Маттотаупа вскочил на своего мустанга и направил его в ту сторону, куда за ним должен был последовать и Джо. Инженер снова скакал вторым, а Харка замыкал порядок. Хорошо, что Харке не приходилось идти пешком, и хорошо, что конь сам шел за остальными. Язык сухо прилипал к нёбу, хотя юноша напился в дорогу. В глазах было жжение, в висках жар, а во лбу боль. Прерия расплывалась у него перед глазами, так что он больше не различал небо и землю.

Когда через несколько часов они сделали привал у воды, Харка с трудом сполз с коня, и оба мужчины обратили внимание на его состояние.

– У него жар, – сказал Джо. – Что делают в таких случаях индейцы?

– Болезни бывают двух типов, – ответил Маттотаупа. – Одни мы лечим в парно́м вигваме, другие происходят от духов и могут быть изгнаны только колдовством.

– Но у нас здесь нет ни вигвама, ни колдовства против нервной горячки; что будем делать?

– Я поскачу дальше, – упорно заявил Харка и отвернулся от мужчин.

Он лег в траву, хлебал воду и отдыхал с закрытыми глазами, пока не закончился привал. Потом с трудом поднялся на ноги.

Теперь они поменяли порядок своей колонны, и Харка ехал посередине, а отец позади, чтобы не упускать его из виду. Харка продержался до вечера. Ночью он метался в жару, бредил, но мужчины не могли разобрать слов, а утром апатично лежал на одеяле из шкуры бизона. Отец завернул его в это одеяло и посадил на коня перед собой. Джо повел Чалого, оставшегося без седока.

Когда солнце этого дня закатилось, Маттотаупа уже разглядел вдали лагерь, к которому стремился Джо. В прерии были разбиты две большие палатки и сколочено несколько дощатых бараков. Вблизи сновали какие-то фигуры, некоторые из них не нравились ни индейцу, ни инженеру. У других были честные лица. Среди мужчин попадались и бывалые, опытные погранчане, но были и люди, не имевшие представления об условиях дикой местности либо не имевшие средств по-настоящему экипироваться.

Прибывшие подъехали к одной палатке. Перед входом стоял стол, на табурете сидел учетчик, который составлял списки. Джо и Маттотаупа записались у него. Фамилия Джо Брауна была записана особо и подчеркнута. Маттотаупу записали под заголовком: «Разведгруппа Рыжего Джима, шесть человек». В состав этих шестерых входил и Харка.

Поскольку Джо хотел избавить индейца от хлопот с больным и впавшим в беспамятство юношей, он попросил Маттотаупу подождать и отправился искать Генри и врача или санитара. Он нашел двоих санитаров, но тут же убедился, что они умеют только наложить повязку на рану. Поэтому он отмахнулся от них, продолжил поиск и при этом на ходу наткнулся на Рыжего Джима. Он сидел и пьянствовал за пустой пивной бочкой, которую он и двое его товарищей переименовали в пивной стол.

Джо Браун максимально сократил приветственную часть разговора, выражался коротко и спросил, не видел ли кто Генри. Джим не был склонен уходить от пива далеко, но заметил, что инженер чем-то озабочен.

– Что случилось? – спросил он.

– Мне нужен кто-нибудь, способный ухаживать за больным. Иначе Харри умрет у нас на руках.

Джим вскочил, повернулся на каблуках, чтобы выиграть время на размышление и чтобы никто не заметил выражение его лица, и сказал:

– Индейцы позаботятся об индейце лучше всего. У меня в группе есть двое пауни. Я с ними переговорю.

Джо не соглашался на это, он опасался индейских суеверий, которые замечал даже у Маттотаупы, и индейскому знахарству не доверял, но Джим вдруг взялся за дело рьяно, даже пиво бросил, убежал и вернулся с двумя пауни.

– И где больной парень?

Джо опять подчинился решимости Джима и повел его вместе с двумя пауни к большой палатке, у которой сидел Маттотаупа. Харка лежал на полу, завернутый в одеяло, с ввалившимися щеками и горящими пятнами на скулах и висках.

– Ему нужен хороший уход! – решительно заявил Джим. – Далеко ли отсюда ваше стойбище и ваши бабы? – повернулся он к своим пауни.

– Полдня верхом.

– Тогда отвезите его туда немедленно, а то он у нас тут околеет. Как ты думаешь, Маттотаупа? Даю тебе отпуск, отвези парня к пауни. Сейчас тут пока работа не горит.

Индеец бросил благодарный взгляд на Джима.

Сделали приготовления к отправке. Ночь только началась, когда Маттотаупа и двое пауни пустились в путь, чтобы доставить больного в ближайшее стойбище.

Харка едва ли понимал, что происходит с ним и вокруг него. Кровь стучала у него в висках, сердце билось учащенно, в глазах было темно, голова болела так, будто раскалывался череп. Он открыл рот, чтобы глотнуть холодного ночного воздуха. Ему хотелось сбросить одеяло, в которое он был завернут. Все его мучило и терзало, особенно жажда.

Он сам удивлялся, что еще жив, когда всадники наконец достигли цели. Он заметил, что его положили на мягкое. Одежду с него сняли, но рукоять ножа он сжимал с силой безумного, и руки, пытавшиеся разжать его пальцы, оставили эти попытки. Холодная вода коснулась его лба и губ. Когда его зрительные нервы снова обрели способность работать, он понял, что лежит в вигваме. Вигвам был просторный; на несущей штанге висело множество охотничьих и военных трофеев, пол был устлан одеялами и шкурами. Харка в полубреду вообразил, что находится в отцовском вигваме, а поскольку жар его довел почти до смерти, он крикнул:

– Мама!

Подошла женщина и пробормотала слова, которых он не понял. У него опять потемнело в глазах, но он услышал, что вокруг возникло беспокойство, и его снова завернули и вынесли из вигвама. Одеяло, на котором он лежал, раскрыли, и ночным воздухом остудило все его горячее тело. Он задрожал от холода, стуча зубами. Но зато снова смог видеть. Над ним было звездное небо, вокруг него плясал мужчина, увешанный змеиными шкурками и черепами животных. Он бил в бубен и то крался, то приплясывал вокруг лежащего. Это был шаман. Он должен был изгнать из Харки злых духов, чтобы тот выздоровел. Шаман подхватил шкуру, на которой лежал Харка, и таскал его туда и сюда, выпевая заклинания, в которых Харка не понимал ни слова. Но чувствовал неизбывную ненависть к этому шаману, которого в своих горячечных фантазиях считал шаманом своего стойбища, принимал его за того жреца, который оклеветал его отца Маттотаупу и изгнал его.

Харка уже не мог вытерпеть, чтобы его таскали туда-сюда, он больше не мог слышать удары в бубен и выкрики заклинаний. Покоя просила его душа, покоя вокруг, все должно умолкнуть как смерть. Он хотел быть как Харпстенна – холодным и мертвым, завернутым в шкуру, подвешенным на столбы и овеваемым ветрами. У юноши больше не было сил ни на что. Он все еще сжимал рукоять ножа и теперь вытянул его из ножен, висящих у него на шее на шнуре из жил. Нанести сильный удар он уже не мог, но сумел сделать острием кинжала надрез на левом предплечье.

Он почувствовал, как из надреза вырвалась кровь. Жар начал покидать его тело, боль мгновенно ушла из его головы, сердцебиение успокоилось, и чудесное, совершенное умиротворение разлилось по всем его членам.

Он закрыл глаза, потому что ему незачем было сейчас видеть звезды.

Словно откуда-то издалека до его сознания смутно доходило, что кто-то взял его за холодеющую руку. Наверное, они его уже хоронят, он теперь будет покачиваться на ветру, завернутый в шкуру, как все умершие его племени, как его мать и его младший брат Харпстенна.

