Ужин с придворными с первой же минуты показался Майе одной из наиболее тягостных императорских обязанностей. Ченело и Сетерис в свое время уделили большое внимание поведению за столом, и Майе не приходилось задумываться и вспоминать правила этикета. В этом ему повезло. Но одну вещь его наставники все-таки упустили. Это было искусство вести светскую беседу. При жизни матери Майя был слишком мал, а Сетерису и в голову не пришло бы преподавать Майе нечто подобное. Слева от Майи сидела его сводная сестра Немри’ан, справа – лорд Дешехар, Свидетель от Парламента, и Майя понятия не имел, о чем с ними говорить.

Немри’ан, видимо, сама не желала с ним общаться: даже не извинившись, она отвернулась к своему соседу, пожилому, но сохранившему остроту ума Свидетелю от Верховного Суда, и до конца ужина разговаривала исключительно с ним. Дешехар оказался более воспитанным, а может быть, более ясно представлял себе, какая опасность может угрожать придворному, пренебрегшему беседой с императором. Он предпринял несколько попыток завести разговор. У него хватило такта не касаться политики, и он выбрал в качестве темы литературу. Поскольку Сетерис запрещал Майе читать книги большинства современных и классических авторов, а библиотека Эдономи едва ли была достойна этого названия, усилия Дешехара пропали втуне. Майя уже в который раз почувствовал себя жалким невеждой. Он с огромным облегчением поднялся из-за стола и с еще большим облегчением обнаружил, что его ждет Нуревис. Молодой придворный любезно улыбнулся и немедленно начал болтать, избавив Майю от необходимости поддерживать разговор.

На первый взгляд, Нуревис не сказал ничего особенного, но на самом деле снабдил Майю большим количеством информации. Майя не мог понять, намеренно это было сделано или нет. Он узнал об Оперном театре Джа’о:

– Вам наверняка известно, что это старейший театр в Эльфийских Землях, все заслуживающие внимания композиторы стремятся представить свои новые произведения именно там.

А потом Нуревис завел речь о певице, которая должна была выступать вечером, и, забыв о своем собеседнике, принялся многословно восхвалять ее талант.

Ее звали Неда’о Вечин. Она была самой молодой певицей за всю историю Оперы Джа’о, исполнявшей партии сопрано, и обладала удивительным, необыкновенным голосом – некоторые даже называли его божественным. Хотя ее семья не принадлежала к высшим слоям общества, Нуревис утверждал, что она красива и умна, а ее манеры и речь безукоризненны.

– Поверьте нашим словам, ваша светлость, вы никогда не встречали такой замечательной женщины, – сказал сын канцлера, и Майя не стал разочаровывать его, объясняя, как мало на самом деле значит этот комплимент.

Апартаменты Чавара, конечно, не могли сравниться с Алкетмеретом ни по размерам, ни по роскоши отделки, но комнаты были обставлены богато и со вкусом. По мнению Майи, много лет прожившего в бедности в Исваро’э и Эдономи, интерьер свидетельствовал о финансовом благополучии лорд-канцлера. Хозяева не бросали денег на ветер, но явно не были стеснены в средствах. Вопрос о происхождении богатства дома Чавада показался Майе не совсем праздным, и он сказал себе, что нужно будет расспросить об этом Ксевета. Получает ли лорд-канцлер жалование? Очередной вопрос в его бесконечном списке.

В салоне уже толпились гости в ярких нарядах. Период официального придворного траура закончился после поминок. Черное продолжали носить лишь ближайшие родственники Варенечибеля. Сам Майя, разрываясь между желанием быть вежливым и отвращением ко лжи, надел белые императорские одежды, но выбрал строгие украшения с темными камнями.

Он не сомневался, что задел чувства своих родных, не притворяясь убитым горем. Но лгать значило унизить самого себя и оскорбить умерших, к которым он не чувствовал любви. Оскорбить мать, по которой он не носил траура после похорон, потому что Сетерис счел это неуместным. И все же, несмотря на эти здравые рассуждения, Майе было не по себе: он видел, что придворные осуждают его.

Нуревис ловко расчистил в толпе проход, и Майя с телохранителями прошел к креслу, предназначенному для императора. Кресло стояло на большом расстоянии от аккуратных рядов обычных стульев, и его окружал участок сверкающего паркета, напоминавший крепостной ров. Это смутило Майю. Даже здесь, на частном приеме, он вынужден был вести себя как император. «А ты предпочел бы сейчас томиться в башне?» – спросил он себя и приободрился, заметив, что по-прежнему может смеяться над собой и своими воображаемыми несчастьями.

