На корабле, по рассказам Люсии, она много всего узнала о Фрэнке Стаффорде. Конечно, он был совершенно потрясен, когда увидел, что после отплытия лоцмана она стоит на палубе и улыбается ему. Но его нескрываемая радость теперь смешалась с неожиданной озабоченностью. «Дорогая моя, если ты меня так любишь, почему ты не взяла с собою мать, чтобы жить вместе с ней до свадьбы? Мы никак не можем пожениться здесь, на корабле. Это незаконно и разрешается только в исключительных случаях. Так поступать неправильно. Нам потом придется всю жизнь объяснять знакомым в Канаде, да и не только в Канаде, почему так произошло… Я не хочу, чтобы над головой моей жены все время висела эта история». – «Но я думала, что ты меня так сильно любишь…» – сказала Люсия.

«Конечно, конечно. Но именно поэтому я все это и говорю. Я люблю тебя, но разве ты не видишь, дорогая, что как раз по этой причине я хочу, чтобы наше будущее было безупречным. Я, конечно, простил тебе твое прошлое и никогда о нем не вспомню. Но с сегодняшнего дня все должно быть открыто и как подобает».

Эта новая черта в характере Фрэнка, по словам Люсии, поразила ее – и, надо сказать, неприятно поразила. На корабле в нем проявилось непривычное для нее бескомпромиссное уважение к условностям – Люсия призналась, что этой стороны его характера она раньше не замечала. Не имея к ней претензий по поводу того, что ему уже было известно, его единственной заботой, как она, по ее словам, с тревогой обнаружила, было соблюдение всех общепринятых догм. С этого дня они должны вести себя только так – поступать правильно, ходить, куда следует, делать, что ожидается, угождая всем, следуя обычаю, – и никак иначе. День за днем, пока они плыли, Люсии казалось, что под воздействием английских пассажиров, стюардов и еды Фрэнк меняется все больше и больше. Хотя он был все так же предан и искренне влюблен, пусть и несколько идеалистично, формальная сторона дела брала верх. Канада! Монреаль! Семейство тех и семейство этих – леди такая-то и лорд такой-то! И это притом, что Люсия, в общем, презирает условности! Однако, рассказывала мне Люсия, хотя она чувствовала, что ей будет трудно и придется снова начать учиться и, более того, соответствовать, если станет возможно, этой новой особенности его характера, Фрэнк оставался для нее таким же желанным, как прежде. Только вот на борту пассажиров было немного, но Фрэнк, верный себе, выбрал для нее каюту на другой палубе, рядышком с каютой корабельной медицинской сестры, чьему попечению он и вверил Люсию. Что еще хуже, он изо всех сил старался обеспечить ей достойное положение «невесты, путешествующей под присмотром бывшей медицинской сестры своей матери» – святая ложь, за которую пришлось заплатить кругленькой суммой. Но и это еще не все. Он шел на всяческие ухищрения, лишь бы никто не увидел их на палубе вдвоем слишком поздно. Он никогда не входил в ее каюту и не позволял ей входить в его – предосторожность, по словам Люсии, несмотря на всю любовь, раздражавшая ее невероятно. Зачем это было нужно? Разве они уже не стали друг для друга всем на свете?

