Харка Твердый Камень, Ночное Око не питал иллюзий насчет тех трудностей, какие ему предстояли. Один человек, даже располагая конем, оружием и огнивом, был в прерии песчинкой, легко истребимой бурями, нехожеными лесами и безлесной степью, среди голодного зверья и враждебных людей, в окружении снегов и холодов, которые несла с собой предстоящая зима.

Пускаясь в свой одинокий путь, Харка не только ясно представлял себе опасности и угрозы, но и в общих чертах понимал, как их преодолевать.

Первым его трудным заданием была переправа через Миссури. Парень уже много слышал об этом своенравном потоке, который на его родном языке назывался Минисосе, грязная вода, и прошлогодней осенью он видел ее могучие воды на юге в Омахе. Но он еще не знал верховьев реки – с ее сносящим течением, водопадами, быстринами и водоворотами. Однако, после того как он вместе с Могучим Оленем побывал на охоте в районе притоков Миссури, у него сложилось живое представление, как с этим обходиться.

Харка поторапливал своего Чалого. Он не хотел, чтобы кто-нибудь его догнал, а на переправе через Миссури рассчитывал вообще оборвать свой след. Скакал он ночами. Утром, когда волки прекращали охоту и уходили спать, он тоже устраивал привал, заворачивался в шкуру и несколько часов спал на солнечной площадке вблизи своего коня. При себе он имел небольшой запас измельченного вяленого мяса бизона, но предусмотрительно экономил его. Поначалу он принялся за тетерку, прихваченную с собой. Трех тетерок он подстрелил собственными стрелами по дороге к фактории; одну он съел еще на берегу озера, одну оставил своим спутникам, а одну прихватил с собой; каждый счел бы это справедливым. Чалый пасся; ему тоже требовалось подкрепиться.

Однажды утром юный всадник достиг долины Миссури. Здесь даже теперь, осенью, трава оставалась сочной. Бугры, окружающие долину, светились красной глиной. Река шумела. По затвердевшей корке ила на берегу было видно, как сильно вода спа́ла после летней многонедельной жары.

Чалый жадно пил, Харка тоже лег на живот, напился затяжными глотками и наполнил водой бурдюк. Когда это было сделано, парень спутал коня, пустил его пастись и смастерил себе удочку из длинного прута ивы и волос из хвоста Чалого. В сырой прибрежной почве накопал червей и насекомых, которые могли служить наживкой. Перед тем как приступить к рыбалке, он взбежал на холм, чтобы еще раз основательно осмотреться. Вокруг простиралась пустая страна: ни поселения человека, ни путника. Харка успокоился и вернулся к воде. Рыба в ней кишела, и через час у рыбака был улов, которым можно было бы накормить многолюдный вигвам. Он набрал сушняка и развел костер – впервые с тех пор, как был в пути. Рыбу выпотрошил и поджарил в золе. Потом съел сразу шесть рыб. Кто знает, когда он еще сможет поесть так сытно и спокойно! Он снял свою куртку из лосиной кожи. Подставил спину солнцу и проспал два часа. Снова проснулся, оглядел берег и поток воды и стал размышлять, как лучше перебраться через эту быструю и коварную воду. Лодки у него нет, поэтому его Чалому и ему самому придется плыть. Не страшно, если промокнет все, в том числе и одежда, но только не револьвер с боеприпасом. Поэтому Харка нарезал тонких ивовых прутьев и сплел круглую корзину. Хотя это была женская работа, он, когда надо, тоже мог с ней справиться. Корзина получилась практичной. В нее поместился не только револьвер с пулями, но и стрелы, палица, топор и одежда. Он закрепил корзину на голове.

Лук и лассо перекинул на спину через плечо.

Он не собирался скрывать следы на том месте, где входил в воду. Он знал, что сильное течение снесет его далеко вниз, и, если его не поглотит какой-нибудь водоворот, на том месте, где он выйдет на противоположном берегу, он тщательно уничтожит свои следы. Для этого лучше всего использовать русло какого-нибудь мелкого притока, впадающего в Миссури с юга.

Солнце уже миновало свою высшую точку, когда Харка двинулся в путь. С корзиной на голове, он вскочил на коня и погнал его в воду. При этом он предоставил животному столько свободы, сколько было возможно, ведь дикие мустанги хорошо знакомы с дикой водой и еще жеребятами научились переправляться с матерями на другой берег, не захлебываясь. Когда мустанг потерял под копытами опору и отплыл в стремнину достаточно далеко, чтобы уже не пытаться повернуть назад к исходному берегу, Харка соскользнул с его спины и поплыл сам. При этом он держался вблизи коня, прилагающего все силы, чтобы поскорее выбраться из опасной быстрины. Харка плыл саженками. Его относило мощным потоком, но в каком-то месте вдруг задержало и чуть не засосало водоворотом в глубину. Ценой огромных усилий ему удалось вырваться и с такими же усилиями пришлось догонять Чалого, который уже видел перед собой в досягаемости противоположный берег и неистово рвался к нему. Харка и мустанг почти одновременно почувствовали под ногами илистое дно, а поскольку Чалый, увязая теперь копытами в иле, с трудом продвигался вперед, Харка догнал его и взял за поводья.

Потом он ввел Чалого в русло притока, и они долго шли вверх по течению, в сторону юга. Брести по воде было тяжело и нудно, но это позволяло наилучшим образом скрыть следы. Только под вечер Харка выпустил коня на берег без поклажи, лишь с лассо на шее, и сам, легко ступая по невысокой траве, почти не оставлял следов. Он дал коню выбегаться на длинной привязи, потом метнулся к нему, вскочил верхом и ускакал. Всадник был так легок, что преследователь вряд ли мог бы по отпечаткам копыт определить, в каком месте он сел на коня. И до самой ночи он дал коню бежать так, как ему хотелось, не подгоняя его.

Наконец они остановились. Харка исходил из того, что его персона не настолько важна, чтобы заставить какого-нибудь преследователя гнаться за ним целый день. И что того способа, каким он запутал следы, будет достаточно.

Всадник и конь отряхнулись от влаги. Харка распечатал свою корзину, все в ней осталось сухим, и он был доволен, что переправа удалась ему так хорошо. Он позволил себе и животному долгий привал и вывесил сушиться на кусты одеяло из бизоньей шкуры, набрякшее водой.

Следующей целью Харки была ферма Адамсона. Может, там он разживется меховой курткой и теплыми мокасинами на зиму. В фактории Абрахама он не хотел задерживаться с этой торговлей. В стойбище сиксиков в их вигваме оставались шкуры шести бизонов, убитых Маттотаупой, и шкура буйволицы, убитой Харкой. Эти шкуры еще не выдубили до полной готовности, но на зимнюю одежду их можно было бы выменять. Об этом утраченном имуществе Харка подумал лишь мельком. Он уже привык к тому, что снова и снова приходится все начинать сначала. Единственным, что неразлучно сопровождало его с ночи бегства из стойбища рода Медведицы и никогда не пропадало, был его конь да одеяло из шкуры бизона, которое он прихватил с собой. Тем большую привязанность он чувствовал, оставшись в одиночестве, к своему Чалому и к одеялу, украшенному изображениями подвигов отца.

Харке попались следы, указывающие на близость индейского стойбища, но он тщательно обошел его стороной. Даже если бы жители этого стойбища были сиксики или манданы, не выказали бы враждебности и не задержали Харку, все равно он не хотел давать им отчет, кто он, откуда и куда путь держит.

Найти ферму Адамсона в глуши было нелегкой задачей, но Харка предположил, что это будет не так уж и трудно. Томас и Тео подробно описывали ее расположение, к тому же бледнолицые всегда разжигают большие костры, дым которых индеец не только чует за мили по ветру, но и видит за двадцать километров издали. Но Харка не хотел попасть в руки северных дакота, поэтому был очень осторожен. Он часто останавливался, чтобы осмотреться; он приглядывался ко всем следам. Питался он скудно. То разорит мышиную нору, в которой найдет небольшой запас диких корнеплодов. То ему удастся подстрелить луговую собачку, этого мелкого жирного грызуна чуть больше белки. Но разводить огонь он больше не отваживался, поэтому хотя и был сыт, но удовольствия от еды не получал.

Теплые дни миновали. После полуночи уже дул ледяной осенний ветер, предвестник зимы. По утрам прерия была покрыта инеем. Одеяло Харки из шкуры бизона все еще не просохло как следует после переправы через Миссури. Много попадалось ему волчьих следов. Должно быть, в этих местах они бродили целыми стаями. Из-за всего этого Харка очень обрадовался, когда однажды издали приметил дым, а с наступлением темноты – и красноватые всполохи огня. Должно быть, то был костер. И он погнал своего коня.

Доскакав до возвышенности, с которой можно было осмотреться, он еще раз убедился, что перед ним была ферма. Он увидел крошечные тени многочисленных «одомашненных буйволов», стада которых обычно разводят белые люди, и, помимо открытого огня, заметил проблески света, проникающие, видимо, из дома, стоящего среди деревьев.

