На дорогу до блокгауза Беззубого Бена индейцам с тяжелораненым понадобилось четыре долгие зимние ночи. Днем они располагались на привал. Джим был при смерти, и Харка желал ему погибели, но живучий, как подстреленный бизон, белый продолжал дышать.

Однажды утром юный индеец увидел Найобрэру и заснеженный блокгауз на другом ее берегу. Солнце висело в зимнем тумане в виде красного круга. Вода дымилась. Песчаные отмели возвышались над ее поверхностью, река совсем обмелела. Следов было мало. Зимой у Беззубого Бена почти не было постояльцев, глушь страшила охотников. Харка остановился, оглядывая картину, и раздумывал. Он знал этот блокгауз и знал хозяина. Бен не был таким надежным, как старина Абрахам. Подлец, вот кто он был. Когда напали на художника Морриса, чтобы ограбить его, и Маттотаупа с Харкой поспешили ему на помощь, Бен и его подельники затолкали Харку в колодец под полом. Если бы все пошло так, как они рассчитывали, Харке не быть бы живу. Юный индеец с тех пор держался настороже, но страха перед подлецом не испытывал, несмотря на пережитый опыт.

Страх он испытывал перед Джимом. Но и от этого страха надеялся избавиться, когда подрастет.

Харка переехал обмелевшую реку вброд.

Бена нигде не было видно. Но из дверей блокгауза, на широкой его восточной стороне, вышли две женщины. Одна была коренастая и крепкая, типичная жительница приграничья. Хмурое, почти зловещее, морщинистое лицо. В руке она держала винтовку, и это ей подходило. Вторая была молодая и подвижная; она выглядывала из-за плеча старшей и посмеивалась.

Юный индеец подъехал к порогу дома, но не галопом и не вздыбил коня. Такой заведенный обычай казался ему неуместным по отношению к женщинам. Он приблизился шагом, дал своему мустангу остановиться самому и сказал, обращаясь к старшей женщине:

– Рыжий Джим скоро будет здесь. Где Бен?

– Он даже разговаривать не станет с бандитской сворой! – выкрикнула женщина с такой яростью, будто долго надувала пузырь гневом, пока тот не лопнул. – Откуда ты взялся, краснокожее отродье? С вами, бродягами и бандитами, навсегда покончено: вы только жрете и крадете, а потом не платите!

Она впихнула обратно в дом девушку, которая с любопытством выглядывала через ее плечо, и сама последовала за ней, громко хлопнув тяжелой дверью. Харка наблюдал, как ствол ружья тут же высунулся из бойницы у входа.

Он усмехнулся, развернул коня и не торопясь поехал обратно, на северный берег реки, и только оттуда пустил Чалого в галоп.

Когда он доскакал до Маттотаупы и Джима, те уже расположились в ложбине на привал. Джим глотал обледеневший снег, чтобы остудить свой пересохший рот.

Харка соскользнул с коня.

– В блокгаузе Беззубого кое-что изменилось, – доложил он отцу безучастным тоном. – Приехала его жена и больше не пустит «бандитскую свору».

– Как ты себя вел?

– Я передаю тебе ее слова.

На лице Маттотаупы отразились разочарование, гнев и озабоченность – не открыто, сдержанно, подспудно. Но Харка знал своего отца достаточно хорошо, чтобы уяснить: разочарование и гнев относятся не только к новой хозяйке, а озабоченность касается не только Джима. Маттотаупа больше не понимал своего сына.

– Побудь с Джимом, – распорядился он. – Я съезжу в блокгауз; уж меня-то баба не обратит в бегство. Джиму больше нельзя оставаться без крова.

Пока этот разговор шел в заснеженной прерии, ссора разгоралась и в темном блокгаузе на Найобрэре. Снаружи дом был темным, потому что был хорошо просмолен, а изнутри потому, что свет проникал лишь через бойницы. Огонь очага был прикрыт; сквозь трещины в пепле проглядывал жар под дымящимся котлом. За ближним к очагу столом сидел Бен, недавно вернувшийся с поиска волчьих следов. Его дочь подсела к нему, а жена стояла перед ними, уперев левую руку в бок. В правой руке она держала кочергу:

– Нет, я сказала. Эта банда сюда больше не войдет. Либо я сделаю из этого проклятого дома приличную факторию, либо снова уеду.

– Уймись, женщина. Чего ты так разошлась? Я тебе все объясню…

– Побереги слова. Джим бандит и разбойник. Ты его боишься, как койот ловушки, но капкан уже захлопнулся, а ты дергаешься. Отгрызи себе лапу, которая попала в капкан, и улепетывай… все лучше, чем позволять этому подлецу с его сворой выгрызать у тебя потроха! Он является, жрет тут и пьет со всеми своими прихлебателями, но никогда не платит. Это же твои собственные слова, Бен!

– Все так, все так. Но вдруг он найдет золото?

– Пока что не нашел.

– Может, уже и нашел. Где-то ведь пропадал все лето. Поеду-ка я взгляну. По следам молодого индейца. Это, наверное, был Харри, кого ты прогнала. Это не к добру, женщина, когда индеец уезжает, не сказав ни слова.

– Давай-давай гоняйся по степи за бродягами!

Бен встал и собрался в дорогу. Жена в ярости огрела его по спине кочергой, пришлось отобрать у нее это орудие.

– Угомонись ты, падаль нечистая!

Дочь подала отцу винтовку; он вышел наружу, громко хлопнув дверью.

Бену не пришлось долго скакать. След Харки привел его к Маттотаупе, который уже приближался к северному берегу реки.

Хозяин помахал шляпой:

– Топ!

Оба остановили своих коней.

– А где Джим? – спросил хозяин.

– Он тяжело ранен, и я везу его к тебе.

– Вы нашли золото?

Маттотаупа побледнел; даже глаза его, казалось, побелели от гнева; он сверкнул белками:

– Мы искали Тачунку-Витко.

– Пфффф, Тачунку! Пустое дело. А чем вы собираетесь платить, если я предоставлю вам кров? Я привез сюда жену и дочь. Они больше ни крошки, ни глотка не дадут даром.

– А чем белые люди обычно рассчитываются между собой?

– Долларами, если они у них есть.

– У нас есть.

– Хорошо. Это уже разговор. Харри мог бы так и сказать. Сразу бы водворился мир с моей бабой, и она бы орудовала своей кочергой в очаге, а не испытывала ее на спине мужа.

Маттотаупа удивился этому замечанию.

– Сейчас мы приедем, – сказал он и повернул коня, чтобы забрать Джима и Харку.

Состоялось вселение в блокгауз. Джим был слишком изможден, чтобы обсуждать условия, на которых он здесь остается. Единственное, чего он страстно желал, были вода, тепло и покой. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь был в таком жалком состоянии. Договаривался с женщиной Маттотаупа. Он сразу отдал ей серебряный доллар, который она разглядывала, довольно округлив глаза. Поскольку Джим почти не ел и не мог пить алкоголь, а индейцы и всегда отвергали спиртное и ели мало, то этой монеты хватало на несколько недель вперед. Джима уложили неподалеку от плиты, и Маттотаупа ухаживал за ним с заботливостью брата и ловкостью врача. Рану прихватило морозом, и заживала она медленно.