Впрочем, день они все-таки проводили вместе. Постоянно и, как она заметила, с чрезмерным обожанием он говорил об их будущем, о том, какой удивительной женщиной он ее сделает, и о положении, которое она займет. Хотя, подчеркнула Люсия, ей всегда казалось, что у нее и так уже есть положение. Тем не менее, стараясь быть как можно более нежной и покладистой, она слушала его со счастливым лицом и восторгалась, какой удивительной переменой станет для нее их совместная жизнь. Ночью, однако, она не могла не задумываться о нем как о муже. Она, конечно, выйдет за него, но, может, лучше сразу сказать, что ей никогда не удастся существенно измениться; что на самом деле она не считает себя капризным ребенком, которому предстоит исправиться, что она есть и всегда была не кем иным, как человеком с положением в обществе, но свободным. И хотя она вполне готова с радостью ждать его, а потом даже, может, постарается приблизиться к его идеалам, все же она не могла не чувствовать, что сейчас они попусту тратят такие поразительно прекрасные ночи в океане. Но потом она решила, что нет, пока не скажет. Слишком было очевидно, что он испытал шок, увидев ее на корабле среди тех, с кем им, возможно, придется общаться позже, да и в любом случае ему просто надо дать время, чтобы ее узнать, как и ей, возможно, требуется время, чтобы лучше понять его и нечаянно не причинить ему боль. Так что никакой связи здесь, на корабле, и никаких разговоров на эту тему. Наоборот, надо уступить, потому что, как сказала Люсия, больше всего на свете ей не нравится обижать людей. Ее слабость состояла как раз в склонности притворяться перед другими людьми, что она такая, какой они хотят ее видеть, хотя на самом деле она совсем другая, – в случае, если ей эти люди симпатичны. Сейчас же речь шла о человеке – предполагаемом муже, – каждым своим словом приводившем ее в невероятный восторг. Ну конечно, все таланты и опыт Люсии должны были помочь ей его ублаготворить.

Еще одна, скажем так, кругленькая сумма – и профессиональная медицинская сестра отправилась с ними в Монреаль. Когда они прибыли на место, Фрэнк отвез Люсию к своей тетушке, жившей в милом домике на полдороге к горе Мон-Руаяль. Люсии следовало прожить там приличествующее положению время, месяц-полтора, или до того момента, когда будет объявлено о свадьбе и закончатся к ней приготовления. Поскольку все в Монреале сразу же понравилось Люсии, она была рада там жить, пусть и на таких условиях. Кое-где на земле все еще лежал снег, хотя на березах набухли почки – точь-в-точь как в России. Тетушка была милая, правда, пожалуй, слишком энергичная старая дева, каждое утро совершавшая двухчасовые прогулки верхом. Она брала с собой Люсию, хотя не одобряла, что та сидит в седле по-мужски. Постепенно, однако, – по крайней мере, по словам Люсии – ей удалось расположить к себе тетушку своим искусством верховой езды, а также умением беседовать в обществе о литературе. Поскольку тетушка состояла членом литературного клуба и всегда стремилась занимать в нем достойное место, она быстро провела в его члены и Люсию, так что между ними воцарилось полное взаимопонимание. Мечтавший больше всего на свете, чтобы Люсия произвела приятное впечатление, Фрэнк был счастлив такому повороту событий и по этой причине решил отложить свадьбу на более позднее время. «Ведь, милая моя жена, – заявил он, – чем дольше ты живешь с моей тетушкой и знакомишься с ее окружением, тем приятнее нам будет после свадьбы. Люди, которые обычно не желают иметь дела с посторонними, уже начали тебя принимать. А должен тебе сказать, монреальское общество ужасно консервативно».

«Я переживу Монреаль, если ты не будешь слишком консервативным, – ответила на это Люсия, правда довольно тихо. – Но, раз уж мне надо еще пожить у тетушки, я бы организовала себе небольшую мастерскую, где могла бы снова начать работать, хотя бы несколько часов каждый день». Это предложение, как объяснила мне Люсия, имело эффект маленькой ручной гранаты, которую следовало перехватить, пока не случилась катастрофа.

«Дорогая моя! Мастерскую! Ради бога, пойми, что здесь не Париж!»

И с этого момента, как рассказывала Люсия, она начала опасаться, что у них имеются непреодолимые различия, которые неминуемо должны привести… к чему?