Когда позднее к Харке снова вернулась способность мыслить, он сам не знал, как долго пролежал без сознания. Не знал он и где находится и не испытывал потребности открыть глаза. Первым начало функционировать его осязание, и он почувствовал под своей спиной мягкую постель. Тепло одеяла ему больше не мешало. Затем он обнаружил, что у него ничего не болит, совсем ничего и что его голова, руки и ноги могут двигаться.

Он открыл глаза и увидел кожаные полотнища вигвама.

В вигваме было светло, – должно быть, снаружи стоял ясный день. Полотнища стен давали защиту от ветра, от слепящей яркости солнечных лучей. Вокруг царили приятные для глаза сумерки. Харка огляделся и увидел незнакомую женщину, хлопочущую вокруг него. Он не понимал, где он, но и спрашивать не стал, молча выжидал.

Женщина заметила, что он открыл глаза, и принесла ему попить; он жадно приник к кружке, а она принесла ему немного еды, несколько ложек мозга бизона; он принялся и за них. Но скоро насытился и снова откинулся навзничь, чтобы отдохнуть.

Через некоторое время пришел отец. Видимо, женщина его позвала. Он смотрел на спасенного сына серьезно, с робкой радостью и сказал:

– Совершилось великое волшебство. Вместе с кровью тебя покинули злые духи. Ты сам открыл для них выход, и они вышли. Теперь ты снова сын Маттотаупы, Харка, Убивший Волка, Охотник на Медведей…

Харке было трудно припомнить, что было до и во время его тяжелого жара и состояния бреда. Поэтому он испытующе посмотрел на отца и беззвучно, одними губами, повторил его слова.

Маттотаупа испытывал огромное облегчение:

– Как хорошо, как хорошо, что Рыжий Джим надоумил меня привезти тебя сюда.

При упоминании имени Рыжего Джима у Харки словно завеса спала с ячеек памяти в мозгу. Вся картина произошедшего разом сложилась, он вспомнил все последние события. Он прикрыл глаза.

– Хочу спать, – сказал он. – У меня есть время для этого?

– Время есть. Времени много, Харка Ночное Око, Твердый Камень. Ты можешь оставаться в этом вигваме сколько хочешь. Ты еще юнец, слишком молод для воина. Я об этом как-то не подумал.

– Теперь подумай, – медленно ответил Харка. – Я тоже подумаю, хочу ли я остаться в этом вигваме. Кому он принадлежит?

– Воину из племени пауни.

Маттотаупе показалось, что Харка очень устал, и он отошел, чтобы дать выздоравливающему поспать, как тот хотел.

Только к вечеру Харка проснулся снова. Оглядевшись, но еще не пошевелившись на своем ложе, он увидел у очага троих мужчин. Одним был его отец Маттотаупа. Вторым – воин пауни с браво покачивающимся хвостом на макушке его обритого черепа, третьим был хозяин вигвама, вождь пауни, он носил на голове корону из орлиных перьев. Он как раз оделял своих гостей мясными ребрами бизона. Юноша не мог отвести глаз от этой тройки у очага.

Когда ребра были обглоданы, мужчины у огня заговорили. Пауни не понимали языка дакота, а Маттотаупа не понимал языка пауни. Но они объяснялись на языке жестов, принятом у индейцев и позволяющем передавать многие простые сообщения. Воин пауни и Маттотаупа могли к тому же говорить по-английски. Харка со своего ложа наблюдал и слушал. Он узнал из их разговора, что это было то самое племя пауни, которое когда-то напало на род Медведицы в момент переезда стойбища от Черных холмов к Конскому ручью. Тогда Маттотаупа был военным вождем и возглавлял кочевье. В том бою и погибла от шальной пули мать Харки. Маттотаупа тогда победил и убил вождя пауни, а теперь его потомок оказывал гостеприимство разведчику Топу.

Харка видел, что разговор проходил вежливо и завершился обоюдным согласием. Воин пауни попрощался и вышел. Харка закрыл глаза, чтобы не видеть, как вождь и отец подойдут к его ложу, он не хотел участвовать в разговоре.

На следующее утро он проснулся рано. Как только вождь пауни и Маттотаупа покинули вигвам, он тоже встал. Вышел один к ручью, хотя чувствовал себя еще слабым; он основательно умылся и потом полностью оделся в вигваме. Нашел и все свое оружие. Завтракать он сел рядом с женщиной и наелся досыта, так что казался вполне здоровым молодым парнем, хотя и исхудавшим, как бизон в феврале. Он видел свое отражение в воде. Повязка на его левом предплечье напомнила ему о том, что произошло.

Когда в вигвам вошел отец и обрадованно улыбнулся своему мальчику, Харка сказал:

– Я не хочу здесь оставаться, поеду с тобой к Джо.

– Хорошо, хорошо! Тогда выедем завтра же. В лагере неспокойно. Мы там можем понадобиться Джиму и Джо.

Вечером в вигвам вернулся вождь пауни. Теперь Харка с ним поздоровался. Он сделал это по всей форме и сразу отошел в сторонку.

Когда Маттотаупа и Харка Твердый Камень на следующий вечер прибыли в лагерь, состоящий из двух больших палаток и нескольких дощатых времянок, Харка сразу заметил, что его отец еще слишком мягко выразился, когда говорил, что в лагере неспокойно.

Там бушевало настоящее восстание, а поскольку дело шло к ночи, волны недовольства казались особенно опасными. В большой палатке, перед которой раньше стоял стол и составлял свои списки учетчик, теперь пели песни, хором, громко и воодушевленно, и, хотя несколько голосов принадлежали пьяным, на слух Харки эти песни звучали не так дико и непристойно, как это было в блокгаузе Беззубого Бена. Между палатками и бараками люди собирались в группы: они возбужденно пытались в чем-то убедить друг друга. В трех группах было по одному оратору, остальные слушали. Двое из ораторов говорили, взобравшись на пивные бочки и обращаясь к нарастающей толпе. Харка понимал не все слова и не улавливал общего смысла. Но казалось, что эти три оратора придерживаются разных взглядов, потому что они старались привлечь слушателей из других групп, и каждый пытался перекричать остальных. Харке это казалось недостойным. Когда на индейском совете старейшин люди высказывали разные мнения, они говорили по очереди и спокойно.

Джим, Джо, Генри, Билл Петушиный Боец, двое разведчиков пауни и многие другие вооруженные люди вместе перебежали через площадку и скрылись за одним из бараков, двери которого, кажется, были забаррикадированы. Маттотаупа с Харкой тоже направились туда, чтобы встретиться с Джо и Джимом.

Они были за бараком в составе группы человек из тридцати. Каждый из них был вооружен – кто револьвером, кто пистолетом на поясе, в руках у каждого была винтовка или ружье. Джо поднял руку, призывая к тишине и собираясь что-то сказать этим вооруженным мужчинам. Джо Браун говорил отрывисто, очень внятно. Харка легко понимал его.

– Мужчины! – сказал инженер. – Положение тяжелое. Наши рабочие бастуют. Они не хотят строить дорогу, они хотят домой. Еда очень скудная, говорят они. И это правда. Выпить особо нечего, говорят они. И это тоже правда. Заработанное выплачивают с задержкой. Это я тоже не могу оспорить. Дакота, эти проклятые бандиты, пристрелили троих наших людей, подкравшись в темноте. Это ваша ответственность, разведчики! Позаботьтесь о том, чтобы мы могли работать спокойно.

– Все верно! – гаркнул Джим. – Теперь мы с Топом, который вернулся к нам, сделаем все возможное. Но одного покоя недостаточно.