Появление императора послужило знаком к началу концерта. Придворные расселись по местам, и певица, которая в это время беседовала с группой мужчин в дальней части зала, покинула поклонников и направилась к импровизированной сцене – пространству между двумя высокими напольными светильниками. Майя изумленно замер в своем кресле и забыл обо всем на свете.

Неда’о Вечин была не просто красива. Невысокая, хрупкая, с удивительными бледно-зелеными, как нефрит, глазами, она была совершенна. У нее были идеальные черты лица и нежная белая кожа. Она была одета просто, но элегантно – в платье-тюльпан темно-розового цвета с длинным шлейфом. Белоснежные волосы были уложены в высокую прическу, которую поддерживали черепаховые гребни и розовые ленты. Украшений не было, если не считать рядов крошечных серег в виде золотых колец с бусинками. Но даже если бы ее платье, волосы, шея и руки были усыпаны рубинами, она не произвела бы на Майю более сильного впечатления.

Он решил, что она на три или четыре года старше него, и поразился ее спокойствию и уверенности в себе. Ей не нужно было прилагать усилий для того, чтобы привлечь к себе взгляды всех собравшихся. Она улыбнулась зрителям и безо всяких предисловий начала петь.

У нее был сильный, чистый голос. Майе он действительно показался божественным. Когда-то, в Эдономи, ему нравилось пение одной из дочек кухарки; но теперь, услышав мин Вечин, он понял разницу между А’ано, приятным голоском напевающей старинные баллады, и настоящей артисткой. У него мурашки бежали по телу, он боялся дышать, боялся разрушить чары, красоту, создаваемую певицей.

Майя не знал арий, которые она исполняла, никогда не слышал названий опер. Но это не имело значения; он слушал мин Вечин, и ему казалось, что он парит над землей, что ее голос уносит его в неведомые чудесные края. Когда она замолчала, он не сразу смог собраться с мыслями и лишь через несколько секунд осознал, что от него чего-то ждут. Придворные молчали, настороженно подняв уши, мин Вечин вглядывалась в его лицо радостным, полным надежды взглядом, но через несколько секунд он заметил на ее лице признаки растущего страха.

– Аплодируйте, ваша светлость, – быстро прошептал Телимедж, и Майя, испытывая одновременно облегчение и смущение, принялся восторженно аплодировать. Придворные немедленно последовали его примеру, а мин Вечин сначала сделала глубокий реверанс императору, а потом поклонилась гостям.

Ему пришлось подняться, чтобы освободить остальных от ограничений, налагаемых этикетом. Эльфы начали собираться в небольшие группы, продолжив прерванные разговоры, а Майя по-прежнему топтался у своего кресла. Теперь истории об императорах, которые переодевались в обычную одежду, чтобы побродить по городу среди простых смертных, стали ему гораздо ближе и понятнее, чем в убогой спальне Эдономи. Он рассматривал придворных, которые с энтузиазмом обсуждали и анализировали выступление мин Вечин, и больше всего на свете ему хотелось подойти к одной из компаний и присоединиться к разговору.

Ему от всей души хотелось, чтобы отец в свое время счел нужным воспитывать его при дворе или хотя бы в каком-нибудь провинциальном городе. Там он смог бы, по крайней мере, научиться вести себя в обществе и не стоял бы сейчас в одиночестве, подавленный сознанием собственного ничтожества и неспособности поддержать простейшую светскую беседу.

«Мне следует уйти», – подумал он и собрался дать знак ноэчарей, но в этот момент заметил Нуревиса. Сын канцлера решительно пробирался сквозь толпу по направлению к императору, а за ним грациозно, словно лань, следовала мин Вечин.

Из вежливости она остановилась на некотором расстоянии от Майи, а Нуревис приблизился к императору.

– Ваша светлость, – негромко сказал он, – мин Вечин очень просила нас представить ее вам. Вы позволите?..

Майя, не веря своим ушам, несколько секунд переводил взгляд с Нуревиса на девушку.

– Представить… представить нам?

– Вы император, – с улыбкой напомнил ему Нуревис.