И все же, как она добавила, случались моменты, когда чувства брали верх над принятыми в их положении требованиями. Однажды он пригласил ее в маленький ресторанчик во французском квартале, где они наслаждались прекрасными винами и салатами, и после этого она почувствовала себя значительно лучше, – правда, такие походы хорошо было бы устраивать два или три раза в неделю в качестве компенсации за более официальные ужины и игру в бридж, которых невозможно было избежать. Во французском квартале, по словам Люсии, они смогли по-настоящему поговорить, а за бокалом вина их захлестнуло теплой волной счастья. Всего-то четыре недели, всего-то три недели – и они снова будут принадлежать друг другу. Люсия присмотрела квартиру во французском квартале с одной большой комнатой для мастерской, но когда сообщила об этом Фрэнку!.. Ну ладно мастерская как часть городской квартиры, но управляющий банком должен жить только в английской части города, где есть по крайней мере пять домов на выбор и в каждом по мастерской. Что касается мебели, то все на твое усмотрение, дорогая! Давай купим двуспальную кровать, как в Париже. (Ах, значит, он все-таки не забыл! О, если бы сегодня вечером… надо заказать еще одну бутылку вина.)

По дороге домой, рассказывала Люсия, я сделала так, что он, пусть только на несколько мгновений, потерял голову, однако, уходя, он опять извинялся за свое поведение! И в этот раз, как она объяснила, она была слишком усталая или слишком счастливая, а может, и то и другое и не стала выбирать подходящие слова. «Ах, не будь таким дураком!» – сказала она ему с чувством.

Следующим вечером Фрэнк не повел ее во французский ресторанчик – вместо этого они поспорили по поводу фразы, произнесенной ею накануне. Надо сказать, что впервые после Парижа Люсия говорила абсолютно искренне и пыталась объяснить свою точку зрения, которую не видела смысла менять. «Ради тебя я готова идти на уступки твоему так называемому монреальскому обществу, но в душе и когда мы одни, я останусь прежней. Я не стыжусь своего прошлого и никогда не перестану быть той девушкой, которую ты подцепил в публичной художественной галерее Парижа».

При этих словах все в нем содрогнулось, как от мучительной боли, и он прямо разбушевался. «Ну, тогда еще не поздно», – сказала Люсия. Она может сейчас же уплыть в Европу!

Но нет, нет! Вся его жизнь отныне будет посвящена ей и ее счастью. Прошлое – в прошлом и предано забвению. Она должна, должна начать новую жизнь с ним в другом настроении. Разве это невозможно? Он так сильно полюбил ее с первого дня знакомства, повторял он снова и снова, и сейчас она должна понимать: мужчина хочет, чтобы его любимая женщина была священной («Чтобы только он один мог ее развращать», – еле слышно с горечью проговорила Люсия, но, когда он спросил, что она сказала, Люсия не смогла это повторить).

Однако за две недели до назначенного дня свадьбы наступила развязка. Тетушка взяла Люсию с собой в клуб, потому что там предполагалась дискуссия о русской литературе. Фрэнк отправился на собрание директоров. Стоило выступающему подняться на кафедру, как Люсия почувствовала странное волнение. Он не был красив, но худощав и циничен и в чем-то напоминал ее попутчика до Дижона. Более того, говорил он блестяще, его английский был не очень хорош, но это не имело никакого значения. «Когда он произносил русские имена, – рассказывала Люсия, – у меня замирало сердце». После выступления их познакомили, и они сразу же перешли на русский. Конечно, никто их не понимал. «Как вам эта холодная страна, моя соотечественница? – спросил он. – Я не о климате – в России тоже не жарко, – а о здешних мужчинах и женщинах. Думаете, кто-нибудь из них понял, что я сегодня говорил о любви?»

Люсия ответила, что солидарна с его мнением. Им надо поговорить, – может, встретиться завтра за чашечкой чая, предложил он… Нет, к сожалению, в Монреале надо быть очень осторожной… Но ведь наверняка где-нибудь во французском квартале… Да, она знает хорошее место… Прекрасно, тогда завтра в четыре… Как здорово было говорить по-русски!