– Да, недостаточно, – подхватил Джо. – Верно. Надо подвезти провиант, подвозить его регулярно. Надо вырыть колодцы. Задерживать выплаты нельзя. Я этим займусь. Те люди, которых нам прислали для расчетов и снабжения, оказались непригодны! Отребье, вороватое отребье, работающее только на собственный карман. Все это необходимо исправить. Но первым делом надо возобновить работу! Мы не можем терять ни часа!

Харка не видел логики в этих утверждениях – почему бы сперва не выплатить рабочим долги и не обеспечить их продовольствием? Так ли уж неотложны строительные работы? Но и эти претензии белых мужчин казались ему пустыми. Он просто не понимал их. Если рабочим нечего есть, почему бы им не прокормиться охотой, как это делают Маттотаупа и Харка. Они же, в конце концов, находятся в прерии, а не в городах, таких как Омаха или Миннеаполис, где за каждый кусок мяса надо платить деньги.

– Как же быть, если они будут бастовать до тех пор, пока не получат плату и еду? – выкрикнул Билл Петушиный Боец.

– Тогда стрелять.

– Поздравляю вас: у них тоже есть пара стволов.

– Но мы будем держаться вместе и выстрелим первыми. Хороший залп в неподготовленную толпу обычно творит чудеса.

– Когда? – У Джима это был единственный вопрос.

– Завтра утром, если они не приступят к работе.

Вооруженные люди решили расположиться на ночлег все вместе прямо здесь, за бараком. Джим хотел побродить по лагерю, послушать, что говорят рабочие и какие планы у зачинщиков забастовки.

Харка устал, его знобило. Джим был ему противен, Джо Брауна он не понимал. Инженер вроде бы начал свою речь правильно и сказал, что рабочие жалуются справедливо и что он изменит сложившееся положение. А в конце оказалось, что надо стрелять. Юный индеец завернулся в свое одеяло и попытался уснуть. Но общая тревожная обстановка в лагере не давала покоя и ему. Джим вернулся из своего обхода и шептался с Джо. Билл Петушиный Боец хвастался своим умением заставить других целовать траву. В палатке продолжали петь, а на центральной площади верх взял один из ораторов. Поскольку теперь Харка знал, о чем шла речь, он понимал и основной посыл этого оратора. Тот обвинял белых людей, которые сами купаются в роскоши, а работающим братьям отказывают в самом необходимом, называл их кровососами, которые ничем не лучше побежденных недавно рабовладельцев.

Почему-то юный индеец чувствовал, что эти речи обращены напрямую к нему. Он вспомнил ту зиму, когда они с отцом странствовали в качестве артистов бродячего цирка. В его памяти снова воскресли былые картины, в том числе образ директора Эллиса, который мучил укротителя Рональда и издевался над индейцами. Маттотаупа застрелил его в конце той зимы. Наверняка оратор имел в виду таких белых мужчин, как Эллис, и был прав, называя их угнетателями. Но все белые сообща стремились угнетать краснокожих и отнять у них пропитание, и все белые слушались того закона, по которому Маттотаупа должен быть наказан как убийца, потому что застрелил Эллиса. С этим было очень трудно примириться.

Но завтра придется стрелять, и Харка тоже получил винтовку.

Юный индеец вскоре снова заснул.

Когда Маттотаупа разбудил его перед рассветом, Харка первым делом по привычке схватился за оружие. Каждый съел свой завтрак.

В палатках и бараках было пока спокойно. Еще слышно было, как кто-то храпел. Чей-то конь бил копытом.

Джо набил трубку и выкурил ее.

– Идем, Генри, – сказал он. – С парой решительных инженеров и бригадиров позаботимся о том, чтобы люди немедленно отправились на рабочие места. Там и позавтракают. Если они опять усядутся здесь и будут болтать, то наше дело наполовину проиграно. Джим, ты отвечаешь за то, чтобы оружие не применялось без крайней необходимости.

Джо и Генри обошли вокруг барака и скрылись из глаз группы индейцев и погранчан, выставленных для охраны лагеря от набегов дакота. Маттотаупа и Харка сидели, прислонясь спиной к стене барака, и со стороны являли собой картину скучающего равнодушия. Они поглядывали на восток, где горизонт постепенно озарялся, и наконец из-за края протяженной прерии выглянул шар солнца, окутанный мерцающим золотом собственного сияния.

Лагерь оживал. Но это оживление не было той смесью медленных и торопливых шагов, разговоров, смешков и ругательств, какой обычно начиналось утро в лагере. Бараки опустели, но мужчины лишь бормотали время от времени и собирались там и сям, но не в рабочие бригады, а разделившись на две группы – решительных и сомневающихся. Некоторые пришли и за тот барак, позади которого сидели Маттотаупа и Харка с другими вооруженными людьми. Рабочие остановились на некотором расстоянии и, казалось, озирали по отдельности каждого разведчика, как будто хотели запомнить каждого в лицо.

На другой пыльной площадке между палатками и дощатыми бараками был слышен звучный голос Джо. Он созывал рабочие бригады. Выкликал каждого по отдельности, называя по имени.

За бараком между тем скапливалось все больше рабочих, и Харка видел, что это были те, кто сам обладал оружием. Рыжий Джим это тоже, должно быть, видел.

– Негодяи! – крикнул он молча обступившим его рабочим. И при этом подал знак своим людям приготовиться. Как и остальные, Маттотаупа и Харка взяли в руки стрелковое оружие. – В чем дело? – продолжал кричать Джим. – Вы что, не хотите выходить на работу?

– Сперва вы сделайте свою! – послышалось в ответ. – Разведчики, то еще отребье, рассиживают за бараком и выпивают, а индейцы коварно расстреливают нас из луков!

– Заткнись! Отребье – не здесь, а где-то в другом месте! Марш на работу! Убирайтесь, я сказал! – Джим выхватил сразу два своих револьвера и вскинул их.

Это и было сигналом для остальных поступить так же. Ружья и винтовки вскинулись и готовы были выстрелить в любую секунду. Маттотаупа и Харка вскочили; теперь они стояли спиной к бараку и тоже держали оружие на изготовку.

– Мужчины, разведчики и погранчане, будьте же разумны! – Это был голос вчерашнего оратора. – Разве вы не такие же работники, как и мы? Разве вы работаете не за такую же собачью плату? И вы за нее еще рискуете жизнью каждый день!

– Заткнись и марш на работу! – крикнул ему Джим.

С площади посреди лагеря опять донесся голос Джо:

– Вперед! На работу! Кто сегодня работает, тот получит свою плату и еду, это говорю вам я, Джо Браун! Кто не выйдет сегодня на работу, тот будет уволен!

Из-за барака пробился к оратору, спорящему с Джимом, человек небольшого роста.

– Нам надо составить резолюцию! Мы должны объединиться! Иначе с нами снова обойдутся как с собаками, которые если сдохнут, то так им и надо! Погранчане, разведчики, трапперы! Одумайтесь! Неужто вы станете вместе с паршивыми индейцами стрелять в своих братьев? Переходите на нашу сторону со своими винтовками!

Это было мгновение, когда Маттотаупа приник к своему ружью щекой и положил палец на курок. Он пока не стрелял, зная, что для этого надо ждать от Джима второго знака. Но движение его было однозначным.

– Поганые индейцы в нас стреляют! – воскликнул кто-то.

И из рядов окружения раздался выстрел.

– Нет! Нет! Стойте! – крикнул в то же время оратор. – Братья, рабочие, краснокожие и белые…

Рыжий Джим нажал на спуск. Оратор схватился за грудь, упал на колени и тут же рухнул на землю.

Прогремел залп.

Харка тоже выстрелил. Тот невысокий человек, что пробился к оратору, упал; две пули попали ему в лоб между бровями.

