(Предисловие)

Не сомневаюсь, что мой рассказ о чудаковатой, почти блаженной, а может, и полоумной гадалке, предсказывающей судьбу по чайным листьям, снам и кофейной гуще, многим покажется чепухой, на которую не стоило переводить бумагу. В лучшем случае этот опус снисходительно причислят к образцам иронического или сардонического юмора наравне с фельетонами о смешных и нелепых завихрениях в мозгах. Однако по причинам, изложенным ниже, я призываю уделить ему самое серьезное внимание. Несмотря на торжество индуктивного метода в нашей науке, несмотря на прочные, хоть и тесные, на мой взгляд, крепостные стены натурфилософии – электрическая снизу доверху структура Жизни, сплошь электроны и атомы! – я убежден, что за описанными здесь дурацкими, по мнению строгих критиков, и «якобы сбывшимися» предсказаниями маячит кое-что более существенное и реальное (однако менее материальное и электрическое), чем это явствует из моего рассказа: знание, верный курс, контроль. Могу засвидетельствовать, что все предсказания сбылись, пусть и не сразу, а с интервалом от года до пяти лет.

Причем и тогда, и особенно теперь – когда я размышляю об этих пророчествах в связи со многими другими явлениями той же природы, которые мне и до, и после приходилось наблюдать, – все они ясно указывали и указывают мне на нечто такое, что с точки зрения всей нашей науки достойно лишь осмеяния, но для меня входит в понятие высокой вероятности. Я говорю вот о чем: за материальным, электрическим фасадом жизни – за ее невидимыми, непостижимыми и, по моему разумению, более чем загадочными атомами, или эфиронами, или квантами – существует нечто, пусть и не менее загадочное, зато менее дробное и, очень может быть, более реальное, а именно пронизывающая все интенция, или промысел, если не высшая мудрость, во власти которой не только заведомо знать, но и заведомо ткать. И почему не допустить, что такая надломленная, в чем-то ущербная и очень чувствительная (в отличие от большинства из нас, прочнее собранных или надежнее запечатанных в процессе создания) женщина, как героиня моего рассказа, способна различить проступающую постепенно, словно на крутящемся валу ткацкого стана, общую схему или, по крайней мере, наиболее законченную часть будущего узора, еще не вполне четкого, но в целом уже понятного? Ясновидение? Возможно. Сколько бы ни потешались скептики над этим феноменом, я не стал бы легкомысленно отмахиваться от него. И хотя его наряду с телепатией (которую наука и грубый материализм также отрицают, а в неопровержимых доказательствах усматривают «случайные совпадения») обычно шельмуют как бессмысленную угадайку, или лукавую манипуляцию тайно собранными фактами, или банальное надувательство, чтобы вытянуть у простофиль деньги, – на самом деле здесь не все так просто. Множество поразительных свидетельств, скопившихся за долгие века человеческой истории, давно взывают к признанию этого феномена – признанию, за которым должна последовать и «научная», а лучше сказать – сенсорная интерпретация его природы. Но пока не придет тот, кто отважится честно и беспристрастно исследовать неисчерпаемое богатство способов, посредством которых великое предзнание действительности тайно являет себя, нас будут снова и снова кормить «случайными совпадениями», упрямо отрицая способность некоторых людей видеть и, соответственно, предсказывать будущее. Тем не менее вот же они, зыбкие и таинственные контуры если не самого феномена – власти заведомо знать и ткать, – то чего-то родственного ему: искусной работы сложно устроенной, «умной» машины.

Мою героиню звали Гонория Гиффорд, но в пестрой компании неугомонных прожигателей жизни, падких на диковины, ее называли не иначе как Гифф, о чем мне известно не понаслышке. Ее клиентуру, за редким исключением, составляли представительницы прекрасного пола, которым она на протяжении многих лет предсказывала судьбу – и какую!

«Вы для него единственная. Я вижу, как вы наряжаетесь и куда-то идете с ним под руку. Теперь вы стоите на великолепном мосту… Мост не обязанности, но сердечной привязанности! Как сказал поэт,

* * *

«Вы черпаете удачу не ложкой, а ковшом! Не удивлюсь, если однажды вам достанется в собственность железная дорога в Мексике».

