместиться внутри излучины на тех местах, где стояли вигвамы. Перебраться через ручей незаметно нападающим будет не так просто. Лошадей внутри излучины он распорядился отогнать туда, где и индейцы держали своих мустангов. Когда Маттотаупа увидел, что его распоряжения получили одобрение командира, он передал через него полный запрет разводить огонь. Если белые мужчины замерзнут холодной весенней ночью, пусть завернутся в шкуры от разрушенных вигвамов. Некоторые бойцы сразу заняли для ночлега те четыре вигвама, что еще оставались целыми.

Опустилась ночь.

Изувеченные трупы белые мужчины выбросили на берег ручья. Собаки лаяли, почуяв подкравшихся койотов.

Маттотаупа вместе с командиром милиции подыскивал людей, готовых нести вахту, и при этом выяснил, что среди них есть и опытные воины, которые просто не были заметны на фоне хвастливых крикунов. Они сразу вызвались нести ночное дежурство, как только услышали слова понимающего человека. По совету индейца они не только распределились по холмам, но и выставили посты вокруг лагеря, особенно на юге, где не было защищавшего их ручья и где весенняя трава могла обеспечить противнику хорошее укрытие.

Сам Маттотаупа не собирался оставаться на одном месте, а постоянно ходил вокруг. Он обучал этому и Джо и хотел взять с собой Харку. Джо посмотрел на Маттотаупу; индеец и в темноте увидел, как тот помотал головой, и почувствовал направление его взгляда. Но поскольку Джо ничего не сказал, Маттотаупа спросил:

– Что-то еще?

– Да. Тебе непременно нужен мальчик? Отпусти его поспать. Он на пределе сил и со вчерашнего вечера на ногах.

Маттотаупа окинул Харку взглядом – с головы до ног, так что у того кровь закипела от злости. И потом спокойно повернулся к Джо:

– Он жаловался? Конечно, пусть останется с тобой и спит. Хау.

Маттотаупа на последних словах резко развернулся и начал свой первый контрольный обход.

Харка чуть не вцепился в горло Джо. Он действительно уже еле стоял на ногах, но причина была не только в недосыпе, и отец был последним, кому полагалось об этом что-нибудь знать.

Но инженер обрадовался, полагая, что добился разумного решения. Из-за своей первопроходческой работы он не был счастлив вдали от дома и семьи, к которой возвращался лишь изредка. Жена его стала требовательной, жесткой и властной, а дети отдалились от него. Он всем сердцем привязался к Генри, но в настоящий момент Генри здесь не было, и привычка Джо о ком-нибудь заботиться осталась – как зонтик, под которым никто не прятался; и он быстро раскрыл этот зонтик над Харкой.

Молодой индеец сделал то, чему отец уже не мог помешать, а Джо, как он думал, не стал бы мешать. Он направился к трем мустангам, которых стреножил среди остальных коней на восточной стороне стойбища, и лег там спать неподалеку от своего Чалого. Но Джо повел себя не так, как рассчитывал Харка. Джо Брауну тоже были в тягость пятьдесят мужчин, которых он не знал и которые лишь кое-как отомстили за его отравленных и застреленных товарищей. Поэтому он предпочел пойти вслед за Харкой и, прихватив с площади шкуру от вигвама, умостился рядом с юношей и неподалеку от собственной лошади. Харка закрыл глаза; он не хотел, чтобы Джо заговорил с ним.

Но заснуть он не мог. Усталость была предельной, нервы взвинчены, и с закрытыми глазами и в темноте он все еще видел тот небольшой изувеченный труп. Он часто думал об Унчиде и об Уиноне, а в решающий момент даже больше, чем следовало. Теперь же он впервые чутко подумал о своем младшем брате, который, возможно, был мертв. Что пришлось пережить Харпстенне в стойбище за последние два года, когда Маттотаупа и Харка скитались в изгнании? Харпстенна остался без отца, хуже того, гораздо хуже: он считался сыном предателя и братом беглого. Харпстенна не обладал ни силой мускулов, ни выносливостью, чтобы завоевать себе уважение в дикой мальчишеской стае, и у него больше не было старшего брата, авторитет которого защищал бы его. Как часто тот же Шонка поднимал мальчика на смех! Может быть, теперь он был одним из лучников, которые спрятались в вигваме, чтобы отличиться в бою. Он был очень метким стрелком и с близкого расстояния мог пустить стрелу с убийственной силой. Чем больше Харка расписывал себе эту фантастическую картину, тем больше принимал ее за действительность. Конечно же, Харпстенне постоянно давали почувствовать, что он ни на что не годится, и тем самым в итоге загнали его в битву и в смерть, а белые мужчины жестоко покалечили его останки. Еще никогда в жизни Харка не чувствовал себя так близко связанным с младшим и более слабым братом, как в этот час, после того как ему самому, всегда победительному, впервые в жизни было сказано, что он лишен качеств будущего воина.