Люсию охватили переживания, но не из-за русского лектора. Она слишком любила Фрэнка физически, чтобы соблазн был серьезен, но благодаря русскому она явственно увидела, что здесь, в Монреале, она как рыба, выброшенная на берег. За все три месяца, проведенные вдали от Парижа, она впервые почувствовала, что кто-то ей по-настоящему симпатичен, и этот кто-то оказался иностранцем. Либо Фрэнку придется сильно измениться, чтобы она смогла выносить остальной Монреаль, либо им придется вернуться и жить в Париже.

Следующим вечером она предложила Фрэнку это последнее средство, но он лишь посмеялся. Какая чепуха! Париж! Женщина никогда не сможет понять, что карьера для мужчины имеет некоторое значение. Бедные милые создания… А карьера женщины?.. Ну конечно же, она может изображать художницу и завести мастерскую, но только в их квартире, однако ей совершенно ни к чему выделяться среди других жен только потому, что она умеет рисовать. И тогда, никак не ожидая последовавшей реакции, она рассказала Фрэнку, что пила чай с русским, просто пытаясь объяснить ему свою точку зрения. Впервые, рассказывала Люсия, Фрэнк полностью потерял самообладание и накинулся на нее с такими яростными оскорблениями, как будто она призналась, что ходила с русским в номера.

Итак, подытожила Люсия, был ли смысл все это тянуть, как она тянула с Даниэлло? «Тогда я ясно поняла, что наши отношения столь же безнадежны, только на этот раз по другой причине. Они могут закончиться лишь какой-нибудь ужасной трагедией, но не для меня, а для него. Теперь я знала или думала, что знала, что недостаточно люблю Фрэнка. Отсюда и постоянные размышления, а по сути, мучения. Все дурно складывается сейчас, а насколько хуже будет потом, особенно если начнется борьба с ее разнообразными этапами на глазах у всех при бракоразводном процессе!» Что ей следовало делать: выйти замуж и терпеть неприятности, пока ее физическое влечение не будет удовлетворено, или уйти сразу?

«В конце концов я решила – как легко догадаться, мне понадобилось на это время, – что я слишком люблю Фрэнка, чтобы выходить за него замуж только ради физической любви. Еще хуже, что, будучи в браке, он с его доселе непоколебимым консерватизмом тяжело примет то, что в конечном счете произойдет. Надо ли подвергать его такому испытанию? Кроме того, размышляла я, – (цитирую буквально), – есть ведь и иные способы удовлетворения моего желания. Это, конечно, мой первый настоящий опыт. Но должны же быть и другие».

Рассуждая таким образом, Люсия, по ее словам, еще раз попыталась заставить Фрэнка принять ее такой, какая она есть, со всеми ее слабостями, и тогда она осталась бы, смогла остаться. Но нет, характер, который он демонстрировал здесь, в Канаде, оказался слишком суровым. Он должен подчиняться обычаям и не отступать от условностей. Тогда она поняла, что выход у нее лишь один – бежать, как ради него, так и ради себя. Она попыталась объяснить ему это в письме, которое писала всю ночь до отъезда. Но время показало, что пользы оно не принесло.

Впрочем, когда Люсия покинула Канаду – а она действительно убежала, – на корабле у нее было много времени для сожалений, но и много времени и возможностей, чтобы забыться так, как, по ее словам, она предполагала. Но она не сделала ни того ни другого, однако гордилась, что приняла решение уехать. Все же, уехав, она так мучилась, что никакие другие чувства были невозможны. Никто ее по-настоящему не интересовал, померкли даже воспоминания о Даниэле. Все время, гуляя по палубе и глядя на серое море, она чувствовала то же самое, что почти десять лет назад, когда смотрела вниз, во двор, после смерти отца. Ей слышался звон разбитого стекла. Что-то было потеряно. Любовь, не только ценная сама по себе, но, возможно, сделавшая бы ее жизнь совсем другой, если бы ей удалось ее сохранить.

