Обычно в четыре часа, как рассказывала Люсия, после последнего занятия в Школе изящных искусств, она брала такси и ехала к подножию Монмартра. Потом шла вверх по петляющей улочке до кабинета изобретателя. Даже если шел дождь, она не хотела, чтобы он знал, что она потратила шесть или семь франков на такси, потому что, как с самого начала выяснилось, он был очень беден, ее же положение было прямо противоположным, и она этого стыдилась. Надо сказать, что, по ее заверениям, она никогда еще не наблюдала бедность так близко, особенно в отношениях с человеком, ей явно небезразличным. Для нее было открытием, сопровождавшимся трепетной грустью, что такому выдающемуся человеку часто не удавалось поесть из-за того, что у него не оказывалось пяти франков. Короче говоря, он жил на небольшой, ненадежный доход вкупе с великими ожиданиями.

В общем, это уже был гораздо более серьезный опыт, чем увиденное хмурым ноябрьским днем, когда она пришла к нему впервые. Однако, вспоминая то, что она называла «брачным часом», Люсия, по ее словам, почувствовала лишь разочарование. Быть может, говорила она, так случилось, потому что ее уже, так сказать, совратили книги, искусство, Карлос, Ольгин отец, сошедший в Дижоне мужчина, даже нетребовательная нежность Анри и страсть к Агате. Как бы то ни было и какой бы молодой и неопытной ни была Люсия, не так много осталось у нее чувств для Даниэля Сарвасти. Конечно, гораздо меньше, чем он заслуживал. Правда и то, что, несмотря на вдохновение, по природе эстетическое, он был ужасно старый, усталый и отчаявшийся, однако, по словам Люсии, полный мучительных надежд на будущее. Изобретателю было лет пятьдесят пять, однако ему вполне можно было дать и шестьдесят во всем остальном, за исключением самоуверенности. Вера в свою творческую мощь и грядущий успех изобретений – вот единственное, что питало его огонь. Вера и – временами – болезненное чувство голода. Конечно, случалось, что он зарабатывал различные, и даже значительные, суммы, но как только у него в руках оказывались деньги, он вкладывал их в совершенствование дорогостоящих моделей, воплощение его идей. Пока лишь одна из них достигла стадии коммерческого производства. В связи с чем изобретатель-конкурент захотел купить у Сарвасти патент, чтобы усовершенствовать новый тип турбинного двигателя. Конкурент предложил ему партнерство в производстве этой машины. Но Сарвасти не мог пойти на обычный для делового человека компромисс. Для него партнерство было делом невозможным, и в конце концов он получил довольно приличную, как ему тогда показалось, сумму, которая позволила бы ему существовать в мире творчества, практического или непрактического, до конца его дней. Вскоре он купил этот старый дом, где поселился сам и обустроил верхний этаж под огромную мастерскую. Однако именно в ней ему в конце концов пришлось в основном жить, а что еще хуже – сдавать внаем остальные комнаты, потому что других источников дохода у него не было. Но, как он объяснял Люсии, ночь была единственным временем, когда колесики его ума вертелись бесперебойно. Только ночью он должен выпиливать свои деревяшки и стучать молотком. Из чего следовало, что жильцами у него могли быть лишь люди не менее странные, чем он сам, – те, кто работает по ночам: сторожа, профессиональные танцоры, торговцы наркотиками. Но периодически их ручеек тоже иссякал. Жильцы заезжали и съезжали без его ведома и, соответственно, без оплаты. Наконец, чтобы избавить его от суицидальных настроений, которые однажды, к удивлению неопытной в таких делах Люсии, завладели изобретателем, она сама с помощью Анри сняла в этом доме две комнаты, но Даниэль так ни о чем и не догадался, разве что теперь он смог пригласить Люсию на ужин и однажды даже сходил с ней в оперу!

Так получилось, что Люсия, избравшая Даниэля в качестве самого подходящего средства для получения нужного ей опыта, оказалась вовлеченной в тревожную по своей новизне и действительно опасную ситуацию. Ибо очень скоро, конечно, выяснилось, что романы Даниэля с женщинами – в основном дело прошлого. У него бывали девушки из quartier[10] и другие, заходившие его повеселить, когда он впадал в чрезмерное уныние, но их отношения не обязательно предполагали что-то большее, чем дружескую фривольность. А Люсия вызывала у него бурное и искреннее восхищение, которое, как ни странно, все никак не проходило, в связи с чем она оказалась важной участницей нового вида богемной драмы.