Харка галопом поскакал в сторону костра. Когда он приблизился к стаду крупного рогатого скота, навстречу ему выбежали с яростным лаем две легавые собаки. Одна из них набросилась на всадника, но Харка схватил кожаный бич, хлестнул собаку по морде, и она отстала.

Юный всадник доскакал до стада, которое – на его нюх, привычный к запахам диких животных, – отвратительно воняло. У костра стоял бородатый мужчина, держа в руке винтовку:

– Эй! Кто идет?

Конь, пасущийся рядом с ним, чутко поднял голову.

– Я друг! – Харка, подъехав к костру, резко осадил коня так, что тот встал на дыбы. Приветственно поднял вверх безоружную руку, чтобы подчеркнуть свои мирные намерения. – Томас!

– Харри! Харри! Мальчик, мальчик! Откуда ты взялся? Да еще посреди ночи!

Молодой индеец спрыгнул на землю, взял коня за уздечку и подошел к Томасу:

– Можно я у тебя побуду до утра?

– Да сколько хочешь! Устраивайся. Но ты ведь не один?

– Я один.

– Но, дитятко… молодой человек… да садись же к костру!

Харка спутал коня и сел. Впервые в своей жизни он почувствовал неудобство оттого, что у него нет трубки. Томас набил свою заново.

– Такая неожиданность!

Тепло расслабило Харку, тепло огня, к которому он вытянул ноги, и тепло тона, с каким его встретил Томас. Ковбой протянул молодому индейцу ломоть остывшего жаркого, и Харка принялся есть.

– Как же ты нас нашел?

Индеец молча указал на костер.

– Да, да, костерок! Уж мы разжигаем, чтобы отпугивать волков. Эти бестии! Зима нынче ранняя, и все их бандитские своры нацелились на нашу скотину. Пятерых собак уже разорвали. Напали на отару овец, и те в панике разбежались. Двадцать две овцы у нас волки унесли. Адамсон вне себя!

Харка презрительно опустил уголки губ.

– А что тут сделаешь? – воскликнул Томас.

– Прогнать волков.

– Ага, попробуй. Мы можем их прогнать либо отравой, либо собаками, но собаки сами могут отравиться! Тео сегодня ночью с большинством собак у овечьего гурта, в той стороне, южнее дома. На Адамсона уже нападал волк, когда вчера случилась эта история с овцами. Он теперь лежит дома. Ох и хитрые же эти бестии. За километры убегают. Днем просто исчезают, как под землю. А вот ночью… Вот, слышишь? Видишь? Черт…

Стадо коров сбилось в кучу, быки сопели и мотали рогами. Собаки, охранявшие стадо, собрались в кучку и свирепо лаяли.

Харка вскочил и распутал Чалого, который тревожно прядал ушами и втягивал ноздрями воздух. Харка вскочил на коня. Томас держался рядом с ним.

– Вперед, это волки. Мы должны нападать! – гневно крикнул юный индеец, потому что Томас, казалось, все медлил. – Ты хочешь дождаться, когда они зарежут коров?

Собаки отступали с лаем, даже не собираясь грызться с волками. Скот сбивался плотнее, самые слабые были в середине, более сильные образовали внешнее кольцо и опустили рога. Вперед дальше всех выдвинулись два быка, туда-то и устремился Харка, а Томас последовал за ним и сделал два оглушительных выстрела. Быки глухо и угрожающе заревели.

Молодой индеец не напрасно в своем родном стойбище рода Медведицы получил от товарищей прозвище Ночное Око. Он отлично видел в темноте и теперь разглядел еще издали через холку быка две зеленые светящиеся точки. Волчьи глаза! Харка послал первую стрелу; глаза исчезли. Вместе с тем юноша понял, какой тяжелый бой предстоит быку, обороняющему стадо. Рев стих. Бык припал на колени и рогами отшвырнул нападавшего волка высоко вверх, и то же проделал другой бык. Харка издал ликующий вопль и подлетел к быкам, притормозив коня. Злобная, мечущаяся тенями волчья стая, казалось, начала отступать – вероятно, чтобы напасть с другой стороны. Харка и Томас выстрелили одновременно – Харка беззвучно, Томас с грохотом. Кажется, стая потеряла пять волков: трех пристреленных и двух распоротых рогами быков. Остальные поджарые, длинноногие хищники убегали с быстротой мустангов, прячась за холмистую гряду. Харка взмыл на эту гряду на коне и увидел десять волков, уносящих ноги в сторону запада. Он снова выпустил стрелу и галопом помчался назад к стаду. Но оттуда, кажется, убежали все хищники. Зато слышались ружейные выстрелы Тео на юге, при отаре овец. Томас поскакал на своем коне на помощь брату, а собаки, знающие его как пастуха, побежали за ним следом.

Харка остался с коровами один; только две легавые, что хотели напасть на него, когда он подъезжал, теперь держались рядом. Быки, одержавшие победу, расхрабрились. Они обегали стадо, пыхтели и рыли копытом землю в сознании своей силы. Кажется, волкам не так легко будет собраться для повторного нападения.

По небу тянулись облака, группы звезд исчезали за ними и зажигались снова. Ветер раздувал костер так, что пламя то вздымалось вверх, то почти угасало. Его дрожащий отсвет падал на ночные луга, на которых топтались коровы, все еще встревоженные и напуганные. Обе легавые бегали, вынюхивая волчьи следы. Чалый Харки был в замешательстве. Быки, возбужденно галопирующие туда и сюда, пробудили в мустанге воспоминания об охоте на бизонов, и его тянуло броситься за быками вдогонку; вместе с тем он дрожал от страха перед волками. Харка продел локоть в поводья, чтобы в любой момент натянуть их и удержать мустанга. А руки ему были нужны для лука и стрел.

Обе собаки, убежавшие далеко, подняли вой, и теперь Харка увидел, как они грызутся с крупным волком. Он хотел оставить хищника им, но тут волку подоспела подмога из стаи, и вот уж одна легавая вышла из строя, покусанная, а другая, преследуемая двумя волками, мчалась к Харке. Это была великолепная возможность для молодого стрелка показать свое умение. Харка натянул тетиву и сделал подряд два стремительных выстрела, поразив обоих волков. Подбежали, взрывая землю, быки и, полные ярости, подняли на рога уже мертвых хищников. Харке пришлось быть осмотрительным, как бы вместе с мустангом не стать жертвой ярости неистовых животных.

С юга опять прогремели выстрелы, и до Харки донеслись хриплые крики Томаса и Тео, распаляющие собак. Тут проскрипела и дверь дома, скрытого среди деревьев у пруда – остатка пересохшей за лето речки. Кто-то вышел наружу, вскочил верхом на коня, привязанного у порога, и галопом поскакал к стаду. Всадник был странный, небольшой и полноватый, и, кажется, не замечал Харку. Поэтому молодой индеец громко крикнул:

– Хий-е!

И тогда всадник направился к нему. Когда он подъехал, Харка увидел, что это женщина в штанах, по всей видимости жена Адамсона. При ней было ружье. Доскакав до Харки, она удивленно вздрогнула, но он быстро объяснил ей по-английски, что он друг Томаса и помогает отогнать волков. Он попросил ее присмотреть за беспризорным костром, как бы на ветру не разгорелся степной пожар. А уж с волками при стаде он разберется сам. Поколебавшись немного, она последовала его совету, погнала лошадь к костру, спешилась и раскатала головешки.

У овечьей отары больше не стреляли.

Но беспокойство животных и людей не утихало до рассвета. Когда рассвело, ветер улегся. На небе скопились тучи и сбросили на землю короткий град. На людей и животных обрушились градины величиной с лесной орех, и прерия превратилась в белое поле, будто покрытое снегом. Коровы замычали, овцы заблеяли.

В черных волосах Харки и в светлой гриве его коня застряли крупные градины. Он увидел, что женщина снова поскакала верхом к дому. С юга, от овечьего гурта, послышались ликующие крики Томаса и Тео, и Томас уже мчался галопом к Харке.

– Триумф и победа! – кричал он. – Наши стада целы! Ни одной головы не пропало! Давай, Харри, отрезай волкам уши!

Оба поскакали окрест. Харка отрезал в качестве трофеев уши пяти пристреленных им волков. Он вытянул из них свои охотничьи стрелы, обтер их и вернул в колчан. У двух последних стрел, которыми он сразил подряд двух волков, были сломаны стержни, но наконечники, застрявшие в теле, Харка тоже вытащил впрок, для новых стрел.

– Ну и ночка выдалась, а? – продолжал возбужденно болтать Томас. – Как ты вовремя подоспел, а, Харри!

Вместе с молодым индейцем они поскакали к дому. Туда же подъехал с южной стороны Тео. Лошади напились из пруда, и, когда их привязали, они устало улеглись, даже не пощипав травы.

Тео похлопал Харку по плечу:

– Ай да парень, Харри! Ай да молодец!

– Тео, – сказал Томас, – ты что, хочешь оставить скотину без присмотра? Возьми другую лошадь и возвращайся к гурту. Завтрак я тебе принесу!

Тео послушался неохотно, но без возражений.