Что касается будущего, как в тот час решила Люсия, она не собиралась впадать в сентиментальность. Безусловно, она не вернется к Даниэлю. Но не будет и ждать еще три года, чтобы ее кто-нибудь совратил. В швейцарскую школу она больше не поедет, как не поедет и в Россию. (Смешно, но эта мысль все еще приходила ей на ум.) Она решила, что вместо этого она серьезно займется работой в собственной мастерской и между делом поэкспериментирует, пока не найдет любовника, который, как она выразилась, заполнил бы собой легкомысленную часть ее натуры. Ясно, что искать истинной любви ей уже было слишком поздно. Лишь одна мысль ее не оставляла. Почему она не смогла любить Фрэнка? Почему? Ведь она подошла к этому так близко.

В это же время, рассказывала Люсия, она приняла еще одно решение – быть такой же жестокой к себе, какой она была по отношению к другим. Только формы, которые принимала эта жестокость, виделись мне странноватыми – самолечение от любви к Стаффорду посредством пресыщения другими – иными словами, Доусон и Цинара[13]. Поэтому из Шербура она послала Ольге телеграмму, сообщая о своем возвращении и прося ее в тот же вечер устроить ужин с двумя мужчинами за ее счет. А раз уж Ольга любит устраивать подобные развлечения и если выбранный для нее Ольгой мужчина подойдет, она сделает все, что требуется, чтобы забыть Фрэнка.

Получив телеграмму, Ольга, как рассказывала Люсия, встретила ее на вокзале, и они вместе поехали в старую гостиницу на левом берегу. «Я решила, – говорила она мне, – подождать и сообщить матери новость о своем возращении в более мягкой форме, а не сразу же нагрянув домой. По дороге мы с Ольгой с воодушевлением обсуждали ее нового возлюбленного и его милого приятеля-бельгийца, с которыми должны были встретиться вечером. Мне едва хватало времени переодеться, так как они собирались за нами зайти. Оказавшись в номере одна, я опустилась в кресло и огляделась. Низкий потолок придавал комнате уют. На каминной полке стояли две свечки, а над ней висело огромное зеркало. Две застекленные двери вели на небольшой балкон. Двуспальная кровать с желтой периной была очень французской. Если не считать милых гудков автомобилей, иногда доносившихся с бульвара, было тихо. Симпатичный номер, подумала я. Надеюсь, он тоже будет симпатичным, этот бельгиец».

Да, как уверяла меня Люсия, он оказался симпатичным, весьма, – и оценил художественный эффект двух свечей, отраженных в зеркале в окружающей темноте.

После этого Люсия начала экспериментировать с бо́льшим размахом. Они с Ольгой сравнивали полученные любовные записки и самих любовников, и Люсия удивительно легко вошла в эту новую жизнь. Мать была рада ее видеть и простила побег. Ей было очень приятно, что дочь вернулась, поэтому, как сказала Люсия, она не возражала против идеи мастерской при условии, что Люсия будет проводить выходные в Версале. Возможно, она была немного расстроена, что Люсия не вышла замуж за такого надежного мужа, но теперь, когда дочери исполнилось двадцать три и она имела право на собственные деньги, мать не могла проявлять особую строгость.

Однако забыть Фрэнка оказалось не так просто, как первоначально надеялась и воображала Люсия. Однажды она сказала мне, что, наверное, ее чувство все-таки было больше, чем просто физическое влечение. Как-то раз, рассказывала она, ей показалась, что он переходит Вандомскую площадь, и она чуть не упала в обморок от радости. Неужели он приехал за ней? Если бы только он мог ее простить, она стала бы его любовницей где угодно, где угодно! Она справлялась о нем в главных парижских отелях, неделю отказывалась встречаться с очередным любовником. Но вскоре после этого получила от Фрэнка из Монреаля длинное и печальное письмо, свидетельствовавшее, что он там и что тоже не смог ее забыть. Но без выражения надежды на новую встречу.