Но как отличалась эта жизнь от псевдохудожественной жизни молодых людей из Школы изящных искусств! Ведь здесь Люсия имела дело с мужчинами, которые не были преимущественно художниками. Это были рабочие разных специальностей, и каждый лелеял какую-нибудь мечту, однако из-за бедности не мог позволить себе творческое безделье. Да и сам Сарвасти, как часто говорила Люсия, никогда не имел душевного спокойствия, хотя все утро спал и почти весь день проводил с ней или с друзьями. Для него, передавала Люсия слова Даниэля, она со своей свежестью, красивыми нарядами и неувядающим любопытством была пришельцем из другого мира. А ей доставляло большое удовольствие представать перед ним именно такой – и хотя бы отчасти рассеивать гнетущие обязанности и ощущения приближающейся старости, которые его так удручали. «Я хотела стать для него ангелом света, – сказала она мне однажды. – И думаю, я им стала, хотя, возможно, была при этом неопытной, самолюбивой и эгоистичной».

Даниэль, по ее словам, получал почти хулиганское удовольствие, поражая ее всяческими историями, многие из которых были весьма натуралистичны, однако окутаны очарованием ее любимых арабских сказок. Он прожил такую насыщенную и разнообразную жизнь, слишком долгую и слишком разнообразную, чтобы описывать ее здесь, но полную множества реальных, воображаемых или приукрашенных приключений. От влюбленного Карлоса и других она до сих пор слышала о жизни только идеализированные подробности, рассказы же Сарвасти были другие – реалистичные. Но какой бы очаровательной она ни была, и я могу это подтвердить, и как бы ни притягивала она физически, он питал к ней, в общем, платонический интерес. Дело в том, конечно, что задолго до ее появления он физически износился. Стало быть, из личного опыта Люсия узнала о сексе очень мало и была разочарована. С другой стороны, в Сарвасти чувствовалась вековая умудренность, как говорила Люсия, следы греческого упадка, оставшиеся со времен двухтысячелетней давности в земле его родного Крита и открывавшие ей новый взгляд на мир. Ему нравилось, рассказывала она, раздевать и одевать ее, как будто она была ребенком, в то же время воображая, что они оба древние критяне на пиру. Они пили вино и ели дешевые маленькие пирожные, а потом давали волю своему буйному воображению. Иногда Даниэлю хотелось поиграть в любовь «по кругу», но, как ни странно, Люсия, при всем ее любопытстве и эмоциональной восприимчивости, не могла откликнуться на желание, которое не было слепым и непреднамеренным. Умом она готова была согласиться, но ее юная кровь оказывалась сильнее рассудка и восставала против всего, что имело иную температуру. Даниэль, как она объясняла, это чувствовал. Он ни в коем случае не был черствым человеком, и поэтому ему почти всегда было достаточно обожать ее юный ум и тело, с наслаждением впитывать ее голос и облик – все то, чего был лишен его иссохший дух.

Однако шла зима, и ситуация становилась все тяжелее, или, точнее, ее новизна поблекла, и, по словам Люсии, она начала понимать, что рано или поздно придется все прекратить. Их связь не могла привести к долгому и прочному союзу, и все же, признавалась Люсия, она не беспокоилась о том, чтобы возвести какую-нибудь защиту от возрастающих требований своего странного любовника. Слишком он был яркий и интересный. К тому же, говорила она себе – или только рассказывала, что говорила, – она была нужна гораздо больше ему, чем любые сокровища ей, и поэтому сопротивляться или отвергать его казалось невероятной жестокостью. Его удивительная одаренность и мечты – за все это жизнь дала ему так мало. И несмотря на возраст, он так многого еще желал – совсем как молодой. Это она тоже чувствовала. И все-таки, признавалась Люсия, не одно человеколюбие заставляло ее пытаться ему помочь, а скорее слабость ее чувствительной природы, всегда откликавшейся на недостатки и слабости других. Ибо разве она не обладала молодостью, красотой, большим состоянием и надо ли ей было так рано начать экономить? Нет, не надо. Кроме того, говорила Люсия, она не могла не посмотреть на мир его глазами, ощутив трагедию его абсолютно бессмысленной борьбы с возрастом и бедностью. У нее самой, наоборот, пока не было никакого взгляда на мир, одно лишь желание как можно скорее что-то урвать от жизни. Это, а также врожденная и, вероятно, неистребимая склонность ко всему трагическому вызывали в ней сочувствие и стремление заботиться о Даниэле. Кроме того, в определенном смысле, как она объяснила мне позже, тут она получала идеальный опыт с точки зрения «эстетики жизни», если такое определение допустимо. Иными словами, перед ней разворачивалась не просто печальная картина, но и что-то еще – терзания страждущего гения. У нее же была красота – врачующее средство. И их соединение было не только выразительно и поэтично, но и незабвенно, как сама красота, так ей, во всяком случае, казалось. А следовательно, и эстетично. Так в сознании Люсии возникло понимание, что картина, история или часть человеческой жизни, какими бы трагичными, даже отталкивающими они ни были, вовсе не обязательно приземленны, а скорее, по своей художественной ценности, даже возвышенны в подобных отношениях – и если придать им особый вид или благородство, то привлекательны и даже величественны. С чем соглашусь и я. Но и против этой идеи, по словам Люсии, в ней восставало что-то более сильное, чем разум.