Томас открыл дверь дома и пригласил Харку внутрь. Это был простой, крепкий сруб, пятистенок, построенный Адамсоном для себя. Дом был разделен на две половины. В первой размещались кухня, жилое помещение и место для сна. Вторая, задняя часть служила, по всей видимости, для хранения припасов. Окон в срубе не было, только бойницы. Свет проникал через открытую дверь.

Адамсон лежал на полатях, сколоченных из досок и покрытых овчинами. Он испытующе взглянул на двоих вошедших. Жена хлопотала у очага, сложенного из камней, и разжигала огонь, чтобы согреть воду.

Томас заговорил:

– Адамсон, а Адамсон! Как нам повезло-то! Ума нет, так хоть удача. Нам тебя так не хватало третьим, но тут подоспел молодой индеец Харка, Убивший Волка, и помог нам. Ни одной головы скота не потеряли, ни коровы, ни овцы. Принимай по-королевски нашего юного гостя, как его отец принимал нас у себя в вигваме!

– «Нас»? – проворчал Адамсон. – Вас, ты хочешь сказать? Вот сам и изображай короля, коли тебе охота.

– Адамсон, ты хороший фермер, но ты скупой, и это тебя погубит. Мы же тут в глуши, у нас, прямо скажем, не ферма, а форпост! Такая добыча для волков, о какой они могли раньше только мечтать. Стадо коров, которые всегда на месте и никуда не уходят! Подумать только, у волков прямо слюнки текут, они слетаются сюда как пчелы на цветущий луг! Адамсон, советую тебе настоятельно, найми еще одного пастуха, и меньше скота потеряешь. Харка, Убивший Волка, пристрелил из лука пять волков.

– Накорми мальчугана как следует, жена. И пусть скачет себе дальше.

Харке дали баранины; вместе с ним ели и Томас, и Адамсон, и его жена. Томас завернул кусок мяса для Тео. Харка опустил глаза, сохраняя каменное выражение лица.

– А куда ты, собственно, путь держишь? – спросил наконец Томас напрямую.

– К отцу. К Черным холмам.

– Сейчас, в зиму? Да ты с ума сошел, парень?

– Может быть. Я этого не знаю.

– Оставайся лучше здесь, будешь нам помогать пасти!

– Я не останусь, хау. – Говоря это решительно и беспрекословно, Харка помнил о словах Адамсона: «Пусть скачет себе дальше».

– Это правильно, что он хочет к отцу, – сказал Адамсон. – У нас тут хватает народу. Весной еще приедет мой мальчишка с бабушкой. Тогда жена освободится и поможет со скотиной.

– Адамсон, ну ты и скряга, – вздохнул Томас и вытер соринки из глаз.

Харка уже наелся и встал.

– Я пойду провожу тебя, Харри, – крикнул Томас. – Подожди меня немного. – Бородатый пошел в задний лабаз и вернулся оттуда с большим свертком, обернутым холстиной. – Вот теперь пошли.

Харка попрощался с Адамсоном – молча и гордо.

Женщина вытерла руки о фартук и тоже подошла к уходящим.

– Пойду присмотрю за собаками, – сказала она мужу, который снова улегся на свою лежанку. – Скоро вернусь.

Они втроем вышли в открытую дверь. Харка собирался сразу взять своего коня, но Томас его удержал:

– Хочу тебе кое-что показать, парень! Идемте к овцам, где Тео.

Пешком им пришлось шагать довольно долго.

Тео, завидев их, выехал верхом им навстречу. Близнецы сели на траву. Поскольку женщина тоже присоединилась к ним, умостился рядом и Харка.

Томас принялся развязывать свой узел:

– Вот, Харри, взгляни на эти бобровые шкурки! Как они тебе?

Харка посмотрел и пощупал их:

– Хорошие.

– Я тоже так считаю! Слишком хороши для старины Абрахама. Поэтому он их и не получил. Из них выйдет зимняя куртка, не такая толстая, как из бизоньей шкуры, но мягкая и теплая! Что ты на это скажешь?

– Годный мех.

– Я его уже выкроил для себя, но у меня еще есть. Сшей из этого куртку мальчишке, женщина! Вот, я все прихватил с собой. Если бы ты с нами не пошла, я бы ему сам сшил.

– Тогда помогай мне, Томас, чтобы дело быстрей пошло. Мне же домой скоро надо.

– Да-да! Муж строгий. Не держи на него зла, Харри. Адамсон стал скупердяем, потому что у себя дома, на родине, лишился своего участка земли: не мог выплачивать проценты по кредиту. И теперь боится за свое имущество больше, чем за собственную жизнь. Но я с ним управляюсь. Хочет разбогатеть, стать состоятельным крестьянином. Но начал немного скуповато. Ну да бог с ним, все равно тут лучше, чем батрачить на меховую компанию.

Томас и женщина работали в четыре ловкие руки. И скоро бобровая куртка для Харки была готова: мехом внутрь, как принято у индейцев одеваться зимой.

– Ах! – залюбовался Томас общей работой. – И вот тебе еще две шкурки, возьми с собой, обернешь ими ноги, когда замерзнут.

– Хау.

– А вот провиант, не забудь! Чтоб отец потом не говорил, что мы уморили тебя голодом.

Все поднялись. Харка с благодарностью посмотрел на бородатых близнецов и на женщину, потом быстро повернулся и побежал к своему коню. Куртку он надел сразу же, а свободные бобровые шкурки пристегнул к мустангу вместе с бизоньим одеялом. Оно наконец просохло, но не утратило эластичности, потому что было хорошо выдублено. Харка вскочил на коня, издал звонкий клич и поскакал к югу.

Женщина ушла в дом. Хотя она долго отсутствовала, Адамсон ничего не сказал, а чуть позже, когда она меняла повязки на его ранах, он как бы между прочим заметил:

– Парень мне тоже понравился, но бессмысленно нанимать в батраки индейцев. Они такие же непостоянные, как цыгане, и всегда себе на уме.

Женщина ничего не ответила.

Томас и Тео смотрели вслед Харке, пока он не скрылся из виду.

– Что же за всем этим стоит, хотел бы я знать, – размышлял Тео вслух, когда они с Томасом вновь приступили к работе. – Сперва его отец собирался с нами пойти, потом не пошел, и вот теперь мальчишка его разыскивает в одиночку. Бедняга.

– Да, бедняга.

На этом тема была закрыта.

Легавая, которую ночью Харка спас от волков, какое-то время бежала вслед за ним, потом остановилась, неуверенно постояла и повернула назад. И снова вокруг Харки простиралась пустая, бескрайняя прерия. Он глубоко вздохнул и встряхнул плечами, как будто что-то сбрасывая с себя.

Вскоре он оставил позади местность, побитую градом. Непогода прошлась полосой. К полудню он доехал до высохшего русла ручья. Поскольку вода была здесь еще совсем недавно, он поскакал по ложу вверх в надежде добраться до источника. Так и случилось. Он расположился в кустах на берегу и вместе со своим Чалым наверстал упущенный ночной отдых. Но еще задолго до захода солнца они уже снова были в дороге.

Он находился теперь в самом средоточии племен тетон-дакота, в местах истока ручьев и рек, несущих свои воды на восток к Миссури. До северных отрогов Черных холмов ему оставалось еще не меньше четырех дней пути. В южных областях этого горного массива его отец, наверное, и обретался летом. Поиск предстоял трудный и ненадежный.

Небо каждое утро затягивалось хмарью, как только закатывалась луна. Воздух был сырой, и Харка чувствовал, что скоро пойдет снег. Мустанг жадно пасся на каждом привале. Инстинкт подсказывал ему, что впереди начнется зимняя бескормица. Не будь у него всадника, он бы подался на юг, как полагается диким мустангам и бизонам. Харке попадались следы больших лошадиных стад и свежий след на старой бизоньей тропе. Но все это он старательно обходил стороной, чтобы не повстречаться с дакота.

Однажды утром он увидел на горизонте лесистые горы, которые и были его целью. Они вздымались как темный остров в бесконечной прерии. В то же утро пошел и снег. Хлопья кружились по ветру, ветер дул Харке в спину и временами подхватывал его так, что едва не сдувал с коня. Бури, бушующие в открытой степи, представляли большую опасность. Харка вовремя добрался до леса. Но днем он не решился приблизиться к нему, потому что в кронах деревьев могли скрываться дозорные гнезда дакота. А пока что укрытием ему служила завеса снегопада. Когда снегопад иссяк, он держался в долине за пригорками и валами и потерял на этих объездах много времени. В лес он хотел войти ночью – после того, как проведет пешком разведку всех следов на снегу.

Снег отражал лунный и звездный свет. Харка пожалел, что нет при нем для маскировки белой волчьей шкуры, но взять ее было негде. Ему оставалось только пользоваться для укрытия возможностями местности. Долина реки, огибающая горный массив с севера, пришлась ему кстати. Очутившись в ней, он мог двигаться со своим конем более свободно. К тому же в реке была рыба, которой он мог питаться, не расходуя свой дорожный запас.