* * *

«Ваша прошлая жизнь – старая колымага по сравнению с новеньким автомобилем, в котором вы очень скоро будете разъезжать. Два сердца встретятся и вмиг поймут друг друга. На ногах у вас новые туфельки… Ваши мечты сбываются. Вы выходите замуж и отправляетесь в Париж, где вас с почетом принимают в аристократических домах. Это путешествие в мир культуры, обыденному миру до него как до Луны! Вы надеваете красивое платье из жемчужно-серой материи и едете в богато украшенный театр с широкой элегантной лестницей. Ваш ангел-хранитель фимиамом очищает от скверны ваш путь. Чаша вашего счастья полна до краев. Добро и милосердие пребудут с вами до конца ваших дней».

* * *

«А вот и он – умен, при деньгах и чем-то напоминает святого Эльма, такой упитанный, осанистый, с лощеными манерами. Он сидит в роскошном кресле и натягивает перчатки. Ангел направляет его думы на вас. Вы стоите перед ним, несгибаемая, как альпеншток, заложив руки за спину, и даете ему отпор. Ваша твердость ему по душе, потому что другая его знакомая слишком легко на все соглашается».

* * *

«У него вид патриарха, такой мог бы вести за собой свой народ. Он держит над вами свечу, призывая ступить на длинную извилистую дорогу, в конце которой перед вами раскроется вся полнота жизни».

* * *

«Богиня удачи сметает вашу прежнюю жизнь без остатка, и к вам приходит любовь».

* * *

«Вижу фонарь, яркий фонарь во тьме. Мне кажется, он вспыхнул, чтобы вы поверили в себя».

* * *

«Сейчас вы Царица Ночи, но скоро станете Царицей Утра – сумеете использовать и ночь, и день для осуществления своей мечты».

* * *

«Так, посмотрим… Вижу крест – не тяжкий крест, который нужно нести на себе, а крест, указующий на скалу, несокрушимую вековую твердь[15]. Этот крест дарует вам то, чего вы ищете в религиозном, духовном смысле».

* * *

«Что же это? Сова! Видите? Когда в мир приходит мудрец, сова издает крик радости. Здесь сова сидит на дереве знаний, а вы стоите под ним в расчете выведать, как вам разбогатеть».

* * *

«На дне вашей чашки жемчужина. Мишуру уносит поток, а жемчуг остается, не бойтесь упустить его. А вот и кораблик спешит по волнам. Сейчас ваш друг уплывает один, но он думает о вас и вернется за вами. Давайте посмотрим! В каком месяце вы родились? В ноябре? Ваш камень – топаз. Вам предстоит увидеть многие грани жизни. Ваш счастливый день – вторник, удача ждет вас в Мексике и Флориде».

* * *

«Вы свое отплакали. Грядет золотая пора. Цветы и деревья растут даже там, где никогда не росли. Мечты сбываются. Вы оглядываетесь назад, только чтобы посмеяться над прошлым. Скоро жизнь повернется к вам своей радужной стороной. Я вижу, как вы лакомитесь нежнейшей куриной грудкой и пьете из высокого тонкого бокала… Ваш дух воспарит, и все невзгоды забудутся!»

Я обрисовал лишь некоторые характерные черты бесчисленных предсказаний этой чудо-гадалки в кругу упомянутой выше пестрой компании. Но какими словами передать впечатление от ее несуразной личности, от ее столь своеобразного и во многом несуразного склада ума? Хочу напомнить, что я далек от ортодоксальных взглядов на жизнь, и разум, и ту благоприобретенную мудрость, именуемую знанием, которая служит главным мерилом прогресса природы, вернее, человечества, как в социологическом, так и в биологическом смысле, – мерилом неуклонного движения вперед и вверх, к новой организации, новому созиданию, новой красоте. Моя теория заключается в том, что новое, истинное знание может неожиданно дойти до нас сквозь призму какой-нибудь сломленной или надломленной, слабохарактерной, сумбурной личности – и с не меньшим успехом, чем при посредничестве трезвого ума и сильной воли. Многое, чего мы не знаем или не понимаем, может таким образом открыться нам (смотри предисловие к рассказу). Так вот, для меня Гонория Гиффорд – то самое передаточное звено. Я сразу поверил ей и продолжаю верить, хотя с ее смерти прошло немало лет и времени для размышлений у меня было достаточно.

Но вернемся к Гифф. К ее слегка затравленному, полубезумному, полуиспуганному, полувиноватому, всегда робко-смиренному взгляду, который словно бы говорил вам: «Только не подумайте, будто я кому-то что-то навязываю». Вообще, та жизнь и тот свет, что согревали ее изнутри (если то были жизнь и свет), представляли собой очень странную субстанцию, невероятную мешанину в духе Лоры Джин[16], собранную с миру по нитке, – какой-то культурный компот из слухов, домыслов и полезных советов: словно дрейфующие обломки песен, стихов, пословиц, притч, басен, былей и небылиц по воле случая вынесло волнами на мелководье и прибило к ветхой гавани ее разума. Прибавьте сюда врожденное благородство с брызгами и пеной невесть откуда взявшихся представлений о том, как ведут себя леди и джентльмены в некоей сказочно аристократической земле (прежде всего в Англии, разумеется, сразу за которой следует старый американский Юг).