Все же однажды вечером в конце весны Люсия пошла на то, чтобы испытать прочность сковавшей их близости. Тогда они гуляли по Булонскому лесу. По легенде, Люсия осталась ночевать у Ольги. Неожиданно в довольно игривом настроении и больше для того, чтобы посмотреть на произведенное впечатление, чем для других целей, как сама она объясняла, – такой вот садизм, – она сообщила Даниэлю, что уезжает на лето. «Мама нашла очень дешевый pension[11] в Байонне», – объяснила она. (На самом деле мама сняла люкс в Биаррице.) Но Люсия всегда старалась скрыть от Даниэля свое жизненное благополучие, ибо гордилась, что она ценна для него сама по себе. Не успела она договорить, как он набросился на нее: «Что? Ты собираешься меня бросить? И это сейчас, когда я начинаю обретать жизнь? Когда ты впервые пришла в мою мастерскую, я тебя почти не заметил. Я был беден, но не так уж несчастен, просто смирился с судьбой, потому что тогда я не знал тебя и уже не надеялся встретить такую, как ты. Но ты решила прийти, открыть мне свою душу, душу молодой девушки, и дать мне новую жизнь, словно на меня вдруг подул свежий ветерок. Я не хотел тебя обижать. И всегда уважал твои нелепые идеи. Даже просил тебя уйти, прежде чем в сердце полуживого старика проснется болезнь, которая зовется любовью». (Увы, подтвердила Люсия, это была правда, но в то время ее возбуждало ощущение драматичности.) «Но ты осталась, – продолжал он, с яростью хлеща палкой по кустам, – и обвила мою шею своими нежными, глупыми ручонками, и теперь я погряз в твоей сладости, словно муха в меду. А ты решила, что с тебя хватит, ты хочешь уйти и оставить меня ползать этой мухой со сломанными крылышками!»

Он всегда говорил в таком роде, рассказывала она, если его переполняли эмоции, – прекрасно, напряженно, великолепно. Его слова глубоко трогали ее чувства. Когда он говорил, картина становилась шире, несчастья, насущные, горькие нужды – вся жизнь представала так ярко! И Люсия, по ее словам, в такие минуты чувствовала, что она как будто разделена на две отдельные половинки или на два существа. И думала – одна половинка думала: «Ему надо было стать писателем, и тогда, может быть, его не преследовали бы такие болезненные неудачи», а другая половинка, борясь с искренними слезами, говорила: «О, Даниэлло, как ты можешь так говорить? Ты же знаешь, что я тебя люблю. Ты знаешь». (Не в первый раз он заставлял ее преувеличивать.) «Я уезжаю не навсегда, только на два-три месяца. Вся моя жизнь с тобой, и я помогаю тебе, так же как ты помогаешь мне». (Ему всегда были интересны ее эскизы, говорила Люсия, а она с уважением относилась к его изобретениям и неизменно старалась придумывать и задавать ему умные вопросы.)

«Я отдал тебе всю свою душу и силу, – продолжал он. – Я не помышлял о других женщинах. Я дал тебе всю нежность жизни, в которой соединились опыт и любовь. Но разве ты можешь это оценить, ты, беспокойное малое дитя? Что ты можешь чувствовать? Какой у тебя опыт?»

При этих словах, рассказывала Люсия, она поняла, что ей нечего ему ответить, и чувствовала себя законченной обманщицей, ибо в конце концов, она это знала, все равно его оставит. Но, чтобы утешить его хотя бы сейчас, она сказала: «Но, Даниэлло, дорогой и любимый, говорю же тебе, это ненадолго…»

«Если бы ты и правда любила меня, ничто в мире не заставило бы тебя уехать из Парижа даже на месяц, когда ты знаешь, как ты мне нужна», – передала она его слова.

«Значит, я не уеду, дорогой Дано, не уеду!» – воскликнула она, потому что понимала, как искренни были его чувства. Люсия не могла выносить вида его страданий, слишком ей делалось не по себе, хотя она прекрасно знала, что если не прекратить их отношения сейчас, то придется пережить все то же самое несколько позже. И все-таки, независимо от этого, она остановила его и обняла – обхватила его шею «глупыми ручонками», как потом она мне сказала, «пытаясь удержать то, что неизбежно шло ко дну».