Наконец-то он добрался до лесистого горного склона. Конь теперь был ему помехой. Мустанг оставлял много нежелательных следов и вперед продвигался не быстрее, чем пеший индеец. Но Харка не хотел бросать Чалого и то ехал на нем верхом, то вел его в поводу. В лесу было легче спрятаться, но и легче напороться на неожиданность. Однако против невзгод зимы лесистая местность точно давала защиту. Снег здесь был не такой глубокий, как в степи. Деревья останавливали ветер. В лесу хватало дров для костра и легко было найти воду. Чалый мог тут грызть древесную кору для пропитания, когда трава была под снегом.

Харка достиг более высоких, крутых и обрывистых гор, куда жители индейских стойбищ забирались только во время охоты. Было еще не так холодно, и он мог спать в укрытии скал и деревьев, завернувшись в свою бизонью шкуру. Поскольку он оставил позади уже большое расстояние, ни разу не встретив дакота, в нем окрепла вера, что и дальше его замыслы будут исполняться. Он уже привык к скитаниям, ел, когда был голоден, и постоянно был начеку, словно дикий зверь, имеющий много врагов. Ему казалось целесообразным нигде не оставаться надолго, каждый день перемещаясь на новое место.

Он намеревался отыскать ту защищенную поляну, на которой в позапрошлогоднюю зиму стояли вигвамы рода Медведицы перед тем, как весной Маттотаупа увел стойбище к Конскому ручью. Неподалеку от той поляны и находилась таинственная пещера. В последнюю ночь, перед тем как стойбище тронулось в путь, Маттотаупа хотел открыть сыну тайну той пещеры, которая считалась заколдованной. Но из-за странных событий этого так и не случилось.

В своих затаенных мыслях Харка планировал разыскать эту пещеру. Может, он и найдет нечто такое, что укажет ему, что о ней знали и другие люди. Может, к этой пещере влекло и Маттотаупу, которому была известна ее тайна, обернувшаяся для него злым роком. Может, в этой пещере Харка отыщет и отца или хотя бы его след.

Его вера в честность и невиновность отца была непоколебима, но к Рыжему Джиму, с которым Маттотаупа якобы вместе ушел, у Харки за время изгнания появилось растущее недоверие.

Это недоверие к Джиму зашло так далеко, что у Харки возникло смутное подозрение, что тот собирается выведать тайну пещеры, поэтому юным индейцем овладело непреодолимое желание добиться полной ясности в этих вещах, которые стали решающими в его жизни.

Медленно, со множеством зигзагов он продвигался по южному склону горного массива. Следы, какие ему попадались, свидетельствовали о том, что где-то в здешних лесах многочисленные дакота обустраивались на зиму и, должно быть, выходили на охоту. Поэтому он продвигался на большей высоте, хоронясь за причудливыми скалами. Там он несколько раз оказывался в непосредственной близости от пещеры и той полянки, на которой два года назад стояло стойбище рода Медведицы. Но большой ветровал изменил местность, и Харка обнаружил, что сама поляна и вообще весь горный склон сейчас необитаемы. И даже следы охотников сюда не вели, кроме следов одинокого порожнего коня с неподкованными копытами. Харка пошел по этому следу, так удивившему его, но животное не обнаружил. Старые и новые следы перепутались, и Харка пока оставил поиски, чтобы не терять время. Он лишь убедился, что мустанг был без всадника.

Однажды ночью молодой индеец окончательно решил проникнуть в пещеру. Вход и отрезок до подземного водопада были ему знакомы. Поскольку он рассчитывал, что пробудет в пещере долгое время, он привел своего Чалого на малоснежную лесную опушку, где конь мог найти гораздо лучший корм, чем за все последние дни, и откуда ему не захотелось бы уходить. А если даже он и отошел бы, Харка отыскал бы его потом по следу на снегу. Поэтому он оставил мустанга без присмотра и без пут пастить и снял с него уздечку. Одеяло из буйволиной шкуры, которое не могло ему понадобиться в пещере, оставил пристегнутым на коне. Сам же отправился ко входу в пещеру, когда темнота еще не опустилась. Вход находился посреди скалистой стены, она вертикально вздымалась на лесистом склоне. Взобраться к этому входу снизу одинокому путнику было трудно, потому что ниже входа из скалы выступал горб. Самое простое было закрепить лассо на дереве поверх скалистой стены, спуститься по веревке и, опираясь на какой-нибудь выступ, обогнуть этот горб и проникнуть внутрь. Именно этот путь и проделали полтора года тому назад Маттотаупа со своим сыном, и теперь Харка собирался его повторить. Но для начала Харка влез на высокое дерево под скалистой стеной, чтобы из его кроны, поравнявшись с входом в пещеру, заглянуть в эту пасть, из которой, казалось, в это холодное время года исходило парно́е дыхание. Харка оглядел каждый метр, каждые полметра, почти каждый сантиметр этой скалистой стены, мох, разросшийся на некоторых местах, свисающие с верхнего края корни деревьев и обвившие их ползучие растения. Не было ничего, ни малейшего повреждения, которое указывало бы на присутствие человека.

Молодой индеец спустился с этого дерева и поднялся по лесистому склону на уровень верха стены. Почва здесь была сплошь скалистая, дающая хорошую опору, и, хотя склон был очень крутой, не составляло труда подняться, не оставив следов, так как снег здесь сохранился лишь местами. Ночь стояла темная. Луна еще не взошла над верхушками деревьев, свет исходил лишь от снега в молчаливом согласии с далекими звездами.

Прокричала сова.

Харка вспомнил, что и в тот раз, когда он был здесь с отцом, сова тоже кричала, но уже после того, как оба индейца покинули пещеру. События той ночи так крепко запечатлелись в сознании мальчика, что память сохранила каждую деталь.

Пробравшись наверх скалистой стены, он отыскал то дерево, на котором отец в тот раз закреплял лассо. Харка обвел длинный кожаный ремень вокруг ствола, при этом ему бросилось в глаза, что кора этого дерева совсем лишена снега, тогда как в коре всех соседних деревьев его набилось достаточно. Должно быть, кто-то специально смел этот снег. Ни одно животное и ни одна природная сила не могли бы это проделать так чисто. И Харка предположил, что здесь был человек, причем уже после большого последнего снегопада, то есть в течение последних шести дней. Какой интерес преследовал этот незнакомец, для чего ему понадобилось обметать ствол от снега? Чтобы никто не мог по следам на снегу обнаружить, что вокруг этого ствола было обернуто лассо?

Харка немного подумал, но решил не отступать от своего намерения. Он ощупал ствол кончиками пальцев, но не обнаружил на его гладкой коре ни царапин, ни потертостей. И он обернул свое кожаное лассо вокруг ствола, сложил вместе два свисающих конца равной длины, схватился за эту двойную плеть и, упершись ступнями в скалу, пошагал по ней вниз, в горизонтальном положении, перебирая по лассо руками, до выступа, на котором он мог стоять. Потянув за один конец лассо, он стащил его с дерева и свернул искусной петлей, чтобы взять с собой. Осторожно – прислушиваясь и осматриваясь – обогнул горб скалы и очутился у входа в пещеру. Быстро скользнул в эту черную дыру. Теперь он был в надежном укрытии.

Он выждал, не шевельнется ли что, но не было ни шороха, ни дуновения воздуха. С потолка пещеры капало, и Харке приходилось огибать причудливые наросты, свисающие сверху и торчащие снизу. Пол пещеры уходил в глубину под уклон. Изнутри горы доносился гул и шум, постепенно нарастая. Харка уже знал, что этот шум производили подземные воды. Он двигался ловко и не испытывал пугливых сомнений, которые могли бы его задержать. Так он быстро пробирался вперед. Шум воды все усиливался и уже гремел у него в ушах.

Он теперь вспомнил то мгновение, когда они с отцом добрались до воды и тот, схваченный кем-то неведомым, едва не сорвался вниз, в водопад. Тогдашний секундный смертельный страх охватил его и сейчас. Поэтому он продвигался осторожно, по шажочку, нащупывая, за что ухватиться и на что наступить. Он даже прикрыл глаза, чтобы их блеском в темноте не выдать себя, если в пещере есть кто-то еще, кроме него.

Вот до него уже стали долетать брызги воды, низвергавшейся сверху по правую руку от него, пересекающей пещеру и обрывающейся вниз на неведомую глубину слева.

И вдруг этот дождь из брызг прекратился. Харка почувствовал, что перед ним что-то двигается, хотя не мог бы сказать, откуда берется это чувство. Ему показалось, что он учуял человека; обоняние подсказывало, что это не индеец, а белый в давно не стиранной, пропотелой одежде. Запах надвигался и подступил удушающе близко к нему. У Харки уже не было времени на раздумья. Из-за инстинктивно охватившей его ненависти к любому возможному чужаку, а также из-за опасности подвергнуться нападению, если не нападать первым, он выхватил кинжал.