А теперь вообразите, что все эти поэтические прелести и описания пышных торжеств, для которых годится любой сомнительный повод, уснащают собрание довольно прозаических фактов, «прочитанных» по чайным листьям и кофейной гуще! Поразительные сравнения и перевранные цитаты – откуда они? Я всегда подозревал, что главными источниками ей служили Лора Джин Либби, миссис М. Э. Брэддон, Берта М. Клей и автор «Святого Эльма» (любимого романа Гифф, между прочим)[17], не говоря о создателе «Дутого золота». Впрочем, иногда из нее вдруг выплескивался Лонгфелло: «Спокойно, сердце, брось роптанье!»[18], а иногда – излияния Фелиции Хеманс[19]. Возможно, этому предшествовал какой-то начальный период домашней культуры и жизни в достатке. Трудно сказать, хотя Гифф всегда настаивала, что так и было. Я же склонялся к тому, что она неосознанно, без малейшего намерения кого-либо обмануть, придумала себе романтическое или, по меньшей мере, драматическое, полное невзгод прошлое, напоминавшее тернистый путь героинь ее любимых книжек.

Так или иначе, Гифф никогда не занималась вымогательством и ничего общего не имела с бессовестными прохиндеями, которые сулят удачу неудачникам и, наживаясь на чужих бедах и слабостях, неплохо устраиваются в жизни. Наоборот, за свои предсказания Гифф получала смехотворно мало. Если она и была слегка не в себе, это не мешало ей оставаться трудолюбивой, набожной и доброй женщиной (точнее – старой девой). Последнее, что могло прийти ей в голову, – это злоупотреблять доверчивостью людей. Раздавая направо и налево счастливые пророчества в ярких словесных обертках за сущие гроши, а то и за просто так, Гифф влачила жалкое существование, перебиваясь скудными заработками посудомойки, официантки или горничной, и почти всю жизнь скиталась по дешевым съемным комнатам, настолько убогим, темным, промозглым и бедно обставленным, что я нередко спрашивал себя, как можно терпеть такие условия, годами жить впроголодь и при этом сохранять бодрый оптимизм и нерушимую светлую веру – удивительные качества, которые, наряду с отмеченной выше велеречивостью, всегда выделяли Гифф из толпы.

Но давайте я опишу, как Гифф входила в заполненную гостями комнату – вечером после работы или в один из воскресных или праздничных дней – и кто-нибудь из друзей-приятелей (сама она предпочитала называть их «покровителями») окликал ее и просил погадать. Надо было видеть, как она шла на призыв – чуточку виновато и вместе с тем ни на миг не забывая о драгоценном достоинстве! Картину несколько портил ее гардероб: шляпа в форме опрокинутого ведерка, перчатки, туфли и многослойные, в бесчисленных складках и оборках одеяния – все до того ветхое, заношенное, явно из лавки старьевщика или из рук доброхотов, которые откопали в пыльном чулане какой-то старый хлам и подумали, что чем выбрасывать, почему не отдать его Гифф. Но с какой великолепной небрежностью она снимала перчатки (всегда на два размера больше, штопаные-перештопаные) – не всякому удается таким вот царственным жестом стянуть тончайшую лайку с холеной руки! Даже преисполненный важности святой Эльм не сумел бы превзойти нашу Гифф. Ох уж это нищенское величие… Однажды, помнится, она явилась в боа из перьев какой-то ошалелой всклокоченной курицы (не представляю, кого еще из пернатых могло украшать эдакое оперение). Но с каким неподражаемым шиком этот ничтожный аксессуар обвивал ее хилую морщинистую шею! В другой раз Гифф продемонстрировала новую «горностаевую» горжетку из облезлого кролика, которой весьма дорожила, поскольку, если я правильно помню ее объяснение, горностай в чести у английских леди. (Кстати, Гифф родилась и выросла в Канаде.)

Все это нелепо, спору нет, но каким ласковым, чарующим светом лучились ее глаза! С каким подкупающим добродушием, с какой высокородной снисходительностью она снимала в дверях свои роскошные обноски под аккомпанемент насмешек, которыми встречали ее развеселые друзья-благодетели, полагавшие, что она «молодчина», «высший класс» – умеет «держать фасон»!