Впрочем, через две недели у нее кончились все отговорки для объяснения с матерью, почему она не собирает вещи, и Люсии пришлось вновь обратиться к теме отъезда. К тому же прошло почти полгода с тех пор, как она последний раз просто, глупо и счастливо предавалась развлечениям, свойственным юным девушкам. Даниэль заставил ее смотреть на жизнь слишком серьезно. Она не могла отрицать, что ей все больше хочется распрощаться с этой сильной личностью, иногда, правда, излишне восторженной, и потакать собственным мелким прихотям и настроениям. «С ним, – говорила она мне, – ты всегда играешь вторую скрипку, может, потому, что по природе своей он все-таки был гением, однако…» Единственным способом добиться своего, наконец решила она, будет разыграть сцену и удариться в переживания раньше его. По этому поводу она добавила: «Досадно, что люди могут просто заставить вас им лгать, правда?» – «Да, – ответил я, – правда».

Вот как она описывала сцену расставания.

Наступило летнее солнечное утро. Все ее планы и мечты, касающиеся нового этапа в жизни, были ею продуманы и его не включали. Но вот что произошло при их встрече: он весело насвистывал, когда открывал ей дверь, собираясь поздороваться. «Дано, дорогой, я должна сказать тебе что-то ужасное! Вчера вечером у мамы почти начался очередной нервный срыв, и доктор говорит, что я должна увезти ее немедленно, завтра. Я сказала ей, что никак не могу уехать из Парижа, и она устроила ужасную истерику. Я сказала: „Хорошо, я отвезу тебя в pension в Байонне и сразу же вернусь“, и, если она не даст мне денег, чтобы здесь жить, я найду работу…» Люсия остановилась перевести дыхание, как она говорила, а Даниэль перестал свистеть и стоял, сердито глядя на нее. Но, прежде чем он успел заговорить, она продолжала: «Конечно, я просто умру, если покину тебя, дорогой, хотя бы на несколько дней. О, что же мне делать?» И она обхватила его шею руками, что ему всегда очень нравилось, ведь она знала, что при этом кажется ему такой маленькой и беспомощной. Разумеется, она добилась, чтобы он начал ее утешать, вместо того чтобы самому устроить ей сцену.

«Ты можешь вернуться через несколько дней, моя драгоценная девочка, – в результате успокаивал он ее, – и жить здесь со мной». «А потом, – добавила она, – он ласково отнес меня на кушетку и стал целовать мои волосы. Но я вдруг начала плакать, причем по-настоящему, но не потому, что мне не хотелось расставаться с ним, а потому, что я поняла, что хотелось».

Позже из Байонны она, конечно, сообщила ему, что матери стало хуже и пока она вернуться не может. Он должен был писать ей до востребования на почту. Мать подарила Люсии маленький «рено», так что она могла легко добираться в Байонну из Биаррица и забирать его письма. И какие странные это были письма, рассказывала она, написанные почти нечитаемым почерком, краткие, пылкие, иногда полные обожания, иногда оскорблений, – такие же, как сам Даниэлло.

И все-таки, по словам Люсии, ей нравилось снова веселиться, наряжаться и танцевать. И хотя она без труда могла привлечь к себе внимание мужчин, ей не приходило в голову завести серьезный роман, поскольку – и Люсия определенно настаивала на этом – она все еще считала себя девушкой Даниэлло, хотя и устроила себе каникулы.

Но однажды в начале августа она получила от него письмо всего из двух строк: «Лучше отрезать быстро, как при хирургической операции. Прощай».

Тогда ее захлестнули мысли, как она говорила, тяжелые мысли, что она себялюбива и отвратительна, раз не ценит любовь настоящего человека, творца, страдающего, пока она танцует. Кроме того, добавила она, отношения заканчивал он – не она. Что же теперь будет с ее искусством, с ее душой? Может, у нее вообще нет ни того ни другого? Чтобы спасти свою душу, как Люсия мне объяснила, на этот раз она обманула мать. Она оставила у себя на бюро записку, в которой написала, что получила телеграмму о тяжелой болезни Ольги, и ночным поездом уехала в Париж.

Когда Люсия явилась в мастерскую Даниэлло, она застала там Риту, одну из девушек quartier, которую встречала у него и раньше. На мгновение, говорила Люсия, она почти почувствовала облегчение. Потому что, возможно, это означало, что Даниэлло действительно порвал с ней. Но при виде Люсии он прямо-таки взорвался от радости, приняв как само собой разумеющееся, что она приехала насовсем, и настоял, чтобы Рита и его приятель Марио, зашедший незадолго до этого, присоединились к ужину с шампанским в честь ее возвращения. А что еще хуже, в течение вечера и Рита, и Марио поочередно отводили Люсию в сторонку и просили не бросать Даниэля. На самом деле он не так хорошо переживал их расставание, как могло показаться, – пока она отсутствовала, он был совершенно несчастлив и потерян – они ни разу не видели его таким за все время знакомства. Они, конечно, сделали все, чтобы его поддержать, давали ему небольшие суммы денег и все такое прочее, но, казалось, он утратил способность работать и стал пугающе мрачным. Позднее также выяснилось, рассказывала Люсия, что как раз перед ее возвращением Сарвасти продал свое пальто, поэтому у него в кармане появились франки, отсюда и приглашение на ужин. Тогда Люсия передала Марио все взятые с собой наличные, чтобы тот заплатил за ужин, и они уговорили Даниэля придержать свои сбережения до следующей вечеринки.