Это было оружие, привычное ему с детства, и рука сама схватилась именно за него, а не за револьвер, с которым он научился обращаться всего год назад. Он ударил с размаху, и кинжал вонзился в чье-то тело. Когда он хотел так же стремительно отдернуть руку вместе с оружием, его схватили. На нем была бобровая куртка и лук, надетый через плечо. Схватившим его рукам было во что вцепиться. Но как мало мог видеть Харка, во что втыкает свой кинжал в непроглядной тьме, так же мало его противник мог понимать, за что хватать. И Харка гибким движением молниеносно вывернулся, оставив врага с бобровой курткой в руках. Что стало с его луком, он в этот момент не знал. Едва освободившись, он снова ощутил вонючее, большое тело перед собой или скорее над собой. И он пригнулся и проскользнул между обутыми ногами врага, а также через бегущий по полу пещеры быстрый, но мелкий поток. Так он очутился на другом скалистом берегу. По хватке неизвестного Харка, хотя и ускользнувший, все-таки почувствовал себя побежденным. Надо было бежать. Но куда? Глубже в пещеру лучше не соваться, ведь он мог там безнадежно заплутать или попасть в тупик, где враг его настигнет. К выходу ему без боя не прорваться: путь преграждал неизвестный. Враг, хоть и невидимый для Харки, наверняка подстерегал его. Харке оставалось либо броситься вниз в водопад, либо попытаться попасть в тот рукав пещеры, откуда извергается вода. Тогда он окажется хотя бы в известной, наверняка связанной с выходом части пещеры. А броситься вниз, вместе с грохочущим водопадом казалось Харке, несмотря на все опасности, самым реальным из всех путей, потому что когда-то он вместе с отцом видел снаружи то место, где вода вырывается на свет божий, и отец тогда говорил, что человек там проходит в отверстие.

Поскольку теперь Харка соображал лучше, чем в первый момент внезапного нападения, он выхватил револьвер и взвел курок. Его уже удивляло, почему другой не хватается за свое огнестрельное оружие, ведь оно было у любого белого.

Юный индеец прислонился к стене, чтобы на всякий случай иметь прикрытие с тыла. Может, враг стоял от него на расстоянии вытянутой руки. Глаз его не было видно. А грохот воды заглушал все остальные звуки, и Харка был разочарован в своей надежде услышать тяжелое дыхание противника. Зато он вновь близко перед собой ощутил его запах. Он нажал на спуск, дважды подряд, и грохот выстрелов своим многократным эхом перекрыл даже шум водопада. В то же мгновение у него выкрутили оружие из руки. Значит, он промахнулся. Враг обладал медвежьей силой и был опытным бойцом. Но Харка снова ошеломил его по внезапному наитию момента. Когда сгиб вражеского локтя уже охватывал его железной хваткой, он прыгнул щучкой вверх, оттолкнувшись при этом ногой от живота врага, встал ему на плечи и снова оттолкнулся, с акробатической ловкостью метнувшись к тому боковому рукаву пещеры, откуда вырывалась вода. Незнакомец исторг богохульное проклятие, и по этому ругательству юный индеец моментально опознал врага. Человек, с которым он сражался во тьме, был не кто иной, как Рыжий Джим. В толчке Харка успел почувствовать, как тот от растерянности потерял равновесие. Может быть, и рухнул. Но этого Харка в тот момент не мог бы сказать с уверенностью. Ему хватало своих забот. Его окатило с головы до ног ледяной водой. Он постарался закрепиться в этой щели, упершись руками и коленями как распорками, чтобы его не смыло. Ему бы не удержаться, если бы от опасности, угрожающей жизни, его силы не удвоились. И он не только не сполз вниз, но даже смог продвинуться выше. Ход сплющивался и сужался, но Харка продвинулся вперед на полную длину тела. Он набрал в легкие воздуха, чтобы пронырнуть в этот наполненный водой проход, а в случае невозможности выплыть наружу еще успеть попятиться назад и не задохнуться.

Этот боковой рукав пещеры становился все круче и теснее. Харка уже намеревался отказаться от попытки продвинуться дальше. Но поскольку запаса воздуха было еще на две минуты, он сделал последнее отчаянное усилие протолкнуться вверх, а не соскользнуть назад, в руки подстерегающего врага. Только очень тонкое тело могло протиснуться в этом месте. В полной темноте, омываемый ледяной водой, Харка в последнем рывке продвинулся еще на два метра вперед.

И вдруг смог вдохнуть и опереться на локти справа и слева. Он быстро подтянул и все тело. Он очутился в расширении пещерного хода. Стал ощупывать стенки руками и ногами. Первым делом ему удалось выбраться из воды вбок. Он присел на корточки на сырую скалу и отдышался, всем телом дрожа от холода, сырости и перенапряжения. Дыхание его и сердцебиение успокоились лишь постепенно. Он снова начал двигаться, последовательно ощупывая свою нору. Это было довольно большое округлое полое пространство, в котором гора накапливала просочившуюся внутрь воду, но сюда же стекались и сильные родники, образуя подземные ручьи. Сейчас, в начале зимы, воды было сравнительно мало; нора была по большей части сухая, и Харка мог там сколько-то продержаться. Но это был и конец подземного рукава. Ход больше никуда не вел, в чем Харка вскоре убедился. Юный индеец попал в заключение в подземную темницу. Еще не успев подумать о том, как он будет отсюда выбираться, он вновь тщательно обшарил каменные стенки. По правую руку камень был почти сухой. Туда Харка и переместился. Он нашарил в стене углубление, какие часто вымывает в протоках, когда вода увлекает за собой мелкие камешки. На краю этого углубления юный индеец и сел снова перевести дух. Здесь он мог не бояться своего врага. Если даже Харка протиснулся сюда с трудом, куда уж широкоплечему Рыжему Джиму.

Юному индейцу можно было не спешить.

Он ощупал углубление в стене и нашел там мелкие камешки, обкатанные водой до формы шариков, а с ними что-то более мягкое, древесное и что-то с острыми краями. Ощупывая эти предметы снова и снова, он машинально подумал: «Огниво», но все-таки ему казалось невероятным, чтобы кто-то припас здесь огниво. Харка трогал находку снова и снова, боясь обмануть самого себя надеждами. Но все-таки взял эти предметы, лежавшие на камне сухими, и начал привычными движениями их тереть. Через какое-то время вспыхнули искры. Он увидел это полое пространство, слабо осветившееся искрами, тут же снова погасшими.

Он осторожно отложил огниво на старое место. Да, это было индейское огниво. Но среди мелких, гладко обкатанных камешков в чашевидном углублении в стене находились и золотые крупинки. То ли их намыло водой, то ли тот человек, который принес сюда огниво, принес на хранение и собранное золото. Во всяком случае, Харка был не первым, кто проник в эту каменную полость. И предшественник его тоже был индеец.

Неужто Рыжий Джим что-то знал про этот клад?

Если он об этом ничего не знал, то он и не узнает никогда, а если знал, то никогда его не получит.

Теперь Харка начал размышлять, что делать дальше. Он мог продержаться в этом каменном мешке несколько дней и ночей: здесь было чем дышать, была вода, а у Харки был с собой промокший запас измельченного вяленого мяса бизона. Но когда-то придется выбираться отсюда, причем еще до того, как он окончательно обессилеет. Золото он не собирался здесь оставлять. Он развел бы огонь, чтобы отделить золото от простых камешков, но на нем не оставалось даже сухой ниточки. И так неминуемо было бы с каждым, кто проник бы сюда. Не спрятано ли здесь где-нибудь чего-нибудь горючего? Харка снова принялся ощупывать стенки кругом. При этом он заметил, что скала в некоторых местах потрескалась. Может, всей этой пещерке суждено однажды рухнуть. В последнюю очередь Харка обшарил еще раз промоину в стене и действительно нашел два припасенных кусочка дерева.

Харка принялся многотерпеливо тереть огниво до появления искр, и через некоторое время ему удалось поджечь деревяшку. Он осветил камни и золото и быстро отобрал все крупинки, сунув их в тот же мешочек, где находился мясной порошок. Немного подумав, туда же сунул и огниво. Теперь даже если кто и проникнет в эту пещерку, никогда не догадается, что здесь хранилось нечто особенное.

Поскольку никто ему не мешал, а он был измучен, ему стоило немного поспать. Он разместил тело так, чтобы оно не сползло к воде, и уснул, несмотря на холод и жесткое ложе. Когда Харка проснулся, у него было чувство, что проспал он совсем недолго.

Тем не менее он был отдохнувшим настолько, что отважился на бегство. Вытянув руки вперед, он снова нырнул в тот узкий, уводящий вниз каменный рукав, по которому утекала вода. Рукав был коротким; длинным он мог показаться только из-за того, что пробираться по нему снизу было очень трудно. Юный индеец в мгновение ока очутился в главной пещере, а поскольку здесь его никто не задержал и не ловил, он беспрепятственно сделал бросок к уходящему вниз водопаду и обрушился вместе с ним в глубину. В падении он почти потерял сознание. Но как бы глубоко его ни унесла вода, о скалы он не разбился. Водопад проделал свою тысячелетнюю работу и вырыл углубление в камне, наполненное водой. В него-то Харка и нырнул на глубину в несколько метров, и сама сила воды снова вытолкнула его наверх и через некоторое время выпустила из водоворота. А чтобы его вновь туда не затянуло, он нашел нишу в стене, куда смог прибиться. Он свернулся там калачиком, дрожа всем телом, окончательно окоченевшим в водопаде.