Джо издал какое-то восклицание, и Харка вздрогнул, потому что так глубоко погрузился в мир своих фантазий – и его оттуда вырвали. Но он не показал своего испуга, а лишь полуоткрыл глаза, чтобы посмотреть, что происходит.

– Привет! – сказал Джо. – Ты кто такой?

Тот, к кому он обращался, был мальчик лет десяти-одиннадцати, худенький, слабогрудый. Он стоял, видимый по очертаниям тени, в пяти шагах от Джо и Харки. Он был в мокасинах, кожаных штанах и куртке, прикрывающей пояс. Волосы, разделенные на пробор, были распущены, их удерживала только повязка на лбу. Одежда его была необычной; в это время года индейские мальчики уже не носили куртки. Он обрядился в праздничную одежду, украшенную вышивкой; это Харка мог различить и при свете луны и звезд. Харка узнал своего брата, о котором только что думал. Но не назвал его по имени, потому что не знал, хочет ли тот быть названным.

Харпстенна подошел к Харке.

– Это ты? – спросил он на языке дакота.

– Да, я.

– Я пришел сюда, – продолжал Харпстенна своим детским голосом, – потому что узнал, что вы здесь.

– Наш отец тебя уже видел?

– Да. Я спросил у него, где ты, и он ответил: «Иди к спящим. Там найдешь его». И вот я тебя нашел.

– Чего ты хочешь от меня? – В тоне Харки можно было уловить обиду.

– Харка Твердый Камень! Мы оба с тобой сыновья предателя…

– Молчи, если тебе дорога жизнь.

– Она мне уже не дорога.

И эти слова Харпстенна произнес своим высоким голосом, но детским было лишь их звучание, но не смысл.

У Харки было такое чувство, будто из него вытягивают внутренности.

– Есть много способов умереть, если хочешь это сделать, – ответил он горько и поэтому жестко.

– Я выбрал свой способ, Харка. Воины всегда могут сказать, что я сын предателя, который в нашем вигваме дал себя связать Тачунке-Витко как мальчишка и потом дал себя тайком освободить маленькой девочке Уиноне. Но впредь уже ни один мужчина не сможет сказать, что сам я не обладал ни большой силой, ни большим мужеством.

– И ты доказываешь это мужество тем, что приходишь ко мне?

Как раз в тот момент, когда Харка задавал этот вопрос, к ним подошел Маттотаупа, которого Харка заметил еще издали.

– Нет, – ответил Харпстенна в присутствии отца. – Я хочу доказать свое мужество не этим. Ведь я пришел сюда открыто; я назвал свое имя, и никто не помешал мне прийти к тебе.

До этого момента Харка оставался лежать подле своего Чалого и только поднял голову. Теперь же он встал. Он чувствовал, как отец ждал, что произойдет дальше, и где-то отдаленно, словно в тумане, в его сознании проступило, что Джо Браун наблюдает эту сцену, не понимая в ней ни единого слова.

– Как ты хочешь теперь доказать свое мужество, Харпстенна? – спокойно спросил Харка, ему было очень жаль брата, но его сотрясало скрытое волнение, ведь он только что узнал от Харпстенны о том, что пережил Маттотаупа в стойбище рода Медведицы.

– Как я хочу доказать мое мужество? Сейчас вы узнаете. Он, стоящий здесь мой отец, и ты, мой старший брат. Вы это узнаете. Я надел свою праздничную одежду, чтобы умереть храбрым, после того как…

При последних словах Харпстенна сунул руку под полу куртки, выхватил нож и бросился с ним на Джо, который не понимал их речи и потому никак не ожидал такого оборота. Но острие кинжала еще не успело проткнуть куртку инженера, как пальцы Харпстенны разжались, и он беззвучно осел на землю.

Джо Браун вскочил и с ужасом переводил взгляд с одного на другого. Маттотаупа стоял, не шелохнувшись. Харка воткнул лезвие своего кинжала в землю, чтобы очистить его, и потом снова сунул в ножны.

– Ради всего святого, что это было? – прошептал Джо. – Вы же говорили с мальчиком! Я и не подозревал, что даже такой ребенок способен на убийство. Харри, ты спас мне жизнь. Я этого никогда не забуду.

Харка не обратил внимания на его слова и даже не взглянул на Джо. Он взял ту шкуру, на которой лежал Джо, положил на нее убитого, еще раз посмотрел на худенькую детскую фигурку в праздничной одежде, вышитой Уиноной, на его лицо, освещенное луной, изможденное, как лицо старика, и перехлестнул края шкуры так, как они когда-то закрыли лицо матери Харки и Харпстенны. Этот покойник принадлежал Харке; никто не имел права к нему прикоснуться, изувечить или бросить останки на корм собакам. Харпстенна должен быть похоронен в своей нарядной одежде и со своим оружием; он пал в бою. Харка походил вокруг, подобрал четыре обломка шестов для вигвама и несколько кожаных шнуров, поставил штанги попарно, скрестив их. К точкам скрещения он подвесил мертвое обернутое тело за изголовье и за изножье, чтобы оно больше не касалось земли. Таков был обычай дакота хоронить своих мертвых, чтобы хищники не достали до них и не растерзали.