– Да. Да, конечно… то есть, мы будем чрезвычайно рады познакомиться с мин Вечин.

Его лицо пылало.

– Замечательно! – воскликнул Нуревис, любезно сделав вид, что не заметил смущения императора. Он кивнул певице, и та подошла и присела в глубоком реверансе.

– Ваша светлость, – поприветствовала она Майю. Ее голос при разговоре был таким же прекрасным и чистым, как и пение.

Майя совершенно растерялся. Вблизи она была ослепительна. Он почувствовал запах ее духов, нежный, слегка пряный. Майя никогда прежде не слышал такого чарующего аромата. Сердце стучало, как молот.

– Очень приятно с вами познакомиться, мин Вечин. – Не зная, что еще сказать, он добавил: – У вас красивый голос.

– Благодарим вас, ваша светлость, – ответила она.

Майя разозлился на себя. Правильно Сетерис называл его гоблинским пугалом. К собственному ужасу, он услышал, как продолжает говорить:

– Нам очень мало известно об опере, но мы в восторге от вашего пения.

– Вы так любезны, ваша светлость, – ответила певица. Она вела себя безукоризненно вежливо, но Майя чувствовал, что она разочарована его общими словами.

– Нет, я… – Он спохватился и, тщательно подбирая слова, добавил: – Мы имели в виду, что не можем судить о вашем голосе как знаток; мы можем лишь сказать, что искренне восхищены.

По крайней мере, его оговорка привлекла ее внимание. Ее удивительные зеленые глаза, слегка подкрашенные темными тенями, внимательно изучали его. Майя чувствовал на себе взгляды придворных, которые следили за ними, не прекращая светской болтовни.

Потом Неда’о Вечин улыбнулась, и Майя обнаружил, что остальной мир перестал для него существовать.

– Похвала вашей светлости дорога нам более дифирамбов музыкальных критиков, потому что она абсолютно искренна.

Она говорила с легким акцентом, незнакомым Майе, и едва заметно шепелявила. Но это не портило ее прекрасного голоса. Вслушиваясь в него, Майя представлял себе сверкающую стеклянную вазу, изготовленную искусным стеклодувом. Майя вдруг понял, что снова отвлекся, и поспешно спросил:

– Давно ли вы служите в Оперном театре Джа’о?

Он понимал, что задал ужасно банальный вопрос, однако мин Вечин простила ему и это.

– С шестнадцати лет, – ответила она. – Мы мечтали петь с раннего детства, но дирекция не принимает несовершеннолетних учеников. До шестнадцати мы пели в Детском Хоре.

– А какое отношение дирекция оперного театра имеет к детскому хору?

Она рассмеялась, и Майя понял, что снова обнаружил свое невежество. Но девушка улыбалась не насмешливо, а сочувственно.

– Мы видим, что вы действительно незнакомы с театральным миром, ваша светлость. Во многих крупных оперных театрах есть детский хор. Когда нам было одиннадцать, мы исполняли партию древесной лягушки в опере «Сон императрицы Кориверо». А потом, конечно, существуют еще Мичен-оперы.

– Как вы сказали?

– Маленькие оперы, – с удивлением пояснила она.

Он все равно не понимал, о чем речь.

– Разве ваша светлость в детстве не посещали детские спектакли?

– Нет, – ответил он и едва не принялся рассказывать ей, что именно ответил бы Сетерис на подобное предложение. Но вовремя сдержался и лишь добавил: – Мы провели детство и юность вдали от городов, в сельской местности.

На долю секунды во взгляде девушки промелькнул ужас, но она тут же взяла себя в руки.

– Мы надеемся, что ваш первый опыт побудит вас искать возможностей слушать оперу.

– Конечно, – пробормотал Майя. Откуда-то сбоку вынырнул Нуревис и шепнул, что кое-кто еще желает быть представленным императору.

Мин Вечин сделала реверанс, ослепительно улыбнулась и отошла.

Майя, забывшись, смотрел ей вслед.

Лишь ценой гигантских усилий ему удалось сосредоточиться и сказать несколько вежливых фраз придворному, которого представил Нуревис. И следующему придворному. И еще одному. Каждый хотел, чтобы император обратил на него внимание и запомнил его. Майя мог лишь улыбаться и повторять заученные фразы «Благодарим вас» или «Нам очень приятно познакомиться с вами». Запомнить все имена и лица было невозможно. Он почти сразу отказался от попыток вникнуть в запутанные родственные связи между представителями различных аристократических домов. Майя встрепенулся лишь после того, как Нуревис доложил:

– Ваша светлость, осмин Лоран Дученин.