В связи со всем этим, как рассказывала мне позже Люсия, у нее возник почти болезненный интерес к тому, как на нее реагируют разные мужчины – с восхищением или как-то иначе, – и это притом, что ее романы с Даниэлем и Фрэнком были довольно удачны. Одной из причин такого интереса было то, что для Даниэля ее свежесть, молодость и, возможно, неискушенность были овеяны особым очарованием, тогда как Фрэнк, хотя, несомненно, любил ее и физически был очень силен, мог преспокойно ждать и ждать, как на корабле, так и в Канаде, исключительно из-за условностей. Но разве таков истинный влюбленный? И, вернувшись в Европу, Люсия размышляла над этим, правда, по ее словам, уделяя немало внимания случайным любовным романам. Ибо к этому моменту она заключила, что, наверное, никто уже не будет относиться к ней достаточно серьезно, во всяком случае, не станет вникать в тонкости ее характера, чего ей хотелось бы.

Поэтому ее романы были недолгими, а отсюда и опасность одиночества (эмоциональная и интеллектуальная) даже посреди чувственных бурь. В то же время, рассказывала она, у нее и в самом деле не было склонности к долгим отношениям, за исключением отношений с Фрэнком, который, по всей вероятности, не проявлял достаточного интереса к переписке. Однажды в этот период она снова встретилась с Карлосом, некогда желавшим ее с такой страстью, но теперь, пожаловалась она, он ограничился описанием своего последнего увлечения, из-за чего Люсия совсем пала духом. Потом у нее наметился другой роман – но этот господин, как и Карлос, говорил о посторонних вещах. «Хотя, – призналась она наивно, но, как мне показалось, героически искренне, – я была вполне готова вознаградить его за долгие месяцы ожидания, но он так и не дошел до главного».

Браво!

Любопытство и тлеющие угольки былой привязанности помогли ей выяснить, что Даниэль действительно покинул Париж, как и обещал. Он уехал в Берлин, но куда именно, никто не знал.

Только один Фрэнк не шел у нее из головы, однако он никак себя не проявлял. На какое-то время, рассказывала Люсия, она стала циничнее. Некоторые даже могли счесть ее жестокой. Но ее мысли и выводы менялись почти каждый день, словно ветер. Наконец – хотя она бывала в разных местах с разными воздыхателями, ненадолго увлеченными ею, но, несомненно, едва ли способными полюбить женщину, которая, в стиле Доусона, ослеплена чувством к другому, – однажды, по ее словам, хотя я в этом всегда сомневался, она задумалась о самоубийстве. Рассматривалась Сена или морской круиз, во время которого она могла бы ночью выпрыгнуть за борт. И в крайнем случае – таблетки, но никогда нож или пистолет, потому что любое телесное повреждение всегда казалось ей отвратительным. Однако, несмотря на все это, Люсия продолжала бездельничать и мечтать. Вообще, как она описывала себя в то время, ее сознание было более философически чистым, чем ее тело. Она никогда не требовала от мужчин верности и не притворялась, что сама будет им верна. Иногда, по ее словам, проходили недели между сменявшимися кавалерами или периодами, когда она их избегала. Затем лишняя бутылка вина или проведенная в раздумьях долгая ночь пробуждали необходимость развеяться, и она предавалась тем удовольствиям, которые были ей в тот момент доступны. Постепенно нарастало отчаяние. В конце концов она решила, что, будь она мудрее, она могла бы выйти замуж за Фрэнка и принять его позицию по отношению к монреальскому обществу и что, если он вдруг вернется, она так и сделает. Люсия думала, будто доказала себе, что перемены без сопутствующей поддержки, выраженной хотя бы единственной близостью, адекватной в эмоциональном и интеллектуальном плане, – мужской интеллектуальной и эмоциональной близостью, надо добавить, – никогда не смогут ее удовлетворить. И все плыла и плыла по течению.