Погранчане и индейцы перезарядили ружья.

В толпе рабочих воцарилось жуткое молчание. Они-то не согласовали свои действия. Они хотели всего лишь сдержать вооруженных или переманить их на свою сторону. Десятеро из них теперь лежали в траве, окровавленные.

– Люди, люди…

Рабочие перед лицом разящего оружия, лишившиеся своего предводителя, растерялись.

– Одумайтесь и разойдитесь! – крикнул им Джим. – У нас нет охоты вас перестрелять, как дюжину бизонов, но, если вы не уйдете, вы принудите нас к этому. Вы что, не слышите, что другие уже отправились на работу? Кругом и шагом марш! И тогда никто не скажет, что видел вас здесь с винтовкой!

На это обещание, содержавшее в себе угрозу, кто-то развернулся первым, чтобы уйти. За ним последовали еще трое, которые за углом барака ушмыгнули в сторону. Толпа продолжала крошиться на кусочки. Наконец остались лишь пятеро: они с мрачными лицами стояли подле своих убитых товарищей. В двоих еще теплилась жизнь. Один стонал, другой ворочался, пытаясь встать.

– Сейчас же убирайтесь, – рявкнул Рыжий Джим пятерым оставшимся, – или я дам команду стрелять!

Один из пятерых выступил вперед. Он был совсем юный, от силы лет шестнадцати. Его загорелое лицо посерело от волнения. Он отбросил оружие. Его босые ступни были забрызганы кровью убитых и раненых. На нем не было ничего, кроме рабочих брюк. Ключицы и ребра проступали под кожей.

– Стреляйте же, проклятые бандиты! – сказал он хрипло и нагнулся к стонущему раненому.

Рыжий Джим нажал на спуск, но рука его дернулась вверх от удара снизу, так что троекратный револьверный выстрел пришелся в воздух.

Когда он с яростью оглянулся на стоящего рядом, который помешал ему пристрелить паренька, он увидел совсем не того, кого ожидал.

– Ах ты, гаденыш! – прошипел он. – Ну, с тобой мы еще сочтемся!

– Я тоже так думаю, – тихо сказал Харка.

В руке у него была не винтовка, а револьвер, палец на спусковом крючке.

Забота молодого рабочего о двух тяжелораненых и тот факт, что выстрелы Джима пришлись в воздух, немного ослабили напряжение. В то время как Джим с кровожадной яростью смотрел то на светловолосого молодого рабочего, то на худого индейца, стоящего рядом, остальные опустили оружие. Двое побежали за барак посмотреть, что происходит на главной площади. Вернувшись, они доложили:

– Там собираются на работу. Давайте-ка кончать с этой перестрелкой. Кому от нее польза! Убиваем друг друга на радость дакота.

Джим почувствовал, что общее настроение обернулось против него, и тут же сменил тон:

– Это верно! Надо объединиться! – Он сунул револьвер за пояс и рысью побежал на главную площадь к Джо, чтобы доложить, с каким блеском он со своими людьми предотвратил опасную атаку и обезвредил «бессовестных зачинщиков», но как недисциплинированно повел себя при этом Харка. – Слишком молодой и слишком нахальный. Мне такой не нужен. Надо его прогнать.

Джо вытер пот со лба.

Увидев еще и Билла Петушиного Бойца, идущего к нему, он поспешил удалиться.

Билл остановился подле Джима и со злостью смотрел вслед Джо.

– И что теперь? – пропыхтел он. – Сегодня вечером вы обязаны выставить нам выпивку за нашу победу! Слышишь?

– Кто это должен выставить выпивку? – злобно огрызнулся Джим.

– Ты и Джо.

– Откуда у Джо возьмутся на это деньги!

И оба, переругиваясь, пошли к большой палатке, где сидел учетчик, потный от страха и бледный, снова ведя свои списки. Там Билл и Джим настигли инженера. Джо и Джим называли писарю имена, против которых тот ставил крестики, и имена убитых, которых надо было вычеркнуть.

Позади барака молодой рабочий и Харка стояли у двух тяжелораненых, которых было уже не спасти; они лежали в траве, с угасающими глазами.

– Почему ты это сделал? – спросил индейца босоногий юноша. – Я имею в виду… сбил подлецу выстрел?

Харка удивленно заглянул ему в глаза:

– Но ты ведь тоже его не испугался.

Маттотаупа с другими разведчиками унесли мертвых от барака. Для них выроют общую могилу – вечером, когда вернутся рабочие.

Когда трупы были убраны, Маттотаупа подошел к сыну. Молодой рабочий попрощался взглядом; он разыскал своих четверых товарищей, и эти пятеро, которым уже не стоило здесь рассчитывать на оплачиваемую работу, взяли лопаты и стали копать поодаль братскую могилу. Маттотаупа с Харкой обошли барак и двинулись к главной площади лагеря. Билл и Джим удалились. Джо стоял теперь с Генри у стола перед палаткой. Когда индейцы шли к ним через опустевшую площадь, Маттотаупа сказал Харке:

– Знаешь ли ты, что совершил ошибку?

Харка не смог выдавить из себя «да», ожидаемое от него, и молча принял вопрос как упрек.

– Может быть, однажды ты и станешь воином, но испытание на выдержку дастся тебе с трудом.

Харка стиснул зубы и промолчал.

Заметив индейцев, Джо отвернулся от стола и пошел навстречу Маттотаупе. Поздоровавшись, он сказал:

– Мне надо поговорить с Харри с глазу на глаз!

Маттотаупа вздрогнул; ему было стыдно за сына, и он молча дал разрешение.

Джо подозвал к себе Генри и отправился с ним и с Харкой в тот закуток, который занимал в бараке вдвоем с Генри. Там он усадил обоих на походную койку Генри, а сам сел напротив них на свою. У Харки кружилась голова от слабости после болезни, но он держался.

– Харри, – начал Джо, – ты первый день как вернулся к нам, а уже показал свое упрямство. Но я не хочу тебя упрекать. Ты храбрый парень, ты спас мне жизнь. Не думай, что я это забыл. Так что буду краток; твой отец уже, наверное, сказал тебе все, что необходимо. Тебе надо уметь подчиняться, иначе дело кончится плохо. Ты не можешь правильно оценить все особенности здешней обстановки, и, если ты всегда будешь действовать импульсивно по собственному разумению, последствия могут быть тяжелыми. Но мне надо обсудить с тобой совсем другое дело. Ты хорошо говоришь по-английски. А читать и писать ты умеешь?

– Немного.

– Хочешь научиться лучше?

– Да.

– Не хотел бы ты уехать отсюда и ходить в одну из наших школ?

– Нет.

– Почему нет?

– Я хочу учиться, но не хочу жить у белых людей взаперти.

– Подумай хорошенько! Неужто ты хочешь навсегда остаться индейцем?

– Да.

– Под словом «индеец» я понимаю плохо образованного человека.

– Разве это одно и то же? Наверняка есть и хорошо образованные индейцы.

Харка сказал это таким тоном неприятия и отторжения, что Джо только вздохнул.

– Полежи сегодня на моей койке, от тебя остался один скелет, – предложил юному индейцу Генри. – Тут у тебя будет двенадцать спокойных часов.

Харка вытянулся на походной койке, не сказав ни слова.

Оба инженера оставили его одного.

Харка дремал. Самое лучшее было то, что здесь не надо было ни с кем разговаривать и можно было подержать в покое перевязанную руку.

Он наверстал два часа сна, а потом несколько часов смотрел на незапертую дверь. Все его оружие было при нем. О Чалом, он не сомневался, позаботится отец. В остальном пусть все думают, что Джо запер юного индейца у себя в комнате, чтобы он еще чего-нибудь не натворил, пока не стихнет общее волнение.