Немного успокоившись, он обнаружил, что из ниши, в которой он сидел, вверх уводил сухой рукав. Его так и манило подняться по нему, но Харка не знал, выведет ли он наружу и не лучше ли будет вновь довериться воде, про которую хотя бы известно, что где-то она вырывается из горы. Поэтому он силой воли унял нервную дрожь и снова нырнул в уходящую дальше струю, она его тут же подхватила, понесла, швыряя через каменные пороги, и, наконец, куда-то отбросила лежать – скорее мертвого, чем живого.

Когда Харка очнулся от своего полуобморока, он заметил, что лежит на камнях, а вокруг темно. Но эта темнота уже не была такой непроницаемой, как в пещере. Откуда-то проникало слабое мерцание, и шум воды имел здесь другую мелодию. Харка был разбит, все кости у него болели, но он поднялся на четвереньки и пополз дальше, вслед течению воды.

Он добрался до щели, через которую утекала вода, и здесь свечение усилилось; оно было матовым, но все же рассеивало темноту. Харка протиснулся в эту щель.

И очутился на свободе.

Над ним простиралось ночное небо; мерцали звезды. На голых ветках и на хвойных лапах лежал снег; он светился даже ночью. Вода, бьющая из горы ключом, шумела и плескалась, стекая по лесному склону. Верхушки деревьев клонились под легким ветром.

Харке была знакома эта площадка, подверженная камнепадам. Он тут же прокрался в сторонку, под прикрытие кустов и деревьев. С волос у него капало, его кожаные штаны, его пояс, его мокасины – все промокло и отяжелело. Револьвер он потерял, лук тоже: из лука вместе с бобровой курткой он выскользнул в момент схватки.

Было очень холодно, и он нестерпимо мерз. Поэтому не мог сидеть, а сейчас же вскочил, чтобы бежать на поиски коня, опоясанного его одеялом из бизоньей шкуры. Путь к тому лугу, на котором он оставил коня, был неблизок. Харка побежал по ночному зимнему лесу. Дорога пролегала сперва до той поляны, на которой размещалось стойбище рода Медведицы перед тем, как они снялись, чтобы уйти к Конскому ручью. Харка бежал быстро, но по возможности старался не оставлять следов. По этой дороге он мог обойти стороной ту скалу, где находился главный вход в пещеру; та скала располагалась на несколько сот метров выше поляны, к которой устремился Харка. Поскольку в последний раз он застал эту поляну совершенно необитаемой и пустой, здесь ему можно было уже не так осторожничать. Почти добежав до поляны, он влез на дерево. Ветви его были голые, то есть не давали ему хорошего укрытия, но зато Харке была отлично видна поляна, расположенная под легким уклоном к горе. Она была слегка заснежена, снежный покров был кое-где поврежден животными.

На верхнем конце поляны лежал огромный валун. На самой поляне – спустя уже два лета и одну зиму – наметанный глаз мог еще заметить те места, где были вбиты в землю те несущие столбы, на которых держались все жерди, обложенные сверху шкурами. Харка мог точно отметить то место, где стоял его отеческий вигвам, где стоял Священный вигвам и жилище его друга Четана. И круглые углубления в земле для очагов еще были видны. Может быть, поляна после того еще раз обживалась другими людьми и они ставили свои вигвамы на уже готовых местах.

Все это занимало внимание Харки, но куда больше его занимал тот факт, что его Чалый пришел сюда, на это давно знакомое и привычное ему место, и что рядом с ним стоял еще один порожний конь, не менее сильный и гордый мустанг, которого Харка тотчас же узнал. Этот конь раньше принадлежал его отцу! Обе лошади стояли рядом и дружно щипали траву, вырывая ее из-под снега копытами. Уже начало светать. С востока по небу скользили солнечные лучи, золотыми стрелами пробиваясь сквозь ветки деревьев. Тени отступали. И на поляне светало. Сколько раз Харка встречал здесь рассвет! Маленький ручей, протекавший по краю поляны, журчал и поблескивал в утреннем солнце; далеко внизу шумела река, огибающая горный массив с юга. Там мальчишки когда-то купались и играли. Теперь все лежало в запустении.

Воспоминания нахлынули на Харку. Ему почудилось, что он видит Унчиду, Уинону и мать, которая в этом стойбище еще жила с ними, но по дороге к Конскому ручью, когда случилось нападение враждебных им пауни, в нее угодила шальная пуля. Харка услышал крик вороны, но кричала не одна из той дюжины ворон, что сидели на голых ветвях другого дерева, освещенного утренним солнцем, и чистили клювом перышки. Ворона, которая кричала, была вообще никакая не ворона. Харка отлично знал это троекратное карканье и ответил на него таким же образом.

Тут неподалеку от пасущихся коней из-за дерева выступил отец Харки.

Косы свисали ему на плечи справа и слева. Перья не украшали голову, но волосы были вшиты в швы его кожаных штанов, черные волосы индейских скальпов. Его одежда, куртка из шкуры бизона, доходившая до бедер, меховые мокасины – все хорошо подходило для зимы. В руке он держал ружье. Выпрямившись, он стоял у своего коня, устремив взгляд вверх, к кроне дерева, где сидел Харка. В волосах его прибавилось много седины, черты лица прорезались четче; вокруг глаз и рта лежали тени, которые не пропадали на солнце.

Харка быстро спустился с дерева, с последней ветки просто спрыгнул на землю и побежал к отцу.

Маттотаупа смотрел на своего мальчика, исхудавшего, жилистого молодого парня, с растрепанными волосами, с синяками на плечах от ударов, в промокшей одежде. Взгляды их встретились, и для обоих остались открытыми вопросы, на которые не так скоро ответишь – к тому же, может быть, и не словами.

– Ты один, Харка Твердый Камень?

– Один.

У Маттотаупы была с собой охотничья добыча. Мясо было сырое, но Харка налегал на него за завтраком. Он проголодался. Свою мокрую одежду он снял и развесил сушиться на ветру и на солнце. Одеялом из шкуры бизона, расписанным сценами подвигов отца как военного вождя рода Медведицы, были обернуты его плечи.

– А я не один, – сказал Маттотаупа, как только покончил с едой. – Вместе со мной живет Джим. Мы скрываемся наверху, в заколдованной пещере, там надежнее. Дакота принимают нас за духов и покинули эти места.

– Твоего коня они тоже примут за духов?

– Двух наших мустангов, конечно, нет. Но может, они привлекут мустангов Тачунки-Витко. Я пока что так и не смог его найти. Почему ты не сказал Джиму, кто ты?

Значит, отец уже знал об их схватке!

– Мы столкнулись в темноте. А точно ли Джим искал в пещере только укрытие, и больше ничего?

– Кто бы его надоумил на другое? Для него эта пещера всего лишь скала и надежная нора. Я сам ему предложил угнездиться там на зиму. Ты меня понимаешь. А ты выбрался оттуда с водопадом?

– Хау.

– Джим тяжело ранен. Я его перевязал, но потребуется не меньше месяца, чтобы к нему вернулись силы. Хорошо, что мы теперь втроем. А почему ты покинул стойбище сиксиков?

– По той же причине, что и ты, отец. Ты застрелил Эллиса. Я для белых людей сын убийцы. Пока я не дорос до воина, они могли бы забрать меня, согласно их законам, в воспитательный дом.

– Вот не надо было тебе в Миннесоте говорить Старому Бобу, что мы хотим податься к сиксикам. Он, наверное, и выдал нас полиции. Он и Джима тоже выдал.

Харка взвился. Ему трудно было владеть собой так, как требовало его воспитание. Поэтому голос у него был сдавленный, когда он отвечал:

– Я ничего не говорил. Старый Боб ничего не знал. Есть только один человек, который мог нас выдать: Джим.

– Молчи. Он мой верный брат и никогда бы меня не выдал.

Харка проглотил все слова, какие рвались наружу. Но внутри у него все восстало в ненависти к этому белому человеку.

Отец и сын еще несколько минут сидели друг перед другом молча. Каждый думал о своем. Может, то была случайность, а может, нет, что они сидели как раз на том месте, где когда-то находился очаг вигвама вождя. Казалось, сама почва говорила в тот момент, когда оба молчали, и в Маттотаупе, в котором, казалось, умерло все, кроме жажды мести, постепенно оживало какое-то теплое чувство. Он ведь не надеялся когда-нибудь увидеть сына, но Харка сам разыскал его. Уже второй раз Харка покинул родину и последовал за отцом. Что-то в Маттотаупе растаяло. Но не отпустило его на свободу. В нем будто раскрылась старая рана и начала сочиться теплой кровью.

– Харка Твердый Камень, – с расстановкой сказал Маттотаупа, – ты знаешь, что я тебе доверяю. Как я уже сказал тебе два лета тому назад, так и будет. Ты должен узнать тайну пещеры, ты один. Как мой отец когда-то доверил мне эту тайну, так и я передам ее теперь тебе. Но ты никогда ее не выдашь.