Харка в эти недели был предоставлен сам себе. Он вообще не ел того, что готовила и подавала женщина. Он не ухаживал за Джимом и почти не разговаривал с отцом. Дни напролет он то верхом, то пешком пропадал в зимней прерии. Он ловил рыбу, охотился на мелкую дичь, а то и на антилопу и таким образом добывал себе все необходимое пропитание. Он собирал хворост для костра, разводил огонь и готовил себе еду в золе. Первое время он приходил ночевать в блокгауз. Но когда однажды попал в сильный буран, бушевавший несколько дней и преградивший всякую видимость, Харка вернулся только через три ночи – и то лишь для того, чтобы показать, что он жив, а не для того, чтобы воспользоваться надежным кровом. После этого он часто ночевал в прерии. Из глыб спрессованного снега он построил себе надежное иглу и отнес туда свое одеяло из шкур. Кусок льда с реки, встроенный в снежные блоки, пропускал внутрь немного света. Температура в снежной хижине не поднималась выше точки замерзания, даже когда он разводил огонь. Но, завернувшись в шкуру бизона, он мог там спать, не отмораживая себе ноги.

Приходя в блокгауз, он избегал Бена и его жену, но иногда разговаривал с их дочерью. Она ему не нравилась, потому что была белобрыса и болтлива, но от нее легче всего было узнать то, что его интересовало. Однако девушка была не только болтлива, чем Харка пользовался, но и любопытна, и юный индеец догадывался, что родители подбивают ее выпытывать у него сведения. Поэтому он держался настороже и не говорил ни одного лишнего слова. Чаще всего он встречал эту Дженни в загоне, отведенном для лошадей, с южной, торцевой стороны дома. Судя во всему, она его высматривала, и, когда он там появлялся, она приходила под каким-нибудь предлогом и заводила с ним разговор. Харке шел четырнадцатый год. А девушке было семнадцать или восемнадцать, но она была на голову ниже его.

Однажды утром, когда Харка повел поить своего коня, она сидела на заборе и смотрела на него, но он не отвечал на ее взгляд.

– Летом здесь будет весело, Харри. Может, и ты к тому времени подрастешь!

Индеец не ответил.

– Джим скоро выздоровеет. Он уже может говорить и ругает моего отца ростовщиком.

Индеец не ответил.

– А сколько Джиму лет?

– Спроси у него.

– Он говорит, что сам не знает.

– Тогда откуда мне знать?

– А Джим женат?

– Спроси у него.

– Нет, у него я спрашивать не буду. Еще подумает что-нибудь. А ты не хочешь наколоть нам дров, Харри?

– Нет.

– Ты настоящий бродяга. Ты цыган.

Индеец на это не ответил, но и не ушел на водопой. У него было такое чувство, что у девушки вертится на языке какая-то новость. В минувшие солнечные дни в блокгаузе побывало несколько гостей, белые с подкованными лошадьми. Харка заметил это по оставленным следам. Один из них прибыл с запада и потом ускакал на восток.

– Бродяга ты, точно тебе говорю. Наймешься летом на службу в скауты?

– К кому это?

– Южные штаты терпят поражение. Самое позднее к лету наступит мир. И тогда возобновится строительство железной дороги.

– Если война кончится, у них и без меня хватит людей в скауты.

– Это верно. Для вас важнее кое-что другое.

– Что же?

– Золото.

– Мне ваше золото ни к чему.

– Наше золото? Если бы оно было наше!

– И кому же оно принадлежит?

– Горе. А гора молчит. Или рычит.

Харка наполовину отвернулся от девушки, чтобы она не могла видеть его лицо.

– Харри, а привидения бывают?

– А что это такое?

– Я не видела ни одного. Но они бывают.

– А чего тогда спрашиваешь, если знаешь?

– Отец говорит, что в пещеру он больше не ходок, а Джим тоже сыт по уши. Пока.

– А Бен уже бывал в пещере?

Харка пытался задать этот вопрос безучастным тоном. Вряд ли ему это удалось, но она, казалось, не заметила его волнения или не приняла его во внимание.

– Два года тому назад, – беззаботно рассказывала она. – Два года назад отец был в пещере. И повстречал там Джима! А обстановка там, скажу я тебе. Извилистые ходы, вода, темнота – и посреди всего этого отец натыкается на Рыжего Джима. Почти два года прошло, весной дело было.

– Как это Джим его не убил?

Девушка захихикала:

– Отец пообещал, что больше его ноги там не будет. И Рыжий Джим сохранил ему жизнь.

– Два года назад?

– Весной. Снег только сошел.

Теперь Харка полностью скрывал, что в нем происходило. Он поглаживал коня.

Девушка обрадовалась, что индеец на сей раз так долго выдерживал беседу с ней. Она заметила, что нашла тему, способную его задеть, и во что бы то ни стало хотела выведать, не известно ли ему что-нибудь про пещеру и золото, которое его отец и Джим напрасно искали. Но тут она сделала один неловкий ход:

– Топ и ты, вы ведь из рода Медведицы?

Харка с удовольствием отшвырнул бы ее с дороги пинком за то, что она посмела коснуться вопроса, причиняющего ему боль. Но он снова овладел собой:

– А тебе-то что?

Девушка не посмела высказать напрямую ту комбинацию, какая сложилась у нее в голове. Она уклонилась в сторону:

– Дело в том, что следующим летом надо ждать карательную экспедицию. Индейцы из рода Медведицы минувшим летом отравили группу, которая вела изыскательские работы.

– Значит, будет война?

– Почему война? Карательная экспедиция.

– Свободных мужчин никто не может покарать. С ними можно только воевать.

– Думай что хочешь! Ты индеец, был им и останешься, проклятый дакота.

– Хау.

– Отравители, курокрады, негодяи эти сиу. Истребить их всех под корень, говорит мать.

– Вот и иди к своей матери, работай, как тебе положено.

Харка надел свои снегоступы и ушел в прерию. Он взял с собой копье, которое только что сделал. Девушка показала ему в спину язык, глянула на небо, которое затягивалось тучами, и побежала к чертыхающейся матери, чтобы еще наколоть дров.

Этот день начинался ясным, с румяной зарей, в свете которой посверкивали кристаллики снега. Но когда юный индеец уходил от блокгауза, наползли тучи, сбились в плотную стену, заслонившую солнце так, будто хотели похитить у земли свет. Харка торопился, чтобы добраться до своего иглу еще до бурана.

Но он не проделал и половины пути, когда разразилась буря, взвинтив вверх весь снег, который можно было оторвать от земли. С опытом живого существа, выросшего в глуши среди бурь, он отыскал защищенное местечко на склоне холма, повернутого спиной к ветру, и дал занести себя снегом, не опасаясь, что метровый слой его задушит. Он воткнул рядом свое копье, чтобы было за что ухватиться и чтобы знать направление. Это было обыкновением воинов, попавших в буран под открытым небом; они втыкали копья и несли вахту при женщинах и детях, которые, завернувшись в шкуры, давали снегу занести себя с головой.