– Ух ты, Гифф!.. Шикарно выглядишь. Привет, Гифф, где раздобыла такое боа? С ума сойти!.. Какая у тебя горжетка, это же натуральный горностай! Шесть долларов? Не может быть! Считай, что даром, если не надули.

И потом перемигивание, кривые ухмылочки, многозначительные кивки, дескать: «Вот потеха! Где еще увидишь такое чудо!» (И верно – в каком-то смысле. В каком-то смысле действительно потеха.)

Ах, Гифф!.. Длинная, худющая, в чем душа держится; вид изможденный, как у чахоточной; изжелта-бледная морщинистая кожа, никогда, даже в лучшие годы, не знавшая мужской ласки, но старательно умащенная грошовыми притирками и лосьонами – на другие ее тощего кошелька не хватало. Тем не менее лично я находил ее замечательно интересной и далеко не такой «повернутой», как думали ее «покровители». Почти любого слушателя Гифф могла увлечь необычными извивами своих фантазий, несмотря на все мелодраматические излишества. Ну а гадала она просто феноменально – уж поверьте! Иначе как чудом и непостижимой тайной это не назовешь. Некоторые ее предсказания сбывались до дня и часа, причем гадала она только по чайным листьям и кофейной гуще – к картам не притрагивалась. В религиозном лексиконе Гифф карты означали грех. Да, Гифф была религиозна и верила не напоказ, ничего никому не навязывая и не доказывая. Просто в ее сердце жила тихая, искренняя вера в Бога, в то, что Он всегда защитит и направит. По моему глубокому убеждению, она считала, что Бог соучаствует в каждом ее шаге, незримо присутствует во всех ее делах. Это Он располагал чайные листья или кофейную гущу так, а не иначе. Случалось, Бог посылал ей завтрак, когда она уже не чаяла поесть, поскольку в кошельке было пусто. Бог направлял ее к тем, кто хотел узнать свою судьбу и щедро расплачивался с ней, оставляя от двадцати пяти до пятидесяти центов, а случалось, и целый доллар! Да о чем говорить, если Бог вызволил Гифф из сумасшедшего дома, куда ее вероломно упекли родственники, обставив все так, что несчастную женщину признали душевнобольной, – только чтобы забрать себе ее небольшое законное наследство (Гифф твердо держалась этой версии). И после Бог указал ей путь в гремучий водоворот Нью-Йорка, где она худо-бедно пробавлялась то тем, то сем, без малого пятнадцать, а может, и восемнадцать лет, если мне не изменяет память.

Мое знакомство с Гифф состоялось в годы Первой мировой войны, зимой, в конце декабря. Едва она присоединилась к кружку устроителей вечера, я тотчас узнал ее по предварительным описаниям моих друзей. И хотя меня представили ей как важную персону (подразумевая: «Будь с ним полюбезнее – не прогадаешь»), я тогда же заметил и позже не раз убеждался, что она ведет себя со всеми одинаково, то есть в своей естественной манере, удивительно сочетавшей рабскую зависимость и прирожденное достоинство. Необычная особа, подумал я и решил понаблюдать за ней.

Теперь о том, что Гифф нагадала мне. Перво-наперво она взялась за меня самого, вернее, за мои трудовые доходы, в то время весьма проблематичные. По всему выходило, согласно чайным листьям на дне моей чашки, что меня ждет разочарование в связи с каким-то еще не завершенным делом, на которое я возлагал большие надежды. (Так и случилось.) Затем последовало одно из типичных для нее, как я со временем узнал, очень конкретных и легко проверяемых предсказаний: в январе, числа семнадцатого-восемнадцатого, около двух часов пополудни, я получу крупную сумму денег – пожалуйста, не смейтесь! – пятьдесят или даже сто долларов. Точнее она сказать не могла, потому что листья сбились в кучу. Возможно, сумма еще значительнее («Четырехзначная? Не может быть…») Но прежде чем она выразила сомнение, я успел воскликнуть:

– Бог ты мой! Пощадите, не так сразу! Хорошенького понемножку, по доллару, не спеша… Сердце не выдержит, когда тебе промежду прочим обещают такие деньги. Вы это бросьте!