Харка остался сидеть при покойнике. Он подтянул к себе колени, обхватив их руками. Он складывал губами погребальную песнь своему младшему брату, не издавая при этом ни звука. Он пел для себя самого песнь о детях Маттотаупы, который некогда был великим вождем. Дух Харпстенны должен был примириться.

Белые мужчины, которые спали на деревенской площади и которые стояли в дозоре снаружи, не заметили ничего из произошедшего. Не прозвучало ни выстрела, ни вскрика. Только постовые у лошадей подняли головы, но поскольку Маттотаупа отошел оттуда, а Джо никого не окликнул, значит не было никакой тревоги и не требовалось никакого вмешательства.

Джо Браун хотел всего лишь взять себе другую шкуру, но потом оставил это намерение и двинулся к одному из вигвамов. Внутри было темно, и, когда он вошел, кто-то крикнул сердито: «Эй!» – потому что его разбудили. Джо упал среди спящих мужчин. Оставаться со своими индейскими разведчиками ему было жутковато.

Когда забрезжило утро, все проснулись. Мужчины пошли к ручью, чтобы освежиться. Маттотаупа и Харка тоже пошли. Но они не смотрели друг на друга, а поскольку говорить было не о чем, они и не разговаривали.

Но еще до того, как белые мужчины покончили со своим завтраком и собрались в дорогу, Маттотаупа уже объезжал округу верхом и осматривался. Щеки его и виски ввалились, а волосы в свете восходящего солнца казались более седыми, чем были в вечернем свете заката.

Отряд из пятидесяти всадников двинулся в обратный путь домой, а Джо предстояла дорога в противоположную сторону – догонять своих товарищей и подыскивать новое место работы. Инженер не тронулся одновременно с милицией, а позволил себе еще полчаса утреннего покоя, когда отряд ускакал. Тишина уединения снова легла над прерией у Конского ручья. Синева весеннего небосвода простиралась над далекими, еще заснеженными вершинами Скалистых гор и над суровой степью. Харка повел трех мустангов на водопой и прогнал собак.

Когда он пришел с лошадями, поднялся Маттотаупа, уже вернувшийся и сидевший рядом с Джо, куря трубку. Поскольку Маттотаупа внимательно смотрел на запад, наморщив лоб, Харка тоже оглянулся и раньше, чем инженер, узнал, что занимало отца. По прерии шел пешком одинокий человек – быстрым шагом и не таясь. Два индейца скоро поняли, что это была женщина – или, по крайней мере, человек был одет в женское платье. Маттотаупа взял в руки ружье, и, когда Джо заметил это, он тоже встал и приготовил оружие. Харка подвел обоим мужчинам коней так, чтобы они при случае сразу могли на них вскочить.

Сам он встал позади Чалого и смотрел вдаль через его спину. Когда охотничий зоркий глаз уже мог различить детали, Маттотаупа и Харка одновременно узнали Унчиду. Губы Маттотаупы враждебно сжались: он вспомнил о том, что она требовала от него скальп Рыжего Джима и что видела позор его поражения в вигваме. Харка же ничего не думал и не чувствовал. Его нервы были в таком напряжении, при котором думать было невозможно.

Когда женщина приблизилась настолько, что и Джо различил ее седые волосы и женский облик, инженер поставил ружье на землю и оглянулся на Маттотаупу, чтобы знать, как в таком случае должны себя вести достойные мужчины. Но индеец не заметил его взгляда и продолжал сжимать ружье.

Женщина знала этот ручей и, дойдя до западного берега, просто перешла его вброд на мелком месте, не обращая внимания на намокший подол платья. Она выбралась на восточный берег и, должно быть, уже могла видеть погребенный труп, завернутый в кожу, и немного дальше по течению реки – изувеченные трупы. На мгновение задержавшись на берегу, она направилась к центру деревенской площади и прошла дальше к подвешенному покойнику. У этой детской могилы она издала один-единственный жалобный, протяжный стон. Потом подобрала с земли кожаное полотнище от вигвама и быстро двинулась к тому месту, где лежали неприбранные трупы. Она завернула их в полотнище всех вместе. Это была защита на короткое время.

Проделав все это, она пустилась в обратный путь. При этом она не стала обходить стороной группу мужчин и прошла рядом с ними. Она повернула лицо к Маттотаупе и Харке и заглянула им в глаза. Маттотаупа потупился, а Харка выдержал ее взгляд и не скрывал ничего, что его глаза могли сказать Унчиде – и больше никому, кроме нее. Это была скорбь, которая ждала ответной скорби.

Унчида двинулась дальше. Она снова перешла через ручей и направилась на запад, в прерию, к лесам, где скрывались ее соплеменники и где ее возвращения ждала Уинона.

Только когда она скрылась от всех глаз, Джо снова пошевелился.

– Какая странная местность и какие удивительные люди, – сказал он. – Какое лицо! Может быть, она искала своего сына?

– Она его не нашла, – ответил Маттотаупа.