– Никогда, отец.

Снова установилось молчание. Негодование Харки постепенно улеглось. Он не утратил доверия отца. Может, когда-то ему удастся пробудить в отце подозрение к этому белому человеку. Он решил держать себя в руках до тех пор, пока не получит твердые доказательства, которые смогут убедить отца. Отец принадлежал ему, а не этому белому человеку.

– Идем, – сказал Маттотаупа и поднялся. – Я отведу тебя к тайне пещеры, а потом вернемся к Джиму.

Харка тоже встал:

– А кони?

– Пока побудут здесь.

Харка больше не задавал вопросов и последовал за отцом.

Маттотаупа не стал подниматься к скалистой стене прямиком, а сделал несколько обходов, несколько раз пересекая и путая любые следы. Харка внимательно следил за всеми хитростями, какие отец применял, чтобы обмануть любого мыслимого преследователя, и восхищался этой мастерской ловкостью.

Постепенно юноше стало ясно, что Маттотаупа вообще не имел в виду скалистую стену. Они поднялись в горы уже гораздо выше стены и отклонились в сторону значительно дальше, чем потребовала бы даже самая большая осторожность. На уединенном месте, где среди зимы, казалось, не ступала даже лапа зверюшки, настолько каменистой и бесплодной была здесь почва, Маттотаупа остановился.

Здесь росли редкие деревца. Они были кривыми, малорослыми, замшелыми и растрепанными. Ветер просвистывал их насквозь. Поверхность снега, задержанного среди камней, взялась ледяной коркой. Бесприютным и враждебным что человеку, что зверю казалось это место.

Маттотаупа прощупал все вокруг глазами и потом направился, ступая лишь на камни и не оставляя следов, к большому валуну. Осторожно отделил от земли примерзший слой мха, соединявший валун с почвой, приподнял камень, и Харка по знаку отца подложил под края валуна два меньших камня, чтобы он не упал назад.

На том месте, с которого индеец приподнял камень, зияла темная дыра.

– Спустимся здесь.

Вход был узким только наверху, а ниже стало удобнее. Те два меньших подложенных камня Харка вытянул из-под валуна, и входная дыра снова закрылась, а моховая оторочка аккуратно легла на старое место. Было такое впечатление, что этот ход был проделан вручную и искусно замаскирован камнем.

Маттотаупа ловко спустился в пещеру, и Харка без труда последовал за ним, потому что в скалах было за что зацепиться. В темноте вся надежда была на осязание. Оба индейца изрядно углубились в недра и наконец очутились на скрещении путей, и Маттотаупа свернул в сторону. Там он остановился и сказал Харке:

– Тот вход, по которому мы спустились, ведет вниз, к водопаду. Но перед ним разветвляется еще раз; это важно, потому что ответвление, к которому мы сейчас двигаемся, тоже имеет выход наверх, под корнями дерева. Но туда я тебя сейчас не поведу; однако ты запомни. А под водопадом есть одна ниша в скале…

– Я ее знаю.

– Хорошо. Значит, ты посвящен. Но я сейчас с тобой пройду путем, который не знает ни одна живая душа, кроме меня, и никто не узнает, кроме тебя.

Маттотаупа свернул в новое ответвление. Продвигаться вперед здесь было трудно. Камни легко крошились. В некоторых местах проход был почти завален. Маттотаупе приходилось сперва осторожно разбирать завалы, чтобы пройти дальше. Воздух становился удушливым. Харка чувствовал, как его мутит, и заметил, что движения отца тоже замедлились, когда он откатывал упавшие камни. Но Маттотаупа не позволил ни себе, ни Харке остановиться, потому что они могли задохнуться в отравленном воздухе.

Ход, по которому они продвигались, шел то вверх, то вниз и наконец привел к расширению. Отсюда опять уходил узкий ход. Харка вдохнул воздух – здесь он был свежее. Вместе с тем он ощутил нечто новое. Под руку ему попалось что-то вроде кости.

Маттотаупа присел. Харка сел рядом с отцом, который возился со своим огнивом. Вспыхнули искры, и Маттотаупа поджег кусочек сухого навоза бизона; индейцы часто использовали его как горючий материал для поджигания стрел.

Пещера оказалась просторнее, чем Харке казалось в темноте. В свете маленького пламени он сразу понял, что держал в руке. Вокруг валялись кости животных, в том числе два огромных медвежьих черепа – даже больше головы гризли. Кости были преимущественно старыми, давно высохшими и выцветшими. Взгляд Харки скользнул дальше и наткнулся на человеческий череп с проломом наверху.

Маттотаупа поджег кусочком навоза свою трубку, кусочек догорел, и снова воцарилась темнота. Тишина была настолько полной, что давила, и слух тосковал хоть по какому-нибудь сигналу.

– В этом и заключается колдовство пещеры, – прошептал Маттотаупа. – Никто никогда не видел Большую Медведицу, но она существует и живет в этой горе. Она живет с незапамятных времен. Ты это знаешь. Ее сын был человеком и родоначальником племени Большой Медведицы. Он мой и твой предок.

Маттотаупа сделал паузу.

– Здесь… – шепотом продолжал он и взял руку Харки, чтобы провести ею по полу, – здесь – ты чувствуешь? – рассыпаны крупицы. Это золотой песок. Может быть, Медведица убила человека, который когда-то нашел эти россыпи. Я сейчас возьму с собой немного. Мы потомки Медведицы, поэтому мы в доле как наследники ее владений. В этих горах есть золото, у источника водопада, к которому я приводил тебя два года назад. В одну из щелей, из которых вытекает вода, достаточно просто просунуть руку… Ну вот, теперь ты знаешь достаточно.

– Я тоже нашел золото в стенной нише, – признался Харка.

Маттотаупа повернулся к сыну всем корпусом. Харка почувствовал в темноте это движение, и ему даже почудилось, что он ощущает взгляд отца.

– Ты нашел… – тихо сказал Маттотаупа. И осекся на полуслове.

Сквозь темноту и гнетущую тишину из недр горы донесся звук, от которого Харка вздрогнул. То был глухой, хриплый, устрашающий рык, многократным эхом обежавший все ходы подземелья.

– Харка!

Словно преследуемый призраками, Маттотаупа ринулся назад к тому проходу, через который они с мальчиком сюда проникли, и Харка бежал за ним. Ход был слишком узкий, чтобы в него могла проникнуть Медведица, но внушенный с раннего детства страх перед колдовскими чарами охватил в этот миг обоих, Харку тоже, так что они не могли остановиться. Удушающий отравленный воздух проник им в легкие, обоих прошиб пот. Они двигались слишком быстро, чтобы соблюдать осторожность, и камни сыпались на них сверху. Те секунды, когда они не могли пробиться сквозь завал, они пережили как безотчетный ужас, какой бывает только в кошмарах. Но наконец-то добрались до скрещения ходов. Добежав до выхода, Маттотаупа быстро поднял камень и подложил под него предохранительные камни.

Харка подхватил свое бизонье одеяло, оставленное здесь у выхода, и оба выбрались наружу. Их снова окружали ветер, свет, обледенелый снег и скрюченные деревца.

Водворив валун на место, Маттотаупа и Харка, измученные, сели на камни. Капли пота собрались у них на лбу и на затылке.

Маттотаупа снова зажег свою трубку.

Выкурив ее до конца, он начал:

– Не знаю, может быть, Медведица хотела сказать мне, что я действовал неправильно, приведя тебя, мальчишку, в ее царство. Не знаю. Я впервые в жизни слышал ее рев. Шаман дакота якобы однажды видел ее, один единственный раз, и не здесь, а по другую сторону горы, на севере. – Маттотаупа сделал глубокий вдох. – Я говорил тебе, что ты должен узнать тайну. Ты ее узнал. Я сказал, хау.

Маттотаупа выбил свою трубку, встал и пустился с Харкой в обратный путь. Он снова шел со множеством хитростей, запутывая след; они наконец добрались до скалистой стены, в которой находился главный вход пещеры. День уже перевалил за половину.

Им не пришлось долго искать Рыжего Джима. Он сидел рядом с этой скалой, упершись ногами в камень известняка, вросший в землю, откинувшись спиной на скалу. Лицо его осунулось и было пепельно-серым, взгляд казался безумным. Ничего в нем не осталось от былой самоуверенности. Его охотничья рубашка была перепачкана кровью.

– Топ, – выдавил он слабым голосом, когда оба индейца остановились перед ним, – ничто и никто больше меня не удержит в этой поганой пещере. Где тебя так долго носило? И кого это ты привел? Никак Харри? Так вон кто так элегантно проткнул меня ножичком, будто свинью какую-то. Эх, парень, парень! Как же тебе повезло, что при мне не оказалось револьвера.

Джим попытался улыбнуться, но у него не получилось.

– Моему белому брату плохо? – встревожился Маттотаупа.

– Нет, Топ, твоему белому брату куда хуже, чем плохо. Отвези меня вниз, в блокгауз Беззубого Бена, иначе я окочурюсь здесь, а совсем не хочется. И откуда только взялся этот медведь, поганый призрак?