В тот вечер, рассказывала Люсия, с Даниэлем совершенно точно произошли огромные перемены. Она это видела и чувствовала. Он стал намного сильнее и веселее, чем когда она только появилась у него на пороге. Потом, когда они остались одни, он шагал взад-вперед по своей просторной темной мастерской и говорил о будущем, о том, как они будут жить и работать вместе, как к ним обоим придет успех и они никогда не расстанутся!

И чтобы воплотить эту мечту, говорила Люсия, на следующий день она обо всем договорилась с Ольгой и заняла у нее денег. К тому же и сам Даниэль умудрился сдать одну из комнат в своем доме, долго стоявшую пустой. За этим последовали веселые встречи вчетвером или вдвоем, беззаботные ужины на большой открытой площади с видом на Париж. Однако в конце недели, поскольку ситуация была исправлена, объясняла мне Люсия, она сочла, что может снова поехать в Биарриц еще на две недели и уже вместе с матерью окончательно вернуться домой. Теперь она решила раз и навсегда, что будет верна серьезной стороне своей натуры, как и Даниэлло. Ибо разве не был он поистине гигантской удивительной личностью – по крайней мере, для нее? К тому же рядом с ним она сможет сосредоточиться на живописи, а это, как она говорила себе, было то, чего ей на самом деле хотелось больше всего. На сей раз, по ее словам, Даниэлло оказался весьма терпелив и не препятствовал ее отъезду, потому что, наверное, был в ней уверен.

И вот снова наступил конец лета. Люсия опять начала посещать Школу изящных искусств, но теперь только двухчасовые утренние занятия. А днем работала в мастерской Даниэля. Там на основе сделанных в Лувре разнообразных эскизов она писала картины. Жизнь, как пыталась она себе внушить, имеет смысл, только если посвящаешь ее чему-то и не боишься страдать. Она рассказывала, что старалась уверить себя, будто с самого начала все было правильно там, в гугенотском пансионе. И чтобы утвердиться в этом своем ощущении, сочинила длинное письмо сестре Агате, попытавшись описать ей свои душевные переживания… но потом порвала его. Ибо, как в волнении возразила она самой себе, Агата ведь не видела ее больше года. И что она подумает о теперешнем состоянии ее души, и будет ли ей интересно о нем знать, если она, Люсия, сама не может всего объяснить? Так или иначе, говорила Люсия о себе в тот период, она гордилась, что вообще выплеснула на бумагу все – или почти все.

Но однажды перед самым Рождеством она делала эскизы одной статуи в Лувре, и посетители подходили, останавливались и смотрели на ее работу. Это всегда раздражало, а особенно в тот день, потому что какой-то незнакомец, правда довольно интересный с виду, все ходил и ходил по залу. Он не останавливался и не смотрел, а просто медленно проходил мимо нее. Наконец, как она рассказывала, толпа на некоторое время разбрелась, и она подняла на него глаза. Мужчина был высокий и смуглый, но явно не француз. У него были очень широкие плечи и костюм, похоже, английского кроя. Он посмотрел на нее, улыбнулся непроизвольно и быстро, а потом прошествовал дальше. «Вот тип человека, о котором я не имею ни малейшего представления, – подумала Люсия, – приятный, респектабельный, возможно, американец. Интересно, смог бы он мне понравиться?» Она проводила его взглядом, пока он не свернул на лестницу.

Три дня спустя, когда она работала на том же месте, кто бы вы думали появился вновь, если не ее англичанин. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он улыбнулся совсем чуть-чуть, и Люсия, легкомысленно забыв о долге, улыбнулась в ответ. Это произошло так естественно. «Вы не против, если я засвидетельствую вам свое почтение, мадемуазель… Français pas bon»[12], – добавил он с извиняющимися нотками. «Нет, я устала работать», – ответила она, потянувшись и откинувшись на стуле. «Знаете ли, – начал он и, по ее словам, сразу перешел к главному, – я должен признаться, что с тех пор, как увидел вас, я приходил сюда каждый день, надеясь, что вы вернетесь. А вы еще и говорите по-английски! Какая удача!» Его голос, по ее описанию, был глубокий и очень мужской, не льстивый, а властный. Сам он уроженец Канады, приехал в парижский банк по делам. Есть ли возможность, спросил он, представиться ее семье? Может ли он прийти с визитом? Согласятся ли ее родные с ним пообедать или пойти в театр? Люсия доброжелательно отвечала на все его вопросы, думая про себя: «Едва ли он догадывается, какая я нехорошая девочка». Она сказала ему, что ее мать инвалид и мало бывает на людях. И в конце концов, неожиданно для самой себя, она пообещала пообедать с ним на следующий день.