– Тсс! – раздалось у меня за спиной, как только Гифф заговорила снова. – Не нужно понимать ее слова слишком буквально. Для нашей Гифф и пятьдесят долларов, и сто – «крупная сумма», а десять центов – что для большинства десять долларов. Ваши пятьдесят или сто, скорее всего, означают пятьсот или тысячу. Семнадцатого января сами увидите.

Я приструнил свои расходившиеся нервы. Мысль о внушительной сумме чуть не свела меня с ума.

Немного погодя, обрушив на меня сверкающую лавину поэтических цитат, какую сумели бы исторгнуть из себя разве только несравненная Лора Джин и божественный автор «Полыни»[20], Гифф сделала предсказание, о котором я вспомнил семь месяцев спустя – в обстоятельствах, один к одному совпавших с ее описанием.

– В ваших чайных листьях я вижу подобие стола, – произнесла Гифф. – Мне кажется, это не домашний стол. Он дощатый, грубо сколоченный и стоит под деревьями. И вы сидите за ним… Вы куда-то поедете и будете сидеть в саду за этим столом. Рядом с вами кто-то стоит, – по-моему, девушка. Она что-то протягивает вам.

– Все, хватит! – театрально запротестовал я. – Ни слова больше! Нельзя так безответственно смущать покой честного труженика пера. Моя участь и без того незавидна. Теперь я буду строить бесконечные догадки. А для чего, какой мне от этого прок?

И все сбылось! Самое смешное – девица, которая потом будет все лето приглядывать за мной, уже стояла рядом! И немедленно одернула меня.

Allons![21] Наступило семнадцатое января – и что же? Никаких признаков денег, ни единого намека на их возможное появление в обозримой перспективе. Вот и верь после этого гадалке! Где мои обещанные пятьсот, не говоря о тысяче? Однако на следующий день, восемнадцатого, в одиннадцать утра раздался телефонный звонок. На проводе оказался английский антрепренер – Чарльз Коберн, представьте себе![22] Ему на глаза попалась одна из моих опубликованных пьес. Он недавно открыл театр (в двух шагах от дома, где я снимал квартиру) и подыскивал для первой постановки подходящую вещь, которая гарантированно привлекла бы внимание публики. Права на мою пьесу свободны? Свободны. Соглашусь ли я предоставить ему опцион на ближайшие несколько месяцев? Охотно. Но интересно за сколько? Тысяча долларов наличными. Пауза. Затем – когда? Сразу! Он очень признателен мне, со мной скоро свяжутся. Адье, подумал я, вешая трубку, жди-пожди!

Я вышел в кафе пообедать и вернулся в половине третьего. В три зазвонил телефон. Я занят? Да нет. Не смогу ли я прийти в контору мистера Коберна – это буквально за углом? Смогу. Хотя нет, погодите, ему сейчас нужно выйти по делу, так что он сам заглянет через несколько минут. Я дождусь его? Дождусь. Через пять минут звонок в дверь. Входит мистер Коберн, в руке у него контракт и чек. Прочту ли я контракт? Я прочел. Все ли меня устраивает. Все. Тогда пройдемся до ближайшей нотариальной конторы? Пожалуй. Мы вместе вышли на улицу. Я подписал контракт. Подпись заверили, мне вручили дубликат и чек на тысячу долларов.

– Провалиться мне на этом месте!

– В чем дело? – вскинул брови предполагаемый режиссер-постановщик моей пьесы.

– Так, ничего. Вам не понять, да вы и не поверите, но в прошлом месяце гадалка предсказала, что именно в это время я получу именно эту сумму!

Мой режиссер взглянул на меня и равнодушно обронил:

– Забавно.

В тот момент его меньше всего интересовали гадалки. Возможно, про себя он решил, что я порядочный болван.

Болван или нет, я был потрясен и, вернувшись к себе, предался размышлениям о феномене предсказаний, о его научном, философском, материальном и спиритуальном значении. Ведь если нечто еще не произошло и, соответственно, в своей полноте никому не известно, но при этом отдельные детали будущего можно предсказать за несколько недель или, как я потом убедился, месяцев до фактического свершения, что же такое наша жизнь? Определенно не просто случайный процесс, подверженный ежедневным, ежечасным, ежесекундным трансформациям наподобие тех, какие мы наблюдаем в бегущей воде или плывущем по небу облаке, и определенно не все сводится к хаотичному соединению химических веществ и элементов. Нет, и еще раз нет! Скорее это на мгновение явленный нашему взору незавершенный, лишь постепенно проступающий узор, который замышляется и ткется где-то не здесь, долго и тщательно, чтобы в конце концов окутать всю поверхность вращающегося вала Земли. Как может быть иначе? Как предсказать то, что никаким другим способом узнать нельзя? Потом я часто излагал свою теорию тем, кто пытается заглянуть за узорчатую тканую завесу в надежде разгадать непостижимую загадку нашего бытия – пытается пока что безуспешно.