Когда буран спустя несколько часов улегся, солнце уже клонилось к западу и мягко освещало все еще затянутую тучами бесконечную даль заснеженной прерии.

Харка выбрался из-под снега, как червяк из земли, и отряхнулся. Он пустился в утомительный путь к своему снежному иглу, где собирался переночевать. Хижина находилась вверх по течению реки, недалеко от берега. Там рос кустарник и небольшие деревья.

Подходя к своей снежной хижине, Харка привык сперва осматривать окрестные следы. Они могли показать, не приближался ли к жилищу незваный гость – зверь или человек – и не расположился ли в нем. Но в этот день следов не могло быть, все занесло свежим снегом, и Харка лишь огляделся, не двигается ли поблизости еще какое-нибудь живое существо, кроме него. Солнце уже зашло, наступила ранняя ночь. Тучи рассеялись; сияли звезды, и взошла луна. Белые поверхности отражали свет, и вокруг было светлее, чем в летнюю ночь.

Не имея возможности обнаружить следы, Харка осторожно скользнул к снежному холму, под которым узнал свое заметенное бураном иглу. Он подобрался к нему сзади, лег в снег и руками и ногами стал прокапываться к входу. Левой рукой он отодвинул большую плотную глыбу снега, закрывавшую вход, а в правой держал наготове нож. Вообще-то, он не считал правдоподобным, что внутри окажется человек или волк, нашедший здесь убежище в его отсутствие, но возможно было все, поэтому он должен быть во всеоружии.

Но ничто не шелохнулось – даже и тогда, когда входное отверстие было открыто. Харка осторожно осмотрел внутренность. Глаза должны были привыкнуть к темноте, после чего он разглядел свой очаг и одеяло из шкур, а потом и еще что-то, не относящееся к убранству его хижины. Это были скрещенные ноги сидящего индейца тонкого телосложения. Харка отпрянул наружу, сунул нож в ножны и выхватил револьвер.

– А ну выходи! – сказал он на своем родном языке.

– Лучше ты входи! – ответили изнутри на таком же чистом диалекте дакота.

Юный индеец лишился дара речи, потому что голос этого стройного индейца показался ему знакомым.

– Четан!

– Харка Твердый Камень, Ночное Око, Убивший Волка, Поражающий Стрелами Бизонов, Охотник на Медведей!

После этих взаимных восклицаний установилось стесненное молчание. Харка напряженно ждал того, что должно было сейчас совершиться. Четан был его лучшим другом в стойбище рода Медведицы. Он был на несколько лет старше Харки, и в те времена, когда Харка верховодил в команде Молодых Собак, Четан был предводителем отряда Красных Перьев, в который входили уже подросшие парни. И теперь Четан прокрался в его снежную хижину. Должно быть, он еще раньше подсмотрел, что Харка здесь обитает, иначе он не смог бы сразу назвать все его имена. Харка не только узнал этот голос, но и видел очертания фигуры, и оба эти впечатления слились для него в единое понятие «Четан».

Холод и молчание зимней ночи, снежные волны бескрайней прерии заставили обоих парней в это мгновение ощутить себя одинокими в этом мире и тем самым свободными – хоть на какое-то время – от связей, сделавших их врагами.

Харка вполз в хижину, привычно чиркнул огнивом и поджег ветки, которые нареза́л всегда загодя. Пламя осветило обоих индейцев.

За прошедшие два года Четан подрос, но это не доходило до сознания Харки, потому что он и сам за это время вытянулся. Четан казался худым, как никогда, и стал более смуглым; лицо его и всегда-то было угловатым, а теперь очертилось еще острее.

Харка вытянул из снега замороженную заднюю ногу антилопы и принялся обжаривать ее на золе прогоревших дров. Хижина наполнилась ароматом, который обоим голодным юношам показался изумительным. Недостатка времени долгой зимней ночью не было. Харка со знанием дела обжарил мясо со всех сторон и поделил его на двоих. Они поели, не произнося ни слова. Оба думали о том, как вместе когда-то охотились на антилоп.

Когда они наелись и обтерли ножи и руки, Харка подложил дров в огонь. Настало время что-то говорить, и действительность, проникнув в хижину, оторвала их от давних времен; казалось, и вражда в тишине ночи проскользнула через покинутые снежные поля, замерзшие ручьи и пробралась в это крохотное, освещенное огнем убежище.

– От нас сбежал один человек, – сказал Четан. Он говорил холодно, как будто с посторонним, с которым надо о чем-то договориться. – Его зовут Том, мы называли его Том без Шляпы и Сапог. Он был наш пленный и взял в жены Шешоку, чтобы обеспечивать ее и ее сына Шонку. И вот он сбежал. Он был в блокгаузе.

– Может быть.

– Так и было. И потом ускакал дальше на восток, несмотря на буран. Вероятно, он нас боится. Он обещал нам стать воином рода Медведицы, но белые всегда врут.

Харка ничего на это не ответил, сказал лишь:

– Когда сойдет снег и зазеленеет трава, сюда явятся вачичун, чтобы воевать с вами.

– Минувшим летом мы их прогнали. Они больше не вернутся.

– Вы прогнали нескольких, а снова придут много больше.

– Ты что, стал предателем и прихвостнем вачичун? Один наш убьет сотню койотов.

– Но тогда вас преследовать явятся тысячи.

Четан со злостью швырнул ветку в огонь:

– Ты говоришь как трус. Ты что, больше не Харка Твердый Камень?

– Если ты хочешь это проверить, пойдем выйдем. Я тебя не боюсь.

В глазах Четана сверкнули отблески огня.

– Ты хочешь, чтобы с тобой было то же, что с твоим отцом?

Харка не понимал смысла этого вопроса, ведь он не догадывался о том, что Маттотаупа пережил в стойбище рода Медведицы. Поэтому он не сразу нашелся с ответом, да и не знал, должен ли вообще отвечать.

Четан принял молчание Харки за пристыженность, и гнев его сразу развеялся.

– Харка Твердый Камень! Что тебе делать на стороне нашего врага? Начинается большая битва, мы тоже это знаем. Возвращайся к нам!

– С моим отцом Маттотаупой.

– С твоим отцом Маттотаупой, если он сделает то, чего от него требуют старейшины рода Медведицы.

Харка не шевельнул пальцем, не дрогнул ни одним мускулом и бровью не повел, когда его губы сложили вопрос:

– Чего они требуют?

– Скальп Рыжего Джима, которого мы называем Красным Лисом.

Харка глубоко вздохнул:

– Таково слово совета старейшин?

– Да, таково.

– Я передам это отцу.

Четан очень внимательно разглядывал Харку, своего некогда младшего друга. Харка хорошо владел собой, Четан это знал, но никогда бы Харка не стал обманывать своих братьев по племени. Неужто он действительно ничего не знал о вылазке Маттотаупы в их стойбище?

– Один вопрос к тебе, Харка Твердый Камень.

– Спрашивай!

– А сам ты был бы готов принести нам скальп Рыжего Джима?

– Хау.

– Так возвращайся!

– Но и у меня к тебе есть один вопрос, Четан. Я сын вождя, а не сын предателя. Мой отец невиновен. Ты в это веришь?