Когда стало смеркаться, дверь открылась. Но вошел не Джо, не Генри и не Маттотаупа.

Вошел Рыжий Джим. В то мгновение, когда он взялся за рукоять кинжала, револьвер Харки уже был направлен на него. Лицо Джима исказилось, потом он насмешливо скривил рот и убрал руку с оружия:

– Хочешь меня пристрелить, краснокожая вошь? И чего ты так взъелся на меня?

– Запомни одно, Джим, называемый среди дакота Красным Лисом: так просто тебе не удастся расправиться с Харкой Твердым Камнем. Пошел вон! – Харка проговорил это медленно и без дрожи в голосе.

– Тупая собака.

Рыжий Джим исчез.

Оставшись один, Харка снова лег, подложив под затылок правую ладонь и по-прежнему не сводя глаз с незапертой двери и прислушиваясь ко всем звукам за окошком барака. Он пытался размышлять. Но не очень далеко ушел в своих мыслях, а то и дело представлял себе лицо разведчика Тобиаса, которого он встретил два года назад и циничное равнодушие которого по отношению что к белым, что к краснокожим ужаснуло его. Тогда Харка поклялся себе, что никогда не станет таким, как Тобиас, даже если ему придется скитаться изгнанником без роду без племени. Но разве он не был сейчас на пути к этому?

Дело шло к ночи, и рабочие группами возвращались в лагерь. Харка слышал их шаги, оклики, но голоса звучали глухо и подавленно. В тот вечер в лагере все было спокойно. Алкоголь не выставили. Многие рано ушли спать.

Джо вернулся в каморку с Генри, Маттотаупой и Рыжим Джимом. Харка подобрался к изголовью походной койки и сел у окна. Джо не зажег света. Маттотаупа остался стоять в дверях, остальные трое сели на койку Джо.

– Этот писаришка идиот, – ругался Джо. – Я, конечно, не могу выполнить все обещания рабочим, но что-то сделать надо, причем немедленно. Люди должны получить ощутимое доказательство того, что им идут навстречу. Задержанные выплаты мне не из чего им возместить; чтобы вырыть колодец, тоже потребуется время, и завтра утром мы приступим к поиску водоносной жилы, но и это случится не сразу. Поэтому надо подвезти пиво, но на это опять же нужны деньги. А сделать что-то нужно. Иначе мир не продержится долго.

– Консервы на исходе, и они мерзкие, – сказал Генри.

– Да, хорошей бы еды, это первым делом.

– Устроим охоту на бизонов! – предложил Рыжий Джим. – Мы же в прерии, и сейчас весна.

Джо ошеломленно повернулся к Джиму:

– Хорошая мысль, очень даже хорошая! Могли бы и раньше до этого додуматься. Пара котлов мяса и дымящийся бульон. Это было бы то, что надо! Но где найти бизонов?

– Дай мне задание, я поищу, – предложил Маттотаупа.

– Считай, что задание ты получил, Топ! Итак, господа, идем спать, завтра рано вставать. Дорога будет построена!

Все поднялись. Харка выбрался из своего уголка к отцу. Индейцы вышли из каморки первыми. Погода была сухая, ночь обещала быть теплой.

– Переночуем у лошадей, – сказал Маттотаупа.

Харка потрепал своего Чалого по шее, завернулся в одеяло и умостился около своего коня, улегшегося в траве. Перед тем как заснуть, он бросил взгляд в сторону могилы, в которую зарыли убитых. Там все еще стояли двое рабочих, один из них был тот босоногий парень со светлыми волосами. Оба силуэта выделялись на фоне ночного неба. Харке хотелось бы о многом расспросить этого парня, но он знал, что отец не позволит ему пойти туда. И он просто смотрел издали и думал о том, что завтра отправится с отцом на поиски бизонов.

Харке было четырнадцать лет. Это был возраст, в котором юные индейцы уже могли участвовать с мужчинами в охоте на бизонов. Харка, которого белые мужчины называли Харри, будет убивать бизонов. Но из добытых им бизонов женщины и девочки не сделают припасов для родного вигвама. Харри будет стрелять, а чужие мужчины будут жарить и есть мясо, и еще никто не решил, что делать с их ценными шкурами. Может, даже они не достанутся охотнику.

Харка с четырех лет мечтал о своей первой большой охоте на бизонов. Он уже скакал однажды в бегущем стаде, он уже убил одного бизона под руководством отца. Но своей первой большой охоте он теперь не радовался. Он только решил непременно отличиться в ней.

Спустя пять дней Маттотаупа с Харкой и двумя разведчиками из племени пауни принесли весть, что стадо бойволов движется в их сторону с юго-востока и можно начинать приготовления к охоте. Была опасность, что на этих же бизонов нацелятся и свободные пауни, и дакота. Поэтому действовать надо было быстро.

Пока Маттотаупа держал совет с Джо и Джимом, как провести эту охоту, Харка заботился о мустангах. Он повел их к воде и дал напиться вволю; он отвел их на свежий луг в низине между двумя грядами, где из-за накопленной влаги росла сочная трава. Там он стреножил их, а сам стал готовиться к охоте. Он съел немного мяса и выпил немного воды. Потом снял с себя всю одежду, кроме пояса, смазался еще раз жиром и приготовил оружие. Он не хотел брать с собой ничего, кроме лука, который получил в подарок от Горящей Воды, вождя сиксиков, а к луку двадцать стрел в колчане и свой нож. Это была традиционная экипировка для охоты на бизонов.

Харка стоял перед бараком, в котором находилась каморка Джо, и ждал, когда оттуда выйдут, посовещавшись, мужчины. Когда они показались, он наблюдал за ними. Разумеется, его заметили, и Джо подозвал его жестом:

– Ты собрался так ехать на охоту?

– Да.

– А винтовку не берешь?

– Нет.

– Почему же?

– То барахло, что вы мне дали, годится только на то, чтобы убивать енотов и белых мужчин, но не годится для охоты на бизонов.

– Все понятно. Ну, как хочешь. Если ты из своего лука пристрелишь десять бизонов, я подарю тебе ружье, которое кое на что годится.

– Посмотрим.

Маттотаупа сообщил план охоты. Он хотел с Джимом, двумя пауни, Харкой и шестерыми трапперами, которых он сам выбрал и которые знали толк в индейской охоте на бизонов, пойти в обход стада и начать оттуда.

Каждый сделал свои приготовления. Харка привел мустангов – своего и отца. Маттотаупа тоже снял одежду. Он взял с собой ружье, потому что его лук остался в стойбище сиксиков.

Охотники на бизонов вскочили верхом на коней и поскакали один за другим вслед за Маттотаупой в прерию на юго-восток. В Харке взыграл охотничий азарт, и он начал забывать про все остальное. Ветерок овевал его обнаженное тело, Чалый шел в галоп легко и со свежими силами, копыта в равномерном ритме били по песчаной почве.

Когда всадники оставили позади уже изрядную часть пути, Харка еще издали услышал глухой рев бизонов. Его мустанг занервничал. Чалый был хорошо натаскан на бизонью охоту, но ему давно не приходилось в ней участвовать. А теперь в его лошадином мозгу ожили все воспоминания. Конь нетерпеливо попытался ускорить темп, но Маттотаупа во главе колонны держал умеренную скорость, и Харке, четвертому в строю, пришлось окорачивать Чалого.

Всадники щурились, потому что солнце светило им в лицо. Маттотаупа уже взял ружье в руку и въехал со своими спутниками на плоский пригорок.

Не дожидаясь особой команды, одиннадцать лошадей выстроились в шеренгу. К северу перед ними паслось стадо бизонов, мирно и спокойно. Среди них были великолепные, сильные быки, но мясо у них было жесткое, и Харка представил, как белые мужчины будут его долго варить, жарить, жевать и ругаться, если им привезти мясо вожака. Зато рога представляли собой желанный и славный охотничий трофей.