Что касается ее второго пророчества… Хотя нет, это подождет. Сперва я хотел бы немного углубиться в историю Гифф и рассказать все, что мне удалось самому по крупицам выведать у нее или узнать от разных друзей, которых я к ней посылал. В пору нашего знакомства она жила на пятом этаже старого, обветшалого доходного дома на Седьмой авеню, между Двенадцатой и Тринадцатой улицами. Мерзкой нью-йоркской зимой ее крохотная холодная комната обогревалась керосиновой печкой. Между прочим, тогда ей уже стукнуло пятьдесят. И ни души вокруг – ни друзей, ни родных. И твердо рассчитывать она могла только на заработки подавальщицы в дешевом кафе. Но никому из знакомых мне Мидасов не дано было принимать жизнь с таким несокрушимым доверием и уж тем более с таким спокойным осознанием своей зависимости от других, даже если бы к их порогу свезли все золото мира. С годами я начал постигать, что не все дается людям за деньги.

Как я уже говорил, у Гифф было сильно развито религиозное чувство, и в дополнение к основному доходу официантки в одном из заведений тогдашней сети закусочных под общим названием «Кодингтон» (или что-то вроде того) она немного подрабатывала игрой на органе в соседней церкви, к которой прилепилась вскоре после переезда в Нью-Йорк. Церковь объединяла членов какой-то независимой миссионерской общины, провозгласившей себя то ли «Звездой надежды», то ли «Открытой дверью», точно не помню. Гифф играла на органе примерно так, как играла бы в своем заштатном городке героиня Лоры Джин Либби, – на слух подбирая мелодию, медленно, торжественно и задушевно: смесь гимна и песенки про милый отчий дом[23]. По субботам и воскресеньям достойный пастор предпочитал игру другого, чуть более умелого органиста, отводя Гифф только среды и пятницы. За каждое выступление она получала аж двадцать пять центов. Что за гонорар, спросите вы. Я и сам никогда не мог этого понять. Возможно, святой отец полагал, что ее безотказность и преданность чего-то стоят, а двадцать пять центов – ровно настолько больше, чем ничего, чтобы казаться чем-то. Апропо: по праздникам Гифф гадала на церковных ярмарках – за десять, двадцать пять, пятьдесят центов с носа, в зависимости от публики, но всю выручку отдавала церкви, повышая свои шансы получить не сейчас, так потом, не на земле, так на небе сладкий пирожок[24].

На каком-то этапе своей чрезвычайно скромной карьеры Гифф не только раздобыла маленькую, завалящую арфу, от которой сама приходила в безумный эстетический восторг, но и научилась играть на ней, вернее, с грехом пополам наигрывать знакомые мелодии. Позже она призналась мне, что молит Бога послать ей арфу побольше: сидеть за полноразмерной арфой, задумчиво перебирая струны, – ее давняя мечта. Это было бы так артистично, так аристократично! И когда я счел своим долгом заметить, что она и с нынешним своим инструментом прекрасно смотрится, то в ответ услышал: «Да, конечно, но настоящих леди всегда изображали с большой арфой, это намного красивее и благороднее» (и музыка тут ни при чем, добавил я про себя). Со временем, после усердных молитв, ценой немалых жертв и ухищрений со стороны Гифф – в ущерб желудку и легким, и без того нездоровым, – Господь таки послал ей арфу среднего размера и неописуемой красоты, по собственному ее выражению. Да, всемилостивый Господь внял ее мольбам (такое случается) и в конце концов направил ее стопы туда, где она обрела желаемое, – в старую аукционную лавку: там в пыльном углу Гифф и углядела свою арфу. Не то за одиннадцать, не то за пятнадцать долларов, если я правильно помню, ей позволили забрать сей редкостный экземпляр, чтобы, очистив его от грязи и заново позолотив, явить себя миру в артистическом всеоружии. С тех пор я часто думал, что ее необычайная слабость к этому инструменту диктовалась, вероятно, той же эксцентричной тягой к изысканным и дорогим вещам, каковой только и можно объяснить горностаевую горжетку и боа из перьев. Откуда могло взяться это неодолимое желание? Ответ один: оно было органически присуще ей как отголосок той эпохи – или того душевного строя, – когда законодателем вкуса для всех американских леди был «Дамский альманах Годи»[25].