Даже Джим заметил, как испуганно вздрогнул Маттотаупа.

– К тебе явился медведь?

– Не явился; до этого дело не дошло! Но мне хватило и его рыка. Рана опять кровоточит. Мне не хватает воздуха. Топ, летом я пошел с тобой сюда. Теперь ты иди со мной. Отвези меня вниз немедленно! Харри, ты хотел меня убить в темноте, но теперь, глаза в глаза, ты должен стать мне другом, а я тебе. Это неизбежно.

Джиму было трудно говорить. Он еще раз попробовал улыбнуться, но получилась лишь ухмылка.

– Где ты находился, когда услышал рев медведя? – спросил Харка.

Джим пренебрежительно отмахнулся. Это означало, что он больше не может говорить. За него ответил Маттотаупа:

– Я постелил Джиму недалеко от входа.

Харка с сомнением посмотрел на отца, и Маттотаупа понял, о чем спрашивал его взгляд: разве можно было услышать рычание медведя в таких разных местах горы в течение такого короткого промежутка времени? Действительно ли то был колдовской рев – или Джим, несмотря на свое ранение, пытался еще раз в одиночку проникнуть глубже в пещеру? Маттотаупа не хотел расспрашивать, и эта загадка осталась для индейцев неразрешенной. Может, эта заколдованная медведица могла так быстро бегать, чтобы разогнать или предостеречь всех захватчиков сразу. На эту тему больше ничего не говорили. Маттотаупа решил исполнить волю Джима и перевезти его к блокгаузу.

Харка хотел помочь отцу перетаскать к коням все их вещи и припасы, но отец вернул его назад: Харка должен был оставаться у входа в пещеру при Джиме.

Когда Маттотаупа ушел, раненый белый закрыл глаза. Харка сел наискосок к нему, тоже прислонясь спиной к скале. И также закрыл глаза – почти, оставив лишь щелочки; со стороны он казался спящим.

Из пещеры доносилось отдаленное мягкое пение – звук бурлящей воды из глубины. С неба падали редкие крупные хлопья. На верхушках трех деревьев сидели вороны и перекрикивались друг с другом. Белка в прыжке с ветки на ветку стряхнула снег.

Джим открыл глаза и взглянул на Харку. Он тут же снова закрыл их; но одного-единственного взгляда юному индейцу было достаточно. Он увидел в нем ненависть, неутолимую, кровожадную, убийственную ненависть.

Харка не шелохнулся, и, хотя он смертельно устал, он не мог позволить себе заснуть до возвращения отца. Вместе со шкурами и провиантом Маттотаупа вынес из пещеры и бобровую куртку Харки, его лук и револьвер. Юноша скользнул в куртку и закрепил на себе оружие.

– Выедем, как только стемнеет, – сказал Маттотаупа Джиму.

Белый уже снова открыл глаза, но взгляд его был опущен. Индейцу он ответил слабым кивком.

– Я пока постерегу коней, – продолжал Маттотаупа. – Нам не хватало только гоняться за ними, если они убегут.

– Отпусти меня к коням, – попросился Харка.

– Ты устал и можешь заснуть.

– Отпусти меня стеречь коней, отец.

Маттотаупа удивился его необычной настойчивости. Опытным взглядом он видел полное изнеможение мальчика; он знал, что в таком состоянии Харка может заснуть и на посту. Но истинной причины, почему Харка не хочет остаться наедине с Джимом и спать с полным на то правом, Маттотаупа не мог себе представить. Харка и сам знал, что непременно заснет, потому и не желал оставаться с Джимом. Даже на час он не хотел оказаться беззащитным во власти этого человека, пусть и раненого. Поскольку отец не ответил ему определенным отказом, Харка молчком прихватил с собой, помимо расписного легкого одеяла, еще одну шкуру из запасов Маттотаупы, спустился с помощью отца на лассо со скалы и побежал по склону вниз к поляне, где стояли рядом два мустанга. Пастись они уже перестали.

Харка нашел себе укромное местечко, завернулся в одеяло и сразу заснул. Это было в первый и в последний раз в его жизни, чтобы он заснул в дозоре. Но он не видел для себя другого выхода.

Когда стемнело и над заснеженной землей зажглись звезды, Маттотаупа спустился от пещеры в лес, чтобы забрать коней и Харку. Он ожидал застать мальчика спящим и не намеревался проронить на этот счет ни слова. Он собирался просто его разбудить. Сам факт, что его застали спящим на посту, задел бы Харку и без всяких слов. Маттотаупа знал честолюбие своего сына. Одаренному отличными физическими и умственными данными и хорошо воспитанному Харке не составляло труда играть среди ровесников первую роль и даже опережать старших. Отец поощрял его честолюбие и опоздал снова его окоротить. Из-за несоответствия между выдающимися личными качествами и тем презрением, которое доставалось безродному, честолюбие Харки зашло еще дальше, и как раз этому-то Маттотаупа приписал желание Харки отправиться в дозор. Но когда отец пришел на поляну, Харка не спал, а сидел на шкурах и стерег лошадей. Мустанги ведь почуяли приближение Маттотаупы и вовремя разбудили спящего.

Общими силами индейцы спустили Джима со скалы на своих лассо, завернув его в одеяло. Маттотаупа отнес его к мустангам и погрузил на своего коня, которого потом повел в поводу. Харку он выслал на его Чалом вперед на разведку.

Все трое вышли из леса незамеченными в прерию, где использовали для прикрытия холмы и низины. Скрыть свои следы они теперь уже не могли. Кони оставляли их в снегу. Белый покров был не очень толстым, а поскольку в последние дни свежих снегопадов не было, поверхность затвердела в ледяную корку. Пешего индейца эта корка могла бы выдержать, но конские копыта проваливались насквозь.

Харка, объезжая разведкой окрестности на своем Чалом, овеваемый ночными зимними ветрами, внимательно осматривался. Но мысли его вновь и вновь возвращались к таинственному реву, который слышали как он с отцом, так и Джим – совсем в другом месте. Припасы и постель, с которой тяжело раненный Джим от испуга уполз, Маттотаупа позднее нашел целыми и невредимыми, иначе бы сказал что-нибудь. Харка продолжал размышлять. А где же находились все эти вещи предыдущей ночью, когда он проник в эту пещеру? По эту сторону от водопада их не было. Иначе бы он их заметил, и это бы его вовремя насторожило. Значит, Маттотаупа и Джим размещали свое логово по ту сторону воды. И только когда Джим был ранен, Маттотаупа перенес одеяла и провиант к выходу. Это казалось ясным. Но почему Джим в ту ночь, когда столкнулся с Харкой, не имел при себе револьвера? Ведь для белых револьвер – оружие, с которым они никогда не расстаются. Если Джим отдалился от лагеря, не взяв с собой револьвер, он замышлял что-то такое, в чем револьвер был бы ему помехой. Этот вопрос оставался открытым и вызывал в Харке снова и снова неопределенное подозрение.

Джим никак не мог знать, что Маттотаупа и Харка были внутри горы и тоже слышали устрашающее рычание. Об этом отец и сын условились. Тот ужас, какой Харка испытал внутри горы, когда раздался этот могучий и враждебный рев, уже немного утих в воспоминаниях юного индейца, превратившись в благоговение перед силой, хранившей тайну горы и нагнавшей страху даже на Джима. Древняя легенда о Большой Медведице издавна была знакома Харке по рассказам Унчиды и шамана племени. Но теперь она превратилась для него в реальность. Он был не только сын Маттотаупы. Он чувствовал себя еще и сыном Большой Медведицы и был перед ней в долгу.

При всех этих мыслях и чувствах Харка не забывал и про свою службу разведчика. Ему нетрудно было нести ее, потому что вся местность была ему знакома с детства – еще с тех времен, когда стойбище рода Медведицы стояло на южном склоне Черных холмов. Те возвышенности и неровности земли, которые Харка использовал теперь для укрытия и с гребней которых озирал окрестности, когда-то были горками, где мальчики катались на санках; полозьями для этих санок служили ребра бизонов. Всю эту прерию Харка, будучи предводителем мальчишеской ватаги Молодых Собак, со своими товарищами исходил в поисках следов дичи вдоль и поперек, надев на мокасины снегоступы, чтобы не проваливаться. Каждая впадина, каждый холмик, каждый поток, темной лентой скользящий вдаль среди заснеженных берегов, будили в нем воспоминания. О том, что Харка помнил, он никогда не говорил с отцом. Далеко в городах белых людей и далеко на севере у сиксиков он вспоминал о своем давнем детстве лишь в сокровенной глубине души. Но сейчас, когда он снова видел все, что было свидетелем его детства, его гордого и радостного возрастания, когда зимняя ночь стояла одиноко и тихо, а сам он был с этой прерией один на один, – тут он мог перенести мысль о своем изгнании и отверженности лишь потому, что все его молодое существо не допускало даже предположения, что это его окончательная судьба. Он не собирался прекращать борьбу, он, сын Большой Медведицы, равный своим товарищам по племени.