Часть бизонов паслась, часть лежала и жевала жвачку. Серо-коричневые шкуры были запыленные, местами облепленные глиняной коркой. Небольшие рога, которые могли быть такими опасными, выглядывали из могучей гривы, под которой почти исчезали глаза бизонов.

Животные приветствовали друг друга глухим, мощным мычанием по случаю утра. Судя по тому, как они тут лежали и паслись, охота сулила легкую добычу. Но Харка и его мустанг уже знали, что будет дальше.

Самые ближние бизоны находились от охотников на расстоянии в двести-триста метров. Вожаки держались севернее, во главе стада, тогда как охотники подобрались с юга.

Все одиннадцать поскакали с пригорка в галоп к бизонам и ворвались в гущу стада. Они прицелились, все из огнестрельного оружия, один только Харка натянул тетиву своего старого лука. Две следующие стрелы он уже зажал в зубах, чтобы потом, когда охота наберет обороты, выпускать одну стрелу за другой. Трапперы, у которых были не магазинные, а старинные ружья, взяли пули в рот.

Прогремели первые выстрелы, и понеслась первая стрела Харки. Потребовалось напряжение всех его сил, чтобы натянуть тетиву и послать стрелу, способную пробить шкуру бизона. Рана на предплечье Харки уже затянулась, но отец перевязывал ему руку, чтобы края раны не разошлись.

Пока что все пространство охоты было на виду. Стрела Харки вонзилась молодому бизону под лопатку, прямо в сердце. На остальных охотников он теперь уже не мог оглянуться. Маттотаупа, Джим и пауни подняли дикий охотничий крик, и Харка присоединился к нему.

Все бизоны, что лежали на протяженной травянистой равнине, поднялись, испуганные шумом и выстрелами. Остальные перестали пастись, повернули свои могучие головы к нападающим и сверкали глазами, которые казались маленькими. Сильные буйволы рыли землю рогом, вздымая пыль, и с северной стороны уже слышался рев вожаков; первый из них галопом подскочил к той части стада, которая оказалась под угрозой. Птицы, в поисках корма сопровождающие всякое дикое стадо бизонов, взлетали стаями.

Одиннадцать охотников дали своим коням полную волю. И они окрыленно поскакали в галоп, вклиниваясь в стадо, обращенное в бегство. Ни один из всадников больше не держал в руках уздечку. Все управление конем сводилось к нажиму ногами, а это всадники без седел умели превосходно. Маттотаупа, Джим и Харка скакали на великолепных мустангах. Чалому под Харкой приходилось нести самого легкого седока, и этот мустанг несся, опережая всех, со страстью честолюбивого жеребца. Харка громко ликовал и в полный голос выкрикивал охотничий вопль дакота.

Прогремели другие выстрелы, поднялась пыль. Вожаки подгоняли стадо и уводили его к северу. Бизоны неслись галопом быстрее мустангов. Харка очутился в гуще несметного стада. Серо-коричневые спины животных колыхались справа и слева от него, а также впереди. Оглянуться назад у него не было даже доли секунды.

Чалый мчался вперед что есть силы, потому что быки теснили его с обеих сторон.

Харка не терял хладнокровия. Он сам удивлялся своему спокойствию. Он выстрелил расчетливо и знал, что на полном скаку сразил еще одного бизона, и это был уже третий. Никто не сможет после обвести его вокруг пальца: стрелы были его личной приметой. Чалый обладал выдающейся быстротой и выносливостью, и в гуще враждебных и разозленных быков он умел так приспособиться к бизону, чтобы всадник мог выстрелить.

Харка скакал, стрелял и вопил. Вокруг него были только пыль и тела бизонов. Он знал лишь одно: мчаться вперед, целиться и пускать стрелу. Все остальное он потерял из виду и больше не знал ни времени, ни места. Ни один охотник уже не мог ни видеть другого, ни слышать в могучих перекатах грохота и топота копыт бегущего стада.

До сих пор Харка выпустил девять стрел и знал, что поразил смертельными выстрелами девять животных.

И тут произошло нечто неожиданное.

Головная группа стада, в которой находился Харка, вдруг пришла в замешательство. Одни бизоны замедляли бег, другие, наоборот, ускоряли. Чалому грозила опасность быть затертым в этой неразберихе. Он хотел сделать прыжок, но для этого не было достаточного пространства. Харка схватил плетку и стегнул по крупу бизона, что загораживал дорогу Чалому. Испуганный бизон вспрыгнул передними ногами на того, что бежал перед ним. И на какой-то момент возникло свободное место. Чалый повернул в сторону и прыгнул; он напряг все силы и перемахнул через двух бизонов на свободный участок. Но при этом опрокинулся и упал, всадник вместе с ним, но быстро вывернулся из-под тела коня и снова вскочил на ноги. Чалый тоже поднялся. Он вырос в диком стаде мустангов, был крепкий и верткий. Харка снова вскочил ему на спину. Он все еще был в непроницаемой гуще пыли. Рядом с ним толклась в полной неразберихе передовая группа стада, сзади напирала основная масса, а спереди доносились охотничьи крики, улюлюканье дакота.

Он понял, что на это стадо нацелились сразу две группы охотников! И впереди были дакота, теперь теснящие стадо назад.

Харка при падении Чалого рассыпал много стрел из своего колчана. Но три стрелы еще осталось.

Что делать?

Он мог просто вырваться, ускакать в сторону. Но это не отвечало ни его намерениям, ни его характеру. Он должен был, по крайней мере, завалить еще одного, десятого бизона.

Но бизоны не дали ему времени на размышление и решение. Зажатые в клин между двумя группами охотников, вожаки ринулись на восток, и, если Харка не хотел быть затоптанным вместе со своим мустангом, он должен был подчиниться Чалому и метнуться вместе с галопирующим стадом через прерию к востоку.

Харка очутился в головной группе бегущего стада. Но дакота, кажется, не собирались гнаться за ней, а после устранения препятствия, возникшего из-за метавшихся в разные стороны животных, погнали стадо обратно на юг. Харка еще какое-то время слышал за спиной их крики, а потом все стихло, и опять он не видел ничего вокруг себя, кроме колыхания серо-коричневых спин, темных грив, коротких рогов да коня под собой, который постепенно выдыхался. Пыль теперь была прозрачнее, но все же не пропускала взгляд дальше чем на пару метров.

Вскрикнул какой-то человек недалеко от Харки, как раз в тот момент, когда он пустил свою десятую стрелу в сильного быка. Ноги этого буйвола подломились на бегу, он рухнул и тоже учинил вокруг себя смятение. Снова послышался человеческий крик, похожий на охотничьи вопли дакота, только звонче.

Харка решил, что какого-то дакота занесло в его сторону. Но поскольку у Харки не было желания с ним связываться, десятая стрела попала метко, и он позволил Чалому искать промежуток между бегущими бизонами. Гонимые страхом животные тоже устали – кто больше, кто меньше.

Чалый последовал сигналам седока и собственному инстинкту и скоро вырвался на свободу. Он бежал легким галопом. Теперь Харка мог оглядеться, тучи пыли немного осели.

Мимо Харки пронеслись последние животные из той группы бизонов, что повернула на восток. Глухой гул копыт постепенно стихал вдали. Но с юга доносился шум великой суматохи. Должно быть, две охотничьи группы и основная часть стада сплелись там в дикий клубок посреди непроницаемой пыли.