Но, как она мне объяснила, и я подумал, что в устах такой идеалистки это прозвучало едва ли не с восторгом, он был совершенно не похож на остальных знакомых ей мужчин – в каком-то смысле он был гораздо проще, но и отказать ему было сложнее, потому что поначалу он рассчитывал получить намного меньше, чем большинство европейцев. Он так по-мальчишески обрадовался, когда она сообщила ему, что ему позволено навестить ее в Версале в ближайший субботний вечер. Если я правильно помню, она упомянула только один вечер, приведший к этому шагу. И все же, по ее словам, она спрашивала себя – и ей тогда было очень тяжело это сделать, – не скатывается ли она вновь к бессмысленной жизни, где существуют одни удовольствия? Может ли такое быть? Нет, конечно нет! Фрэнк Стаффорд собирался задержаться в Париже всего лишь на одну неделю – вопрос о серьезном увлечении не стоял. Наверное, ее ждет всего лишь немного развлечений и веселья, чтобы потом ей было легче справляться с переменчивыми настроениями Даниэля.

На Стаффорда, конечно, произвело впечатление изысканное благородство их версальского дома и ее матери, которой он был представлен и которая, к счастью, всегда привечая англосаксов, очень мило с ним беседовала, пока Люсия наряжалась. Впервые за два месяца Люсия надела вечернее платье, и, кроме ужина, они получили массу удовольствия от театра и самого дорогого ночного клуба в Париже, не говоря уж о шампанском. Позднее Стаффорд объявил, что для него это был самый романтический парижский ужин. По дороге домой в такси он ее поцеловал, не столько чувственно, сколько восторженно, хоть и немного робко.

После этого от него приходили открытки и письма из Будапешта и Рима. Он говорил, что влюбился, что она первая женщина, которая вызвала у него такие чувства. И теперь он не собирается плыть домой из Гамбурга, как планировал, а вместо этого приедет еще на две недели в Париж.

И хотя Люсия, по ее словам, уже приняла решение весь ближайший год полностью посвятить себя Даниэлло и работе, когда пришло это известие, а следом появился и сам Фрэнк, она не смогла удержаться и встретилась с ним. Ужины, театр, ночные клубы. И сэр Фрэнк казался все более красивым и все более приятным в обхождении. Что прикажете делать? Теперь он сказал ей, что определенно не мыслит своей жизни без нее. Еще более романтично звучало его предложение остаться в Париже, пока она не выйдет за него замуж, после чего они вместе отправятся в Канаду. Он не сомневался, что уговорит и Люсию, и ее мать, которой необходима уверенность, что он составит счастье ее дочери и обеспечит семью.

Искренность его намерений – на чем настаивала Люсия – ее тронула, и когда рука Фрэнка обняла ее, сильная, но не такая властная, как его голос, она вдруг почувствовала, что хочет быть с этим мужчиной, как никогда и ни с кем до него. До сих пор, как ей теперь это виделось, ей хотелось жизни, восторгов, некоей душевной или физической удовлетворенности. Но сейчас так неожиданно и, как ей временами казалось, необъяснимо ей хотелось только Фрэнка Стаффорда, и никого другого. Она поразила его – а может, и саму себя, – отдавшись ему, прежде чем он осознал, что они делают, в маленькой прихожей, где когда-то она отбивалась от Карлоса. Потом, по ее рассказам, ему стало ужасно стыдно, как будто он позволил им обоим совершить огромную и даже постыдную ошибку, и он стал просить у нее прощения. «Конечно, дорогая, ты теперь выйдешь за меня», – повторял он снова и снова. Но, к удивлению Фрэнка, она довольно спокойно сказала ему, что у нее уже есть любовник и поэтому, а также из-за взглядов Фрэнка, которые, по всей видимости, не совпадают с ее взглядами, она обречена быть несчастной всю жизнь. Но Фрэнк, по ее словам, не пожелал ничего слушать ни в тот вечер, ни потом. У нее неправильные мысли – она неправильно видит жизнь, – слишком она молода, импульсивна, по сути, неопытна. Они все обсудят завтра в его гостиничном номере.

Именно в этом месте своей любопытной повести Люсия объявила, что в тот момент она впервые поняла, что на самом деле у нее никогда не было любовника. Ибо Фрэнк оказался не так прост, как ей сначала подумалось. Совсем нет. По его собственному признанию, у него были романы со многими женщинами. Собственно говоря, всего неделю назад в Будапеште он пытался, найдя другую девушку, заставить себя забыть Люсию. Но Люсия совершенно не похожа ни на одну из его знакомых женщин, поэтому он не смог, нет, нет. Пусть прошлое останется прошлым – и его, и ее. Он женится на ней, и они забудут, что с ними произошло, – они смогут это сделать, ибо они другие. В связи со всем этим – по крайней мере, так объясняла мне Люсия – она почувствовала в нем поистине редкую прямоту и силу, что почти заставило ее поверить в возможность им сказанного. Кроме того, несмотря на Сарвасти, физическая любовь не обязательно должна быть такой безрадостной, как ей представлялось раньше. Даже наоборот, она могла оставлять ощущения, почти возвышенные. Да, она придет к нему в гостиницу завтра, но не раньше шести. Она уже два дня не виделась с Сарвасти.