Стоит ли говорить, что все это никоим образом (ну разве только в крайне уклончивой, завуалированной форме) не было связано с сексом и законом воспроизводства жизни. В свои пятьдесят Гифф оставалась образцовой девственницей и скромницей с чистой, невинной, голубиной душой. Изучив ее вдоль и поперек, я мог поклясться, что малейший крен в разговоре по направлению к неблаговидной подробности существования всего живого тотчас же отразится на ее морщинистом лице трогательным румянцем – не от возмущения, о нет! Краска к ее щекам приливала единственно от девичьей стыдливости.

Однажды Гифф поведала мне, как начала гадать. Дело было так. Еще в Канаде, до переезда в Соединенные Штаты, она пыталась увидеть что-нибудь на дне своей чайной чашки, насмотревшись на других, которые таким способом предсказывали ей ее судьбу. Постепенно Гифф стало казаться, будто она и впрямь видит множество разных вещей: идущих куда-то мужчин и женщин, летящих птиц (она уже знала, что это к счастью), равно как и менее благоприятные приметы: черную лошадь, которая символизирует болезнь или смерть; железнодорожные рельсы – путешествие по земле; лодку на волнах (или без волн) – путешествие по воде и так далее. Всего не перечислишь. Можете сами изучить ее предсказания и дополнить список.

Вскоре Гифф обнаружила, что людям нравится слушать о том, что ждет их впереди, и не важно, правду им говорят или нет. По прошествии некоторого времени, пока Гифф гадала совершенно даром, скорее из интереса, ей все чаще начали сообщать, что ее предсказания сбываются. И кое-кто из благодарных счастливчиков по доброте душевной давал ей монетку достоинством десять или двадцать пять центов. Так в сознании Гифф, которая всегда тяжело работала, чтобы свести концы с концами, и при этом вечно сидела на мели, забрезжила смелая мысль: если у нее получается гадать, и она будет честна и принесет людям пользу, почему не использовать свое умение как источник дохода?

Все бы хорошо, но гадание – занятие греховное, по ее тогдашним понятиям. И, кроме того, в обществе бытовало мнение, что зарабатывать гаданием на жизнь не совсем прилично и никакая леди до такого не опустится. Соответственно, прежде чем отважиться на рискованный шаг, ей следовало представить это дело на суд Божий. Она упала на колени и стала молиться, и через несколько часов Бог сказал, что ежели она обещает говорить только правду и только то, что во благо, как она это видит и чувствует, то ладно, пусть себе гадает на кофейной гуще. Поэтому Гифф всегда говорила только то, что действительно видела или чувствовала.

Но вернемся к тому давнему периоду биографии Гифф, когда ее заперли в сумасшедшем доме, – к событиям, которые с тех пор преследовали ее как навязчивый кошмар; вернемся к ее подозрениям на грани уверенности, от которых она даже не пыталась избавиться. Думаю, последнее обстоятельство так или иначе связано с «семейным комплексом», присущим не только ей, но в какой-то мере всем нам: я имею в виду неистребимое желание самоутвердиться в кругу людей одной с нами крови – удивить, поразить или превзойти тех, кого мы знаем с детских лет. Гифф несомненно страдала этим комплексом. Я не мог отделаться от ощущения, что она только для того живет и работает в Нью-Йорке, чтобы когда-нибудь получить шанс доказать вероломным родственникам свою состоятельность – доказать, что никакая она не «чокнутая», вопреки их наглым инсинуациям. Но никогда не наблюдал я у нее стремления отомстить им! С ее добротой и всепрощением невозможно было лелеять в душе злую обиду и мечтать о воздаянии, даже в отношении тех, кто, по ее версии, нанес ей смертельную, незаживающую рану. Вот почему заветным желанием Гифф, о котором она не раз говорила самым близким друзьям, было дожить до того дня, когда она сможет вернуться в Канаду «под звуки фанфар», как выразилась одна из моих непутевых и непоседливых подруг, и утереть нос дорогим родственничкам, представ перед ними преуспевающей нью-йоркской дамой. Необходимый реквизит: боа из перьев – одно; горностаевая горжетка – одна; аристократическая арфа – одна; чемоданы, набитые шикарными (уцененными или дармовыми) вещами, – в ассортименте. Уж если это не произведет впечатления на жителей захудалого городишки в окрестностях Торонто, тогда чем вообще их можно пронять?