Харка с трудом отдышался. Нос, рот и горло были забиты пылью и слиплись, на глаза тоже налипла пыль, волосы посерели. Его Чалый чихал, он был в мыле, с губ падали клочья пены, бока вздымались. Мустанг остановился, и Харка не понукал его, пока пыль не осела и вид не прояснился. Он поскакал назад к своему последнему убитому бизону.

Картина, которая предстала перед ним, была удивительна. Бизон лежал в траве на боку. Стрела Харки торчала там, где ей и положено было торчать. Это была хорошая добыча. Рядом с убитым бизоном стоял, дрожа, чужой мустанг, такой же взмыленный, как и Чалый, с такой же пеной на губах. Это был пегий конь, рыже-черно-белый. Покинувший его седок взобрался на тело быка и разглядывал вторую стрелу, попавшую в загривок животного и едва ли способную его умертвить. Этот человек, сидевший на трупе бизона, был юный, тонкий и курчавый, до пояса голый и, так же как Харка, весь покрытый пылью. Его большие живые глаза были устремлены на Харку.

Юный индеец смотрел на другого охотника сверху вниз и узнал его. Но не сказал ни слова.

Первым заговорил тот, что сидел на убитом бизоне.

– Значит, мы оба, – сказал он. – У тебя это тоже первая охота? Бизон твой. Жаль.

– Почему жаль? – хрипло спросил Харка и сплюнул пыль.

– Потому что это моя единственная стрела, которая вообще попала в цель.

– Что ж ты так плохо учился стрелять, Черная Кожа, Курчавые Волосы?

– Харка Твердый Камень, Ночное Око, Убивший Волка, Поражающий Стрелами Бизонов, Охотник на Медведей! Ты обучался обращению с луком и стрелами начиная с четвертого лета жизни, а я только с двенадцатого! Я больше не сижу на коне как та муха – то слева, то справа, то спереди, то сзади, как тогда, когда ты взялся наконец учить меня верховой езде. Я теперь скачу на охоту вместе с нашими воинами, ты же видишь. Но как при этом еще и стрелять… этого я не понимаю. Это очень трудно. Но я хотел добыть бизона себе домой, потому что у нас в вигваме сплошь голодные бабы, молодые и старые, а отец погиб.

– Чужая Раковина погиб?

– Он погиб, Харка Твердый Камень. Пятьдесят белых мужчин, что хотели покарать наше стойбище, нашли его, когда он стрелял в них из вигвама. Они его убили и страшно изувечили, потому что эти белые мужчины как койоты, терзающие труп. Унчида принесла мне клочки мяса и кости, что остались от отца, и я теперь ненавижу белых мужчин еще больше прежнего. Я сказал, хау.

– А кто были двое других? – спросил Харка.

Он спросил тихо; мысли его были словно парализованные.

– Значит, ты все видел. Да. Унчида сказала, что ты был там. Вторым был сын Старого Ворона, а третьей была девушка, осиротевшая дочь брата Маттотаупы. Вот, теперь ты знаешь. А кто убил Харпстенну?

– Я.

– Ты. Да. Ему-то хорошо, что он погиб, причем погиб смертью храбрых. Шонка сильно над ним издевался. Тебе не надо было нас покидать, Харка Твердый Камень!

Черная Кожа, Курчавые Волосы смотрел на своего ровесника и бывшего товарища, не сводя с него болших круглых глаз.

Харка не выдержал этого взгляда.

– Черная Кожа, Курчавые Волосы, – сказал он, разглядывая при этом гриву своего Чалого, – Шонка презирал моего брата как сына предателя. А что ты сам думаешь? Маттотаупа не виноват?

На последних словах Харка поднял на него взгляд, но на сей раз тот опустил глаза.

– Говори, Черная Кожа, Курчавые Волосы, и скажи мне, что ты думаешь! – потребовал Харка, а поскольку он начал бояться того, что скажет другой, голос его прозвучал резко.

Юноша с курчавыми волосами посматривал хмуро и печально и продолжал молчать.

– Ты что, боишься? – зло спросил Харка. – Я не убью тебя, хотя мне ничего не стоит тебя прикончить. Говори, что ты думаешь!

– Маттотаупа должен принести нам скальп Рыжего Джима.

– Рыжий Джим сейчас здесь. Добудьте же его скальп, если на столбе ваших трофеев еще есть свободное место! Или у Сыновей Большой Медведицы перевелись все воины?

Черная Кожа, Курчавые Волосы все еще медлил с ответом.

– Отвечай же и не увиливай! – крикнул Харка. – Маттотаупа не виноват?

– Ты один в это веришь, Харка!

– Я один? Может, ты думаешь, что во мне сидит злой дух, который затмил мне зрение, и я не могу видеть правду? Два лета назад Рыжий Джим был в вигваме Маттотаупы, но и по сей день он так и не нашел золото. Мой отец никогда не выдавал эту тайну и никогда не выдаст. Хау!

– Это так, – пробормотал Черная Кожа, Курчавые Волосы, скорее самому себе, чем обращаясь к Харке. – Нам, молодым парням, трудно судить, что правда, а что нет, если даже храбрые и опытные воины не могут прийти к единому мнению.

– Ну так не надейтесь, что я приду жить в ваше стойбище как сын предателя. На первое же слово Шонки я отвечу ему ножом.

Харка произнес это, но тут у него в горле застрял комок.

Он внезапно соскользнул с Чалого, шагнул к убитому бизону, вытянул свою стрелу, поразившую бизона в сердце, и сказал:

– Бизон твой. Хау!

Он вернулся к своему мустангу, вскочил на него и погнал вперед.

При этом он порвал все нити своих мыслей и чувств единым махом и только прислушивался к звукам стада и охоты, про которые в последние минуты совсем забыл. Ему показалось, что битва на юге ослабла, а стадо буйволов уходило на запад, и топот его уже стихал. Харка чувствовал себя обязанным скакать туда, где его отец и товарищи, по всей вероятности, вступили в сражение с дакота. Он снова погнал Чалого в галоп через весь район охоты, по вытоптанной земле, мимо убитых животных, в сторону юга.

Когда он достиг тех мест, где, по его мнению, должна была идти битва, он не услышал ни боевых криков, ни топота копыт. Харка огляделся.

В сумерках, уже опустившихся на землю, он без труда различил большую группу людей, расположившихся сидя в одной из ложбинок этой волнистой прерии. В большинстве это были индейцы, но среди них были и белые. Казалось, полным ходом идет какое-то обсуждение; некоторые собрались в более тесный кружок и курили.

Харка поскакал к ним.

Добравшись до ложбинки, он сразу увидел, что большинство индейцев были дакота, но узнал лишь двоих мужчин из рода Медведицы, и эти двое не входили в число видных воинов. Значит, Сыновья Большой Медведицы в небольшом количестве лишь примкнули к охоте другой племенной группы. В тесном кругу совета сидели представители лагеря строителей железной дороги – старший траппер и двое пауни, но там не было ни Маттотаупы, ни Джима. Вероятно, не хотели дразнить дакота видом предателя и золотоискателя.

Переговоры, судя по всему, протекали мирно и спокойно.

Харке нельзя было приближаться к кругу совета. Но он нашел одного из трапперов, принимавших участие в охоте. Мужчина приветствовал юного индейца:

– А, это ты, Харри! Ну что, настрелял себе на ружье?

– Нет.

– Нет? Но мы объезжали поле и насчитали девять бизонов с твоими стрелами!

– А десятого не хватает.

– Жаль. Может, Джо согласится и на девять.

– Я даже спрашивать его не буду.

– Какой ты своенравный. Но ты крутой парень! И это в четырнадцать лет! Девять стрел – и девять бизонов! Об этом можно легенды слагать. Твой отец, кстати, поскакал обратно в лагерь. Предупредить там этих сонных копуш, что на них несется стадо бизонов. Но кажется, напрасно, одну большую палатку они все-таки снесли.