На следующий день, как она мне призналась, она постаралась избежать поцелуя Даниэля. Более того, не испытывая особых угрызений совести – что ее даже испугало, – она начала размышлять, был ли хоть когда-нибудь Даниэлло таким, как Фрэнк. «Конечно, – сказала она мне, – судя по его рассказам… Но я не думаю, что кто-то может быть таким же».

Так началась борьба между молодостью и старостью, силой и слабостью, которая, как легко догадаться, могла иметь только один исход.

Между тем, хотя ни Фрэнк, ни Даниэль не знали друг друга, Люсия сказала Фрэнку, что не может бросить своего любовника, а Даниэль начал подозревать, что в жизни Люсии появился другой мужчина. Ее физическое безразличие к нему, как он объявил, тому доказательство. Хоть она и старалась это скрыть, но теперь все больше избегала с ним близости, даже категорически отказывалась. А этого он вынести не мог. К тому же, то ли несмотря на протесты Люсии, то ли благодаря ее благосклонности, Фрэнк решил остаться в Париже и сражаться за нее. По ее словам, он был очень упорный человек. Она не могла устоять и приходила к нему два или три раза в неделю, хотя иногда говорила себе, что долго это не продлится, она ему надоест и тогда вернется к серьезным отношениям с Даниэлем. К тому же, настаивала Люсия, хотя я сомневался, невозможно было не соблазниться разговорами Фрэнка о замужестве. Кроме того факта, что жизнь в Монреале, где он был управляющим банковским филиалом, будет новой и занятной, каким облегчением станет для нее возможность больше не лгать, не придумывать объяснений своим поздним возвращениям домой или ублажать нервную, экзальтированную мать, с одной стороны, и безрассудного, импульсивного любовника, с другой.

Но, как оказалось, к концу февраля из-за того, что Люсия так увлеклась Фрэнком, но все еще беспокоилась из-за Сарвасти, ситуация стала невыносимо запутанной. Фрэнк не мог или не хотел, чтобы банк и дальше ждал его возвращения. Он объявил окончательно и бесповоротно, словно был вправе руководить Люсией, что она выходит за него замуж, причем немедленно. Далее, он решил забронировать и забронировал-таки двойную каюту на пароходе, уходящем шестнадцатого марта. Люсия, сообщил он, едет с ним. Однако Даниэлло никуда не делся. И, словно следуя какой-то странной интуиции, он стал брюзгливым и капризным. Если Люсия его действительно любит, почему она не может оставить мать и переехать жить к нему? Неужели это так трудно? Кстати, не пора ли ей начать работать за деньги? Разве ее талант не признается всеми? И разве для начала нужно что-то еще, кроме организации одного-двух чаепитий и выставки работ? Конечно нет! И безусловно, если брак для нее так важен – она говорила, что ее матушка беспокоится, что дочь до сих пор не замужем, – они даже могут пожениться, чтобы успокоить мать. А может, на самом деле она хочет от него убежать, потому что в последнее время у нее так часто возникают дела, мешающие им проводить день вместе? Ценит ли она их отношения, или она просто пустая маленькая англичанка? Это, как подчеркнула Люсия, рассказывая мне свою историю, было, наверное, самое обидное, что Даниэль мог сказать о человеке, а уж тем более о ней, англичанке, – пустая маленькая англичанка. Да еще притом, что она гордилась своим русским происхождением и своей духовностью. Но она знала, что у Даниэля стойкая латинская неприязнь ко всему англосаксонскому. Да и сама Люсия не любила все, что было в ней английского, потому что, по ее словам, она обожала своего русского отца и испытывала жгучую боль, когда ее называли англичанкой. И это несмотря на мать, Фрэнка и своих английских любимцев, добавила она, например Суинберна, Оскара Уайльда, Доусона и Шелли.