– Нет.

Харка вздрогнул и побледнел. Его взгляд, которого он не сводил с Четана, скользнул вниз. Он смотрел в огонь и медленно вытянул ветку, концы которой еще горели огнем, так что теперь дотлевал лишь остаточный жар среди пепла. Все молчало и замерло без движения: жар, который больше не вспыхивал пламенем, рука Харки, тихо лежащая на колене, его губы, плотно сомкнувшиеся. Застыл и Четан. Больше он не произнес ни слова. Его «нет» было последним. Ночь и снег тоже хранили молчание.

Два молодых индейца сидели друг против друга молча до самого утра. Рассветные сумерки проникли сквозь ледяное оконце и залили серым светом два бледных лица.

Четан поднялся, как будто под тяжкой ношей. Подобрал свое оружие и выполз из снежной хижины наружу, не попрощавшись, не сказав ни слова, даже взгляда не поднял на бывшего друга.

Харка остался один.

Он стиснул зубы, и кожа на его скулах натянулась. Он сам себе не разрешал осмыслить свои чувства. Как будто стояло обычное утро, он снова развел огонь, пошел к реке умыться, а потом принялся искать на свежем снегу следы дичи.

Два дня спустя он снова показался в блокгаузе, позаботился о Чалом, который все это время был под присмотром Маттотаупы. Харка встретился с отцом у лошадей, но промолчал, не сказал ни слова о встрече с Четаном. Он хотел выждать, когда отец сам распознает характер Рыжего Джима и тогда будет готов его убить. Но возвращение в родное стойбище могло состояться лишь тогда, когда старейшины признают невиновность Маттотаупы. Иначе Маттотаупа никогда не согласится вернуться; и Харка одобрял эту гордость, потому что сам чувствовал то же самое.

Наступило то время года, когда дни снова становились длиннее. Снег стал рыхлым и пористым и потерял свой слепящий блеск. С ледяных сосулек, свисающих с веток и с крыши блокгауза, капало. Подтаявший снег с шорохом падал с веток, шумно обрушивался с крыши под действием полуденного солнца. Ветры, дующие над землей, были полны влаги. Река вздулась, а когда последний растаявший снег впитался в травянистую почву, глинистые потоки воды подобрались к самому блокгаузу. Ветки ив зазеленели, поднялись стебли травы, и первые молодые ростки проклюнулись из земли. Начали раскрываться и бутончики цветов. Дни становились длиннее ночей. Изголодавшиеся бизоны, мустанги, лоси, олени, антилопы паслись на полянах; хомяки покинули свои норы с опустевшими кладовыми и искали новое пропитание. Медведи очнулись от зимней спячки, весь жировой запас с них сошел; тощие, подвижные, голодные, они вышли на поиски добычи. Белые и индейские охотники везли в фактории на обмен ценную зимнюю пушнину.

Стояло утро этой поры года. Бен с женой и дочерью позади дома работали над давно запланированной пристройкой, призванной служить продовольственным складом. Рыжий Джим слонялся вокруг дома с ружьем на плече. Увидев его, женщина сложила губы в насмешливое словцо. Джим это заметил и решил воспользоваться случаем.

– Ах, вся-то она в трудах! – воскликнул он. – Вся в трудах! Бен, вот женщина, которой тебе давно не хватало! Сколько раз я тебе говорил: сделай пристройку? Меня ты не послушался! Надо было, чтоб приехала жена! Где черту не усидеть, а Рыжему Джиму не уговорить, там самое место для Мэри!

Женщина направилась к Джиму, сняла у него ружье с плеча, и он снес это без возражений и со смехом, и сунула ему в руки топор.

– Старый плут! – сказала она. – Помогай давай!

У Джима были свои причины заручиться расположением женщины.

– Всем разойтись! – приказал он и грубовато оттянул дочь в сторону. – То, что вы тут задумали, Рыжий Джим сделает быстрее и лучше.

Бен был растерян и сердит, но жена энергичным жестом велела ему подчиниться.

– Идем, – прикрикнула она. – Джим сделает. Тебе есть чем заняться.

Дженни, дочь, роптала, но и ей мать не разрешила остаться помогать Джиму.

Бен отомстил своей Мэри. Он махнул ей на прощание рукой и скрылся в доме:

– Пока, мне надо обслуживать!

В блокгаузе было занято три стола. Дверь стояла открытой. Лучи утреннего солнца проникали в помещение и немного рассеивали его мрачную атмосферу. С западной широкой стороны тоже падал свет: Джим вырубал дверной проем, предусмотренный для выхода в пристройку. Громыхал стук топора. Река шумела вблизи дома. В загоне ржал мустанг. Все стало другим – шумным, более звучным и живым, чем зимой, в том числе надежды и ожидания, с какими люди встречали начало теплого и плодородного времени года.

За дальним столом в углу слева сидели Джо, его младший помощник инженер Генри и Маттотаупа. Рядом с Маттотаупой сидел Харка. Джо снова был полон сил. Приземистый, плотный, загорелый, он сидел на лавке у стены, бренди не заказывал, а поедал на завтрак кусок задней ноги косули, запивая чаем. Но, несмотря на свежую энергию, исходившую от него, что-то в нем изменилось. Кто мог прислушаться к звучанию его голоса и уловить все оттенки, тот распознал бы затаенную злобу и горечь, а кто видел его глаза раньше, тот мог заметить, что теперь они уже не смотрели на мир с прежней уверенностью. Джо не мог забыть то утро мертвых рыб. На Генри те страшные дни сказались иначе. Он думал не столько о мертвых, сколько о своем спасении и любил козырнуть перед самим собой и перед другими опытом, который он приобрел.

– И что вы будете делать теперь с дорогой? – как раз спросил инженера Маттотаупа.

– Никому от нее не будет ничего плохого! – убежденно ответил Джо. – Ты же знаешь большие города, Топ. Больших городов много на востоке, есть несколько на западе. Когда закончится Гражданская война, наши города расцветут и будут расти, как никогда! Но между городами на востоке и на западе лежит пустынная прерия и Скалистые горы, и они разделяют восток и запад сильнее, чем море разделяет два континента. По морю проходят хотя бы судоходные линии. Такое положение неразумно, оно просто не может дальше длиться. Магистральной железной дороге быть, и не ей одной, но она первая. Кому она повредит? Что плохого индейцам оттого, что через прерию будут ходить поезда? Поезд не поедет ни налево, ни направо, он останется на рельсах. Это просто и ясно. Вдоль линии будут станции. Индейцы смогут приезжать на эти станции, сдавать шкуры и пушнину и выменивать на них то, что нужно им. Они будут таким образом обеспечены лучше, чем через таких торговцев, как Бен.

– Но дорога пересечет пути бизонов.

– Стада бизонов к этому привыкнут. И индейцы к этому привыкнут, а пройдет время – и они сами будут ездить по этой железной дороге!

– Может, ты и прав, Джо.

– Конечно же, я прав. То, что сейчас мешает больше всего, – это дремучая неосведомленность твоих земляков, Топ, и враждебность ваших шаманов. Ну ты подумай только – отравить воду! Это по-мужски? По-воински? Между собой индейцы воюют таким же образом?