Мне хотелось бы рассказать здесь, пусть только ради сюжета, если не по какой-то другой причине, что наконец в жизни Люсии наступила полностью устроившая ее dénouement[14]. Но мог бы я это написать? Увы, как не возникало сомнений в искренних чувствах ее любимого Фрэнка, так не возникало сомнений и в том, что он не сможет вернуться. Скажем иначе: однажды он все же вернулся, потому что, конечно, очень ее любил. Но, поняв, что она, как и раньше, не способна притворяться и до известной степени вновь настаивает на своих необычных требованиях, о которых я вам вкратце поведал, Фрэнк уехал. Нельзя сказать, что оба они не страдали. Страдали. Но ему не хватило смелости и широты взглядов, а может, и глупости, как многие подумали бы, чтобы не счесть ее просто эгоисткой. Иначе говоря, в Люсии не было достаточно любви и доброты, чтобы уступить. И в результате – окончательный разрыв, после которого каждый из них пошел своей дорогой. А потом, я не сомневаюсь, у обоих наступил мучительный период переживания случившегося несчастья.

Но здесь важно время. Время – великий целитель, огромное море, плещущие волны которого постепенно стирают все следы того, что было когда-то, – прошлые любови, страсти, надежды, даже мечты! Да, время. Поднимаю бокал за его власть. Но потом у Люсии случались другие романы, хотя она говорила, что всегда без любви – или, скорее, без настоящей, истинной любви или того неотступного, глубокого желания, которое в какие-то моменты так рьяно управляет всеми нами. И все же желание, и любовь, и страсть. И смутная, старая как мир мечта, что когда-нибудь, где-нибудь найдется кто-то, кто полюбит ее и кого она сможет полюбить настолько, чтобы не смотреть на других. Однако, когда я разговаривал с ней, прошло три года после описанных событий – мы оба оказались в Лондоне, – но такой человек так и не появился. И с уверенностью могу сказать, что очень быстро мне стало ясно – этот человек не я. Мы могли бы быть друзьями, и хорошими друзьями. Она, как видите, относилась ко мне с достаточной симпатией, чтобы понемногу открыться мне, и я верю всему тому, что записал с ее слов, – поистине глубокой и, на мой взгляд, очень печальной истории. Но не более. Потому что тем человеком я не был.

Однажды она мне сказала – это было до зимнего пожара в Лондоне, куда она переехала: «Знаете, я не понимаю, что со мной будет. Правда не понимаю. Я все еще молодая, привлекательная, наверное, к несчастью, слишком искушенная – бог его знает! – по крайней мере, достаточно искушенная, – но как-то не очень представляю, что мне делать с моей жизнью. Конечно, у меня есть друзья, родные и любовные связи. И не только это. Время вылечило некоторые мои травмы. Я даже научила себя не ждать многого от людей, в основном потому, что я не жду многого от себя, и потому, что когда-то мечтала, что столько всего получу от идеального мужчины, который когда-нибудь появится, но который, как мне также известно, на самом деле никогда не придет. Поэтому я бездельничаю и мечтаю. Недавно я вернулась в Париж, открыла мастерскую и, конечно, собираюсь рисовать, но пока меня там нет. Вы знаете, что я талантливая художница. Читаю в основном стихи и романы. Смотрю пьесы, развлекаю гостей, сама развлекаюсь. Иногда кто-нибудь появляется. И я думаю: «Хвала Аллаху, это он, он!» Но вскоре, как бывало и раньше, я понимаю, что стою на земле и этот «он» просто не существует. Я не сомневаюсь, что зло во мне. Это так. Я хочу слишком многого, но готова дать слишком мало. А обманутый мной уже не будет тем единственным. Мне нужна непреодолимая сила, которую я могла бы полюбить, – человек с мощью и темпераментом, перед которым я бы, возможно, смирилась. Но он так и не пришел, и боюсь, никогда не придет. Так что на днях мне придется поехать в Париж и начать работать.

А пока, поскольку у меня есть средства, связи в обществе и прочее, и прочее, я могу бездельничать и мечтать – развлекать себя мечтаниями. Но по большому счету как же мне скучно, томительно и одиноко! Боже, как скучно!»

Она закурила сигарету, подняла бокал с коктейлем, и во взгляде из-под опущенных ресниц я прочел все, что она говорила и чувствовала.