Несмотря на усталость и обилие новых впечатлений, Майя узнал это имя и вспомнил характеристику, данную Ксеветом племяннице лорд-канцлера: блестящая амбициозная аристократка, соперница Ксору. Девушка, которая хочет стать императрицей. Он поморгал и заставил себя сосредоточить взгляд на женской фигуре в зеленом шелковом платье.

Когда молодая женщина сделала реверанс и выпрямилась, он увидел, что она выше Ксору, но такая же изящная и стройная. Глаза у нее были зелеными, как у мин Вечин, но более темного оттенка; украшения с хризолитами выгодно подчеркивали их цвет. Она улыбнулась императору и заговорила:

– Мы надеемся, что вашей светлости понравился концерт.

– Очень понравился, – подтвердил Майя.

Повисла пауза. Он знал, что надо что-то сказать, но понятия не имел, что именно. На безупречно гладком лбу осмин Дученин появилась едва заметная морщинка. В следующее мгновение аристократка любезно улыбнулась и сказала:

– Насколько мы понимаем, вы совсем недавно прибыли в столицу, ваша светлость. Должно быть, вы находите здешнюю жизнь и обычаи сложными и запутанными.

– Да, – согласился Майя. – Это часто сбивает нас с толку.

Осмин Дученин засмеялась, словно он сказал нечто в высшей степени остроумное. У нее был мелодичный смех, напоминавший звон колокольчика. Потом она начала рассказывать историю о каком-то своем знакомом или родственнике (Майя так и не понял, кем именно он ей приходился). Этот господин опоздал на званый обед на три с половиной часа, потому что пошел через незнакомую часть дворца, чтобы сэкономить время, и в итоге заблудился.

– В конце концов, ему пришлось обратиться за помощью к чистильщику обуви! – закончила она и снова рассмеялась.

К счастью, появление Нуревиса избавило Майю от необходимости придумывать подходящий ответ или, хуже того, рассказывать какой-нибудь занимательный анекдот. На этот раз сын канцлера протянул императору бокал метеглина и предложил познакомиться с его друзьями. Майя не запомнил ни одного имени, поскольку его память была уже перегружена информацией, словно баржа, идущая ко дну. Все они казались ему одинаковыми – высокие молодые эльфы с узкими лицами и очень светлыми глазами: голубыми, зелеными, серыми. У них были прекрасные, но до странности пустые лица – лица юношей, которые никогда не испытывали ни одиночества, ни страха, ни горя. Они повторяли все те же банальности по поводу пения мин Вечин, которые уже успели надоесть Майе, но он старался отвечать как можно любезнее.

Минут через пятнадцать возникла неловкая пауза, никто не знал, что сказать. Один из молодых аристократов храбро бросился на выручку:

– Ваша светлость, вы не интересуетесь охотой? Император, ваш покойный отец, был замечательным наездником.

– Да как же его светлость мог бы увлекаться верховой ездой, болван? – по-дружески заметил кто-то и тем самым спас Майю, который не знал, что ответить, и заподозрил, что вопрос об охоте имеет некий скрытый смысл. – Эдономи находится в центре западных болот. Там охотятся разве что на куропаток! Или на гусей? Во всяком случае, на птиц.

– А помните, – вступил в разговор третий придворный, – как Корвис Пашавар вспугнул целую стаю фазанов?

– Он тогда скакал на своей гнедой кобыле с вогнутой мордой, верно? – сказал первый аристократ. – На той самой, которая укусила Соличеля три года назад перед началом Кайренской Охоты.

– Да все уже забыто, – усмехнулся третий придворный. – Во всяком случае, Пашавар предупреждал его насчет лошади.

– У гнедой кобылы Пашавара на редкость отвратительный нрав, – подхватил кто-то.

Через несколько минут друзья Нуревиса, забыв об императоре, уже спорили о достоинствах и недостатках гнедой кобылы Корвиса Пашавара и делились историями о своих лошадях, о лошадях приятелей и о лошадях, о которых рассказывали им отцы. Майя стоял и слушал. Он никогда не любил метеглин, но выпил бокал до дна и решил, что это невысокая цена за вступление в высшее общество.