– Нет.

– Ну вот! Против таких действий все должны объединиться, у кого еще остался разум. Я рад, что встретил тебя здесь.

– Почему?

– Потому что я снова приступаю к изыскательским работам. Мы тогда выбрали правильный маршрут! Именно он и приведет к цели, никакой другой! Горный проход для наших целей очень подходящий. Это будет большое, гигантское, бессмертное творение, которое послужит всем людям, и белым и краснокожим. Ты нас спас тогда, Топ, когда мы едва не пропали. Оставайся нашим братом и будь нашим следопытом и защитником! Ты совсем другой человек, чем люди сорта Кровавого Билла и Шарлеманя, хвастуны и задиры. И ты не плакса, как Том. На тебя можно положиться! Топ?

– Я ищу Тачунку-Витко.

– Там его вернее всего и можно будет встретить: он ведь явится мешать строительству дороги.

Глаза Маттотаупы сверкнули.

– Если он узнает, что ты нас защищаешь, он сам явится тебя убить. Там ты его и достанешь.

Индеец молча смотрел перед собой в пустоту.

– Я не принуждаю тебя, Топ. У каждого человека свои дела. Но подумай хорошенько обо всем, что я тебе сказал.

– Хау. – Голос Маттотаупы звучал глухо, спокойно. – Завтра я тебе отвечу, Джо.

– Буду ждать. Не забудь, что Хавандшита, твой враг, был в союзе с Тачункой-Витко, твоим обидчиком, который отравил моих людей.

На это Маттотаупа больше ничего не сказал. Он встал и ушел. Харка молча примкнул к нему.

Джо смотрел им вслед и потом все-таки заказал у Бена бренди. Этого заказа хозяин давно с нетерпением ждал. На меновой торговле и на спиртном он зарабатывал больше всего.

Генри, так же как и Джо, смотрел вслед индейцам, неторопливо уходящим в луга. Весеннее небо голубым куполом простиралось над землей. Индейцы уже сбросили свои куртки. Их светло-коричневая кожа, их черные волосы, их рослые, стройные фигуры, спокойствие и плавность движений выдавали их сыновнюю принадлежность прерии, где каждый их шаг был шагом по родной земле.

Генри видел их через дверной проем и не сводил с них глаз, пока они не скрылись среди песчаных возвышенностей.

– Странные люди, – сказал он потом, наполовину себе самому, наполовину Джо. – Честные и коварные, храбрые и хитрые, понимающие и несообразительные. Что, интересно, Топ высидит к завтрашнему утру?

– Скажет «да».

– Вот уж я удивлюсь. Он происходит из племени, с которым мы будем в состоянии войны.

– Нет ничего более непримиримого, чем братская ненависть.

– А мальчику ты тоже доверяешь?

– Я доверяю отцу, которому он послушен.

Джо опрокинул стаканчик бренди. Сегодня он мог выпить, не свалившись под лавку.

Стук топора Джима смолк. Он тут же вошел в дом и подсел к Джо и Генри. Стаканчик уже стоял перед ним наготове еще до того, как он опустился на лавку у стены. Его поставила Дженни. Джим поблагодарил ее взглядом, в котором читалось твердое намерение не платить ни цента.

– Уже снова на ногах? – начал он разговор с Джо.

– Как видишь.

– Снова будете вести замеры?

– Да.

– А скауты вам нужны?

– Джентльмены – да.

– То есть без оплаты?

– Приблизительно так.

– Это бессмысленно. Так не бывает.

– Бывает. Индейцы, например.

– Если я не захочу, Топ с вами не пойдет.

– Ну, это мы еще посмотрим.

– Не верите – давайте проверим, – насмешливо сказал Джим, выпил бренди и поставил стаканчик на стол.

Дженни подлила ему.

Джо внимательно наблюдал за позой Джима и за выражением его лица и уже начал сомневаться:

– Ты что, так крепко дружишь с Топом?

– А тебе-то что. Мы же здесь ведем разговор не о дружбе, а о цене.

– Я подумаю до завтра.

– Подумай. Я тоже!

Джим выпил второй стаканчик и снова отправился работать.

Джо охватило чувство тревоги, как рыбу, которая вдруг заметила, что это не она тянет к себе наживку, а наживка тащит ее за собой. Джима он опасался. Почему, сам не знал. Вообще-то, Джо не верил ни в бога ни в черта, хотя в своем родном городке ходил по воскресеньям с женой и детьми в церковь, как положено. Не верил он ни в привидения, ни в предсказания, ни в гадания. День был ясный, бренди умеренной крепости, обсуждаемая среди практически мыслящих мужчин тема была совершенно обычная. Речь шла о плате за работу. Но Джима он побаивался. Этот парень обладал могучей силой воли, и Джо чувствовал, что он бессовестный, хотя не мог бы обосновать это чувство. Он вдруг ясно понял, что действительно только от Рыжего Джима зависит, получит ли он, Джо, этого индейца в качестве разведчика или нет.

– Что с тобой? – спросил Генри.

– Ничего. Выпьем еще по одной?

– С удовольствием. Этот парень, которого они называют Джимом, мне не нравится. Он наглый.

– Но и лихой, когда он в прерии. Помнишь тот случай, когда Джим и Топ обвели нас вокруг пальца и угнали коней?

– Да, получить обоих вместе было бы неплохо.

– Мы по деньгам не потянем!

Прошло уже несколько часов, а Джо, Джим и Топ пока не встретились. Каждый ходил своими путями. Но Джим через Бена передал инженеру свои требования. Они были довольно высокие. Джо знал, что ни одна железнодорожная компания не выделит такую сумму на простого скаута без имени и без ранга. И тогда Джо придется платить из своего кармана. Но такую возможность он даже не рассматривал.

Ближе к вечеру Джим подкатился к Генри:

– Подскажи своему господину и мастеру Джо, раз уж он не знает, что ему делать, – пусть заключит контракт со мной на нас троих: на меня, Топа и Харри. За обычную плату. Все остальное можете передоверить мне.

Генри выпятил нижнюю губу:

– Хочешь стать начальником, проходимец? Загребешь себе плату за троих и оставишь обоих индейцев как краснокожих джентльменов работать даром?

– А вам-то что?

– Да и действительно! Эти двое индейцев происходят из племени отравителей, они и меня хотели погубить своей водой. Я передам твое предложение Джо; пусть сам решает.

Генри намекнул Джо Брауну, что с Джимом можно заключить контракт, дающий тому право нанять еще двоих скаутов. Инженер тоже тотчас почуял обман, но открыто об этом не сказал, постыдился.

Через час раздумий он пожал плечами.

– Делай что хочешь, – сказал он Генри. – Главное, чтобы все трое были в нашем распоряжении.

Пока шли переговоры об этом обмане, Маттотаупа и Харка стояли далеко внизу по течению реки у небольшой рощи. Они стояли у двух соседних деревьев, прислонясь к стволу, так что каждый своей коричневой кожей и светлой кожаной одеждой почти сливался с деревом. У Харки за плечом был лук, Маттотаупа держал ружье в кожаном футляре. Они стояли так уже давно и молчали. Солнце катилось по небу своим путем и уже клонилось книзу, и за все это время ни один из них не пошевелился. Золотое свечение лучей перешло в красное; желтые воды Найобрэры отражали многократно преломленное сияние. Ветви шевелились от вечернего ветра.