– А что вы здесь обсуждаете?

– Разбираемся с дакота. Каждый заберет тех бизонов, каких подстрелил. Наконец-то можно решить дело миром.

– И что, не было даже драки?

– Чуток поцапались, но никто не убит. С бизонами забот хватило. Под конец был просто сумасшедший дом: бизоны, кони, люди – все перепуталось. Чудо, что больше не добавилось несчастных случаев.

– «Больше не добавилось»? Значит, были?

– Незначительные. Только Джим пострадал: рог бизона распорол ему левое бедро. Джим чуть было не истек кровью, что та заколотая свинья, но мы успели его перевязать, недели через две будет как новенький!

Харка коротко попрощался и поскакал в лагерь.

Там он первым делом обиходил своего коня. Потом выкупался сам и наконец начал искать отца. Уже совсем стемнело, но люди работали, потому что группа бизонов действительно снесла большую палатку – ту, перед которой обычно стоял стол учетчика. Через всю площадку тянулись следы бизонов.

Харка не нашел отца даже после долгих поисков и наконец узнал, что Маттотаупа у Джима в бараке, ухаживает за раненым.

Туда Харка не хотел идти; он просто слонялся вокруг и как бы невзначай проходил мимо братской могилы, обозначенной простым деревянным крестом. Но того молодого рабочего там уже не было.

Харка собрал все свое оружие и хотел отправиться спать к Чалому. Но тут на него наткнулся Генри.

– Харри! – еще издали закричал молодой инженер. – Харри! Чудо-то какое! Ты знаменитость! Четырнадцать лет и девять бизонов из девяти выстрелов! – Он подбежал ближе. – Твой отец может гордиться таким сыном!

Харка прислонился спиной к своему Чалому:

– Чего ты так кричишь?

Генри засмеялся:

– Великолепно! Конечно же, ты получишь свое ружье!

– Десятого бизона не хватает, – холодно ответил Харка.

– Десятого! Да это же была просто шутка! Никто из нас и на пять бизонов не рассчитывал.

– Какие могут быть шутки у меня с Джо Брауном. Я сказал, хау.

– Харри, да ты скоро станешь лучшим охотником во всех окрестностях реки Платт. Но ты, однако же, обидчивый и чувствительный, как фарфоровая статуэтка. Это нехорошо для мужчины. Идем выпьем у нас за окончание забастовки и за удачную охоту на бизонов! Твой отец уже там. Ты идешь?

– Нет.

– Жаль. Ну, спокойной ночи!

Генри направился к бараку.

Харка потрепал своего Чалого по шее, заставил его улечься и сам умостился рядом с мустангом, завернувшись в одеяло. Он очень устал и проспал беспробудно до самого рассвета.

Проснувшись, он обнаружил, что отец этой ночью так и не пришел.

Харка снова занялся обоими конями и выкупался сам. Затем пустился на поиски Джо. Он пристрелил для лагеря девять бизонов и не собирался отдавать эту добычу, не получив от нее свою долю, хотя и отказался от ружья из какого-то необъяснимого упрямства.

Джо встал довольно поздно, был с похмелья и общался с коллегами из руководства строительством, не обратив внимания на юного индейца. Харка был воспитан в строгих правилах вежливости, они не позволяли ему в таких случаях быть навязчивым, хотя решение относительно бизонов не терпело отлагательства. Ведь мужчины, посланные забрать туши, уже готовились выехать.

Харка увидел, что в первой половине дня у него не будет случая поговорить с Джо Брауном.

Он бесцельно ходил туда и сюда, размышляя, как ему лучше поступить. Его сверлила мысль, что отец ночью снова пил, но он с силой загонял назойливые мысли и чувства глубже в подсознание, где все невысказанное и неразрешимое накапливалось, как в глубоком озере или как в гнилом болоте, которое могло стать опасным. Он обратился к повседневным задачам, чтобы как-то продолжать жить дальше.

Поскольку Джо Браун был занят на ближайшие часы, Харка просто поскакал вместе с провиантской колонной к тем местам, где проходила охота. Дакота явились еще ночью, чтобы увезти свою добычу в надежное место. Никого из них на месте уже не было видно. Харка скакал рядом с тем траппером, с которым разговаривал накануне. Когда коней остановили, тот заметил, что юный индеец что-то хочет ему сказать.

– Да? – повернулся он к Харке.

– Можно мне забрать мозги и печень тех бизонов, которых подстрелил я?

– Ты хочешь мозги и печень? А языки нет?

– Языки нет.

– Тогда разделим пополам. Мне языки, а тебе мозги и печень. А шкуры снимешь?

– Да. Шкуры и рога я тоже хочу забрать. Из мяса мне ничего не надо. Я себе настреляю мелкой дичи.

– Ну, как скажешь. Нам-то шкуры ни к чему. На что они нам? Тут же нет торговцев, у которых их можно было бы обменять. А ты что собираешься с ними делать?

– Отвезу их к пауни и попрошу выдубить. Хочу построить вигвам для нас с отцом.

– Ты смотри-ка! А можешь прихватить и две мои шкуры на дубление?

– Ну, если хочешь. Одну шкуру я подарю женщинам-пауни за работу.

– Но это из твоих девяти, договорились?

– Хау.

Траппер подмигнул парнишке:

– А ты толковый, с тобой можно иметь дело, и не только на охоте! На меня тоже можешь рассчитывать, если Джим будет вешать на тебя каких-нибудь собак.

– Хорошо.

Харка целый день до позднего вечера был занят. Снять с бизона шкуру чисто и грамотно – это была нелегкая работа.

Когда дело было сделано, он погрузил шкуры на вьючную лошадь. Но мозг и печень он не хотел везти в лагерь. Он примостился у вьючных лошадей, развел небольшой огонь и поджарил деликатесы. К нему подошел траппер:

– И что, ты все это съешь зараз?

– Да.

– Ну, приятного аппетита. У тебя здоровый желудок. Когда потом в следующий раз будешь есть?

– Послезавтра.

Харка наслаждался едой. В лагере не было ничего такого, что отвечало бы его вкусу. Впредь он хотел снова обеспечивать себя самостоятельно, как он это делал у блокгауза Беззубого Бена.

Полночь уже миновала, когда в лагерь доставили все добытое мясо. Харка встретил Джо, но, поскольку теперь у него больше не было никакого дела к инженеру, он свернул в сторону. Отец нашел его у лошадей.

Маттотаупа хотел похвалить Харку за его замечательный успех на охоте, но, когда увидел замкнутую мину сына, все слова застряли у него в горле. Он сделал вид, что сейчас же заснет, и натянул кожаное одеяло чуть ли не на голову. Ему было дурно. Он ведь давал сыну обещание больше не пить колдовскую воду, но это опять случилось, и опять он при этом потерял память и рассудок и очнулся лишь через несколько часов в каморке Джима, куда его принесли мужчины – он не помнил когда и как. Раненый грубо напустился на него со своей постели, когда индеец проснулся. Укорял его в пьянстве. И что ему, Джиму, некому было подать воды напиться, он чуть не подох от жажды. Ни одна душа о нем не беспокоится; что теперь ему, сдохнуть? Тут Маттотаупа хотел помочь своему белому брату, но Джим его выгнал и потребовал к себе для ухода Билла Петушиного Бойца и его любовницу. Теперь они двое были у Джима.

Но Топ, лежа спиной к спине со своим сыном Харри, мучимый похмельной тошнотой и унижением, все же подумал, что, должно быть, в этой колдовской воде есть какое-то волшебство. Ему показалось, что эта мысль, подкравшись тайком, прыгнула ему на загривок и хотела его придушить, но он изо всех сил стряхнул ее с себя.