Как однажды объяснила мне Люсия, рассуждая о том времени, она раздумывала над сложившейся ситуацией до тех пор, пока раздумья уже не могли привести ни к чему хорошему. Только одно ясно, решила она, – Даниэля она больше не любит. И ее неудержимо влечет к Фрэнку. В то же время она уверяла, что Сарвасти имел огромное влияние на ее эстетическое и философское мировосприятие и каким-то хитрым образом заключенный в нем космос заставлял ее чувствовать, будто он своей любовью и вниманием возвышает ее, а такое было не доступно никому, даже Фрэнку! Иными словами, Сарвасти, как она однажды мне сказала, занимал важное место в восприятии Люсией себя как личности. Вместе с тем, хотя она не любила Фрэнка, если не считать физической стороны – чего нет смысла отрицать, – та жизнь, которую он ей предлагал, казалась потрясающей в своей новизне: Канада, Америка, Новый Свет. Но, опять же, никуда не деться от того факта, что ей не хватало мужества бросить Даниэля. Он был так стар, жалок, беспомощен и очень, очень в ней нуждался – духовно, эмоционально, творчески. Однако, как наивно объявила она, расстаться с Фрэнком ей не давал собственный эгоизм. «Если бы такое было возможно, я оставила бы их обоих», – сообщила она мне, предавшись воспоминаниям. «Полигамная женщина! Двоемужница!» – тут же отреагировал я.

Но теперь слушайте! За два дня до того, как Фрэнк должен был отплыть домой, она вдруг поняла, что не отпустит его одного. Фрэнк был совершенно измучен. Он сожалел, что вообще завел с ней роман, раз она отказывается за него выходить. Если уж на то пошло, заявил он с отчаянием и злобой, она вовсе не способна на искренние чувства. Пфф! Чем она лучше уличной женщины? Чем? Больше ни за что и никогда он не захочет ее видеть! Даже перед отплытием. И все-таки рано утром, когда солнце проникло к Люсии в спальню, она, по ее словам, приняла решение. С трудом дождавшись девяти часов, взяла такси и отправилась в мастерскую. По дороге она все время думала об одном: год назад Даниэлло был прав – резать надо быстро! Когда-то это должно быть сделано, и сейчас, когда ее влекло в противоположную сторону, момент наступил.

Впрочем, оказалось, что, узнав правду, Даниэль, вопреки ожиданиям Люсии, не стал буйствовать. Наоборот, на этот раз он всего лишь обвинил ее в браке по расчету, в отсутствии у нее сердца и понимания. Почему бы ей не уйти? Конечно, что может быть лучше? Конечно, лучше не бывает. И разве он сам не ожидал этого в последние несколько месяцев? Да, он разочарован в ней, как и во всем остальном в жизни, ну и что из того? Его жизнь, несомненно, переменится. Без Люсии он не сможет оставаться в Париже. Но, боже, какой он был дурак, что поверил девчонке-обманщице! Хотя на что могут рассчитывать дураки? Тьфу! Так все и закончилось. Ибо, по ее словам, в том настроении, которое владело ею тогда, она ничего не могла сказать или сделать. Слишком поздно было возражать, что она выходит замуж не из-за денег, и слишком жестоко говорить, что на самом деле она так и не узнала с ним счастья. Кроме того, рассказывала Люсия, она все еще чувствовала себя обязанной Даниэлю за все, что он ей дал в понимании жизни, в образовании и чувствах. Еще она добавила, что на его горечь и отчаяние ей было ответить гораздо тяжелее, чем на любой безрассудный взрыв эмоций. А потому она некоторое время стояла молча, потом повернулась и ушла. Только при этом у нее было ощущение, что она убегает от страдающего животного, которому не попыталась помочь. «О, как я себя ненавидела, – говорила она, – но возвращаться было уже поздно».

После этого она, наоборот, решила удивить и осчастливить своего Фрэнка, благо теперь такое стало возможным. Но раз уж они не успевали пожениться по французским законам, она устроит так, что он встретится с ней на корабле, где их и поженит капитан. Люсия представляла себе, что радость Фрэнка при встрече заставит и его, и ее обо всем забыть. Поскольку впереди был целый день для подготовки к отъезду, она сняла столько наличных, сколько ей позволила предусмотрительность, оставила Анри часть денег для оплаты аренды комнат Даниэля, а с остальными отправилась по магазинам. Потом поехала попрощаться с Ольгой, где ее с энтузиазмом поддержали и где она переночевала, предварительно написав письмо матери, в котором объясняла свой внезапный отъезд самыми нежными и тактичными словами. Еще одно письмо предназначалось Даниэлю, в нем она попыталась объяснить, что он для нее значил.

Ранним утром на следующий день, когда все дела были сделаны, она поехала на поезде к морю вторым классом, чтобы до отплытия избежать встречи с Фрэнком. Впрочем, как она добавила, всю дорогу до Шербура ее преследовало чувство нереальности недавнего прошлого и, наоборот, чувство абсолютной реальности ее более далеких и ранних переживаний, которые как будто ожили сейчас, когда она покидала Европу. Неужели она и в самом деле оставила этого странного гения по имени Даниэлло? Неужели где-то в этом же самом поезде едет человек по имени Фрэнк, за которого она собирается выйти замуж? Гораздо более реальной была бы поездка в Женеву или в заросшую усадьбу отца в России, где он встретил бы ее живой и здоровый.