Наконец наступила ночь.

В воздухе повис аромат первых цветов и запах сырой земли. Когда взошла луна и завыли волки, задрав морды к небу, Маттотаупа отделился от своего дерева.

– Я пойду сопровождать и защищать Джо и Генри, – сказал он. – Ты мой сын и последуешь за мной. Мы не расстанемся. Я сказал, хау.

Медленным, равномерным шагом Маттотаупа отправился назад к блокгаузу. Харка шел с ним, немного позади, и, когда вдали показался дом, по коже Харки пробежала дрожь. Отец этого не чувствовал, а Харка промолчал, потому что он не мог назвать другого пути. Но ярким видением у него перед глазами возник образ одного индейского разведчика, с которым он познакомился два года назад. Этого разведчика звали Тобиас, для Харки это имя было странным и непонятным. Юному индейцу почудилось, что он снова увидел туповатое выражение лица, вспомнил цинично-равнодушный характер этого человека. Он тогда его не понимал. Теперь он начал догадываться, как свободный индеец мог стать таким, и дрожь прошла по его коже еще раз.

Когда индейцы приблизились к дому, но еще не дошли до входа, Харка все-таки открыл рот и сказал:

– А я построил себе хижину.

Маттотаупа был удивлен. Он остановился и посмотрел сбоку на сына, устремившего взгляд вперед. В уголках губ Маттотаупы промелькнула улыбка, как будто маленькая птичка мягко задела их крылом, и из глаз его пролился теплый свет.

– Ты меня приглашаешь в гости на ночлег?

– Хау.

Кроме этого слова, Харка больше ничего не сказал, но и в нем одном была великая радость и надежда.

Своих коней они из загона не взяли, а пошли вместе прочь, мимо блокгауза, вверх по реке, Харка на сей раз впереди.

У Маттотаупы и Харки была пружинистая, широкая походка степняков, которым приходилось не только скакать верхом, но и преодолевать большие расстояния пешком. Верховая езда без седла, управление конем только усилием ног, пешие переходы укрепляли жилы и мышцы ног равномерно. Как и все индейцы, оба дакота при ходьбе наступали сперва не на пятку, а на носок. Шаг у них был широкий, легкий и быстрый. Небо затянулось облаками, стемнело, но воздух был приятным; прохладный весенний ветер играл травой и ветками деревьев и кустов, островком расположившихся среди травянистых и песчаных участков. Харка двигался к этому древесному островку в обход. Он подкрался к нему, и, пока отец выжидал на берегу, Харка убедился, что все здесь осталось таким, как было, – нетронутым и нехоженым. Тогда он вышел к краю древесного островка и дал отцу знак следовать за ним.

В хижине, построенной из крепких веток, небольших стволов и крупных кусков коры, было тесновато для двоих. На полу лежала шкура буйвола, которая устилала и снежную хижину Харки; одеяло, расписанное картинами побед Маттотаупы, тоже было здесь. Харка высек огонь ружейным кремнем, поджег заготовленные щепки и зажарил филе енота. Впервые в его жизни было так, что не он сидел в отцовском вигваме или у отцовского костра, а отец был гостем его, Харки Твердого Камня. Он хотел хорошо угостить отца, хотя здесь не было ни мисок, ни ложек, ни горшков, как дома в вигваме, и обоим приходилось есть как воинам в походе. Они достали ножи и для удобства разрезали филе. Единственное, что Харка прихватил из блокгауза в эту хижину, была соль, за которую он отдал Мэри шкурку ласки.

Когда Маттотаупа наелся и закурил трубку, он потребовал от сына:

– Говори!

Харка знал, как много зависит от того, что он должен сейчас сказать, но за последние годы он пережил уже столько опасностей, что научился не волноваться перед принятием решений. Он собрался говорить коротко и ясно:

– Отец, два лета тому назад, в ночь перед тем, как наше стойбище должно было двинуться из леса к Конскому ручью, ты впервые повел меня в заколдованную пещеру. Когда я ждал тебя ночью в лесу, в том месте, где ты мне велел, я обнаружил след. Это был след белого человека. Ты это знаешь.

– Хау, я помню это.

– А потом в пещере у водопада тебя что-то подхватило и чуть не утащило в глубину. Позднее мы искали другие следы, не очень основательно, потому что у нас оставалось мало времени, и Солнечный Дождь, отец Четана, тоже опасался колдовства. За то короткое время мы больше ничего не нашли, а внизу у источника тоже ни одного человека не вынесло из горы водой.

– Все так и было, как ты говоришь, – подтвердил Маттотаупа.

– Кто же был тот человек, который оставил след? Не был ли он тем самым, кто схватил тебя у водопада?

– Хау, это был он. – В уголках губ Маттотаупы опять заиграла улыбка, улыбка тихого превосходства. – Ты хочешь знать, кто это был?

– Об этом я и спрашиваю тебя, отец.

– Да. Этот человек был Беззубый Бен, он искал там золото, но ничего не нашел. Несколько лун спустя, когда мы с художником Моррисом, по прозвищу Далеко Летающая Птица, и его братом Длинным Копьем, шайенном, были здесь в блокгаузе, Бен вместе с Биллом Петушиным Бойцом и другими разбойниками связали меня и пытались выжать из меня тайну. Они обманули меня, что будут мучить тебя до тех пор, пока я ее не выдам. Но я молчал, в чем поклялся еще моему отцу.

– Хау, так и было, отец. Бен засунул меня в колодец под полом, но я ускользнул к реке. А ты знаешь, как Бен выбрался из пещеры после того, как рухнул в водопад?

– Хау. Он спасся в той нише в скале, которая известна и тебе, и выбрался через ход наверх.

– При этом он повстречал еще одного человека.

– Я знаю. – Маттотаупа снова улыбнулся, по-отечески, с дружелюбным превосходством, и это обеспокоило Харку в этот час больше, чем все остальное. Ведь тем, что он хотел рассказать отцу, он намеревался вызвать у него импульс против Рыжего Джима, и это нельзя было смазать. – Бен встретил в ведущем наверх рукаве пещеры другого человека, – завершил Маттотаупа, – а именно Джима.

Харка смотрел в тлеющий огонь и уже не видел улыбку отца.

– Да, отец, то был Джим.

– Но Рыжий Джим, – продолжил Маттотаупа, – ни в тот, ни в какой другой день не искал в пещере золото. Ты меня слышишь, Харка Ночное Око, Твердый Камень? Джим тогда пробирался из Канады к Платту, потому что прослышал об изыскательской экспедиции и хотел наняться к ним скаутом. В лесах он охотился и нарвался на опасность встретить дакота. В поиске укрытия он нашел тот вход в пещеру, который заканчивается под старым корнем могучего дерева. Он проник глубже и встретился с Беном. Тот ему признался, что искал золото, но не нашел, и Рыжий Джим посоветовал ему зарабатывать деньги в фактории.

– А не искал ли сам Рыжий Джим золото и не потому ли прогнал Бена, что рассматривал пещеру как собственный участок для охоты за золотом?

– Кто это тебе сказал?

– Дженни.

Харка не видел, что Маттотаупа улыбнулся еще оживленнее, почти забавляясь. Он не видел, потому что и теперь не смотрел ему в лицо, но он знал это, догадался и нахмурил лоб, чувствуя себя осмеянным.

– Харка Твердый Камень! Ты веришь болтливому языку девчонки больше, чем такому отважному мужчине, как Рыжий Джим?

– В этом случае да.

– Ты думаешь о Рыжем Джиме не так, как твой отец. Но не забывай, кто развязал мои путы, когда Бен держал меня в плену, и кому я, таким образом, обязан жизнью.

– Рыжему Джиму, я знаю.

– Ты не благодарен ему за это?

– Я ненавижу его за причину, по которой он это сделал.

– Что за причина? – спросил Маттотаупа очень серьезно.

– Отец! Он хочет заполучить тебя и твою тайну. И больше ничего. Он знает, что выжать ее из тебя не получится. Поэтому он хочет тебя перехитрить.

– Харка Твердый Камень, посмотри мне в глаза! Ты веришь, что я буду молчать всегда и с кем угодно?

– Да, ты будешь молчать, Маттотаупа.

– Ты считаешь Рыжего Джима дураком?

– Нет.

– Тогда ты на неверном пути в своем подозрении.

Харка ничего не ответил на это, но стал теперь более взволнованным и тревожным, чем в начале разговора.

Маттотаупа выкурил свою трубку и выбил ее. Он подвинул в костер несколько веток, чтобы подкормить огонь, и посмотрел сыну в глаза:

– Харка Твердый Камень! С кем ты говорил в твоей снежной хижине?

Значит, отец тогда, зимой, видел следы.

– С Четаном.

– Чего он хочет?

– Скальп Джима.

Глаза Маттотаупы расширились, как будто его охватил ужас.

– Он хотел скальп… из чьей руки?

Харка Твердый Камень окаменел:

– Если понадобится, то из моей.

– Харка Твердый Камень, Ночное Око, Убивший Волка! Сын мой! Если ты поднимешь руку на моего брата Рыжего Джима… на моего верного брата… на моего единственного брата… чтобы отнести его скальп тем, кто меня оклеветал, изгнал и оскорбил… тогда тебе придется… – Маттотаупа выдернул из ножен обоюдоострый кинжал и вонзил его в землю по самую рукоять, – встретиться с моим ножом как человеку, предавшему своего отца.

Харка смотрел на руку отца, на рукоять кинжала и на его лезвие, сверкнувшее в последнем отсвете костра, когда отец резко выдернул его из земли и медленно погрузил в ножны.

– Маттотаупа! – сказал Харка, когда кинжал окончательно скрылся в ножнах. – Ты меня воспитал, и, когда я рос, я смотрел на тебя. Я не боюсь твоего кинжала. Но я убью твоего брата Рыжего Джима только тогда, когда ты сам будешь готов его убить. Я сказал, хау, – закончил он низким, суровым голосом, по-мужски гордо.

Отец смотрел на своего сына как на человека, который был ему незнаком и чужд, но которому он не мог отказать в уважении.

Костер постепенно гас. Щепки одна за другой распадались в золу, ветки дотлевали. Больше ни одна рука не шевелила огонь. Наползли тени, окутывая обоих мужчин – сперва их лица, потом плечи, потом весь облик до кончиков пальцев. В лачуге из коры и веток стало темно и холодно. Ветер дул сквозь щели, вздыхал и шелестел. Снаружи шумела река. Прокричала сова. Она кричала в этом лесочке каждую ночь.

Харка потянулся к одеялу из шкур бизона, которое когда-то в ночь своего побега к изгнанному отцу прихватил из родного вигвама. Он завернулся в него, лег и поджал ноги, чтобы занимать меньше места в тесной хижине. Он видел, как Маттотаупа укладывался спать на шкурах. Несколько часов в хижине было тихо и темно. После полуночи прошел ливень.

Утром оба индейца поднялись рано. Ни один не знал о другом, спал ли тот ночью на самом деле. На восходе солнца они пошли по мокрому от дождя лугу к реке, искупались, обтерлись песком и смазались жиром, чтобы кожа не сохла. Они взяли из хижины одеяла и отнесли их в блокгауз. Харка отвел мустангов на водопой, и там же они начали пастись под его присмотром.

Маттотаупа вошел в блокгауз. Еще никогда индейцу не казался таким спертым и удушливым воздух в помещении, как в это утро. Воняло потом, грязью, холодным табачным пеплом, пролитым спиртным и горелым жиром. Маттотаупа невольно вспомнил тот день в блокгаузе старины Абрахама, когда он принял решение больше никогда не возвращаться в стойбище сиксиков и тем самым отказался от своей второй родины.

Спящие в блокгаузе тоже начали выползать из-под своих шерстяных одеял. Явилась Дженни с метлой и принялась подметать. Мэри совала поленья в очаг; они с треском разгорались, согревая большой котел на плите. Бен еще храпел; вечером он напился и теперь должен был проспаться.

Джо сидел на своем обычном месте, за дальним угловым столом на скамье у стены, и курил сигару. Генри сидел рядом с ним, неотделимый от Джо как тень. Маттотаупа направился к ним, присел рядом и тоже закурил. Джо ничем не выдал, что ждет решения Маттотаупы.

Но индеец не стал испытывать его терпение:

– Мы пойдем с тобой, чтобы охранять тебя и Генри.

– Хорошо! – Джо глубоко вдохнул табачный дым. – Ты говоришь «мы». Кого ты имеешь в виду, Топ?

– Себя и моего сына Харри.

– Отлично. Джим тоже согласился. Вы трое стоите трехсот краснокожих отравителей. В этом я убежден.

– Считай немного осторожнее, – посоветовал Маттотаупа не без усмешки в голосе. – Если заявится Тачунка-Витко, он один займет все мое внимание.

– Но если ты позанимаешься им как следует, это будет стоить победы над тремястами.

Топ пожал плечами. Джо не сказал, по его представлениям, ничего плохого, но в это утро индейцу каждое лишнее слово было в тягость. Он быстро встал и вышел наружу – к Харке и лошадям. При этом заметил и Рыжего Джима: тот умывался в реке, помахал издали рукой и уже собирался вернуться в дом, не подходя к индейцу.

Но Маттотаупа двинулся ему наперерез и задержал его.

– Топ? Привет! – сказал Джим. – Ну и что ты решил?

– Пойду с Джо.

– Хорошо! Я тоже. А Харри?

– Пойдет с нами.

По лицу Джима пробежала тень.

– Ты что-то имеешь против него? – резко спросил Маттотаупа.

– Против Харри? Совсем ничего не имею, хотя он и ткнул меня ножом, как будто я какая-нибудь свинья на убой. Поверь, я перевидал на своем веку много ножей, но твоему малому первому удалось вонзить клинок мне между ребрами. Я не держу на него зла, но, честно говоря, мне жаль мальчишку. Жизнь скаута не для такого парня! В экспедициях бывает непросто и тяжело. Не лучше ли будет отправить мальца обратно к черноногим. Там он хотя бы получит нормальное воспитание.

– Ты знаешь, почему он оттуда ушел. Мы с Харкой не хотим расставаться, пока мой сын не станет воином. Я сказал, хау.

– Стать воином? В ваших церемониях я не очень-то разбираюсь. Но он и сейчас справится с любым. Но как хочешь, тебе лучше знать.

И Джим продолжил свой путь к блокгаузу. А Маттотаупа вернулся к Харке и лошадям.

Для всех, кто уходил с изыскательской экспедицией, это был последний день в блокгаузе Беззубого Бена. Хозяин чуял хорошую выручку, потому что люди на прощание перед большим предприятием и неведомым, полным приключений будущим много пьют, дают на чай и не считают каждый цент. Жена Мэри поэтому еще с полудня варила и жарила, а Бен гнал самогон с хорошим запасом. Дженни повязала в волосы красный бант и работала особенно проворно.

Опустился вечер. Снова пролился дождь, поэтому гости раньше времени собрались в блокгаузе. Места в дальнем углу, как обычно, заняли Джо, Генри, Джим и Маттотаупа. Джо опорожнил уже два стаканчика и с жаром разглагольствовал о будущей железнодорожной магистрали. Индеец молча и внимательно слушал. Джим время от времени стучал кулаком по столу. Генри уверенно посмеивался. За другими столами также курили и пили; некоторые играли в карты, чтобы скоротать время. Джим посмотрел на это и тоже вынул из нагрудного кармана колоду карт:

– Эй! Бен!

Хозяин мигом подбежал.

– Сыграем!

– Некогда. Играть – это занятие для гостей, не для хозяина.

– Чепуха. Останься! Сыграем.

– Нет-нет, это не для меня. Мне больше везет в любви…

Джим громко рассмеялся:

– С твоей Мэри! И правда! Вот как раз поэтому и сыграем, проклятый ты разбойник. Я должен выудить из твоего кармана пару центов, а то мне нечем будет завтра утром с тобой расплатиться!

– Ну ты наглец!

– Был им, есть и останусь всегда. Иди, иди сюда, беззубый проныра!

Хозяин досадовал, но не мог оказать этой дерзости должного сопротивления. Генри тоже вызвался поучаствовать, и игра началась.

Маттотаупа наблюдал за розыгрышем карт и пытался понять правила. Джо, покуривая и поглядывая на игру, объяснял ее индейцу. Когда Бен нашел возможность выйти из игры – с большими потерями, – Джим спросил Маттотаупу:

– А не сыграть ли нам вдвоем?

– Я попробую.

Маттотаупа поставил на кон пару центов и выиграл. Он продолжал ставить и выигрывать. Казалось, ему везло. Но Джо заметил, что Джим нарочно поддается индейцу, с такой же ловкостью, как он только что обыгрывал Бена своими краплеными картами.

Маттотаупа выиграл у белого два доллара.

– Черт! – воскликнул Джим. – Да ты меня по миру пустишь! Чем я буду рассчитываться сегодня за стаканчик бренди или за ту медвежью ногу, которую Мэри уже поджаривает?

– Будьте моими гостями! – широким жестом пригласил индеец.

– Браво! Бен! Неси всем выпить! Платит Топ!

Хозяин тут же подбежал.

Пока в блокгаузе был в разгаре прощальный вечер, Харка оставался снаружи при лошадях и давал им еще попастись. Он уже снял с себя всю одежду, кроме пояса, и капли дождя стучали по его коже, как и по шкурам лошадей. Весенний вечерний дождь доставлял ему так же мало неприятностей, как и животным. Он смотрел вслед убегающим тучам, слушал шум реки, звук рвущейся травы, захваченной губами мустангов. До него доносился и шум голосов и смеха из блокгауза. Со временем этот шум становился все громче, а потом полились и разудалые песни.

К началу ночи мустанги насытились. Харка отвел их в загон. Дождь уже кончился. Юноша набросил на плечи свое одеяло и прислонился к стене блокгауза. Он умел спать стоя. Идти в блокгауз ему не хотелось. В свою хижину его тоже не тянуло. И он остался с лошадьми и спал, привалившись к стене. Уже в полусне он слышал голоса из дома. Отцовского голоса среди них не было.

На рассвете из дома вышла Мэри.

– Дженни! – властно и сердито позвала она, и тут же появилась дочь. Волосы у нее были растрепаны, сама бледная. Мать, уже с двумя ведрами в руках, приказала: – Идем по воду! Пора будить этих свиней!

Харка повел мустангов к реке, чуть пониже того места, где женщины черпали воду. Мэри наполнила свои ведра и посмотрела в сторону Харки.

– Забери своего пьяного старика! – крикнула ему.

Юного индейца словно молнией ударило. Он на мгновение замер, не шевелясь, и не мог ничего ответить. Пустил мустангов пить и ждал, когда женщины с полными ведрами уйдут с реки.

Потом отвел лошадей в загон и направился в дом, чтобы забрать свои вещи, перенесенные сюда еще прошлой ночью. Он приготовил коней, опоясал их одеялами и ждал, когда появится отец.

Он видел Маттотаупу в доме: тот лежал на полу, спал, храпя и воняя не меньше остальных. Взгляд, которым Харка на это смотрел, он не выдал бы никому – ни Мэри, ни Дженни, ни Джиму.

Теперь из дома вышел Рыжий Джим, он тоже очень много выпил, но и выдержать мог тоже много.

– Харри, где ты там! Не устраивай сцен! Каждый должен уметь пить, а кто не умеет, пусть учится. Но первые несколько раз каждый платит за эти уроки. В этом нет ничего страшного. Идем, вынесем твоего отца наружу! Насколько я его знаю, он протрезвеет раньше остальных.

Харка не шевельнулся и не удостоил белого взглядом.

– Что, пьяных не видел? Мальчишка, и ты еще хочешь стать скаутом в лагере строителей? Желаю удачи!

Харка взял лошадей под уздцы и отвел подальше.

Джим смотрел ему вслед. «Не нравишься ты мне, парень», – буркнул он себе под нос.

Два часа спустя, когда солнце уже заливало светом луга и реку, все снова были на ногах.

Маттотаупа окунул голову в воду и совершенно протрезвел. Но он был еще бледен и крепко сжимал губы, когда пошел к Харке забрать своего мустанга. Харка ничего не сказал. Его каменное лицо было сплошным обвинением.

Маттотаупа опустил взгляд:

– Харка Твердый Камень! Никогда больше твой отец не станет пить эту колдовскую воду.

Юный индеец ничего не ответил на это обещание. Но спросил:

– Кто дал тебе эту колдовскую воду?

– Бен.

Маттотаупа был обессилен и испытывал мучительное отвращение к самому себе, однако с привычной легкостью вскочил на коня.

– Идем, – сказал он Харке. – Джо описал мне цель на сегодня. Будем разведывать дорогу. Белые отправятся за нами.

Индейцы погнали своих мустангов и скрылись за холмами.