Итак, обратимся к истории, которая для Гифф закончилась сумасшедшим домом. Из ее рассказа следовало, что милые родственники не сильно обрадовались, прознав о ее намерении раздать причитавшуюся ей долю семейного наследства бедным и неимущим. (Учитывая общий склад ее натуры, такой исход показался им весьма правдоподобным.) Они сговорились объявить ее сумасшедшей, а еще лучше – упрятать на всю оставшуюся жизнь в какую-нибудь частную психиатрическую лечебницу: с глаз долой – из сердца вон. Так, если верить Гифф, они и поступили: воспользовавшись ее болезнью, нагрянули к ней и, настояв на срочной госпитализации, обманом заперли в частной клинике, все равно как в тюрьме. Оказавшись во власти «тюремного» начальства, она вынуждена была подчиниться. Насколько правдива эта история, я так и не сумел полностью разобраться, но могу подтвердить, что описание всех сопутствующих обстоятельств изобиловало в высшей степени реалистичными и убедительными подробностями.

Полулежа в экипаже, который доставил ее в лечебницу (сидеть у нее не было сил), она тем не менее успела заметить – опять-таки, если верить ей, – что территория, примыкающая к этому заведению, выглядит импозантно и содержится в идеальном порядке. Еще она заметила кареты на подъездных дорожках к различным корпусам и каких-то людей, явно из обслуживающего персонала. Но, едва переступив порог, она по известным лишь ей причинам сразу поняла, что попала не в обычную больницу, и подняла крик, требуя, чтобы ее увезли оттуда. Слишком поздно! Ее поместили в маленькой, совершенно пустой комнате с белеными стенами и крохотным зарешеченным оконцем под потолком. Не успела Гифф опомниться, как к ней вошла свирепого вида санитарка и бесцеремонно приказала раздеться догола, предупредив, что к ее возвращению приказ должен быть исполнен. С этими словами санитарка вышла и заперла дверь на ключ. В ужасе от такого распоряжения (зная Гифф, нетрудно в это поверить), бедная женщина не стала снимать одежду. Вернувшись и увидев, что новенькая все еще одета, санитарка решила преподать ей урок послушания и силой сорвала с нее одежку за одежкой. Потом ее, больную и плачущую навзрыд (Гифф всегда настаивала на этой детали), затолкали в корыто – чуть ли не вверх тормашками! – и заставили скрести себя жесткой, как швабра, щеткой с вонючим мылом. Потом сунули в руки грубое полотенце и велели вытираться. Под конец ей выдали простую рубаху, в которой она должна была ходить все время своего пребывания в этом богоугодном заведении. (Спасибо заботливым родственникам!)

Пока Гифф сидела в заточении – а продолжалось это, по ее оценке, не меньше трех лет, – она совершенно потеряла счет времени. В клинику не доставляли ни книг, ни газет, и всех пациентов, за исключением совсем уж безнадежных сумасшедших, постоянно занимали общественно полезным трудом, принуждая мыть полы и посуду, разносить еду, убирать в палатах и обихаживать тех, кто сам не справлялся. На первом этаже имелся большой и вполне презентабельный общий зал, приспособленный под столовую, куда их приводили строем три раза в день; мужчины ели в одном конце, женщины – в другом. Кормили, по словам Гифф, скудно, но сносно, грех жаловаться. Главное, против чего она восставала, – это сам факт пребывания в психлечебнице: Гифф твердо стояла на том, что никогда, ни на миг не теряла рассудка, и осознание чудовищной несправедливости, которую над ней учинили, терзало ее днем и ночью. Однако она не утратила веры в Бога и Его безграничную любовь, и в конце концов ей удалось совершить побег с помощью санитарки, проникшейся к ней симпатией и поверившей, что она стала жертвой коварного обмана.

От себя могу добавить, что ее наблюдения за жизнью этого специфического заведения свидетельствовали отнюдь не в пользу безумия, а, напротив, в пользу здравого, не лишенного проницательности ума. Гифф любила рассказывать, как однажды за ужином тучная полоумная женщина схватила со стола горчичницу и принялась невозмутимо есть, пока не вычерпала все до дна, хотя по лицу ее градом катились слезы: бедняжка не понимала, что это невежливо и, в конце концов, просто невкусно. Другая больная залезла под душ, когда никого поблизости не было, и открыла кран с кипятком – так и сварила себя заживо, не ведая, что творит. Запомнились мне и рассказы о том, как пациенты сидели рядами друг против друга и переругивались, пока тот или другой не распалял себя до последней точки и не вскакивал с места, чтобы немедленно выйти вон или вцепиться в обидчика; обычно в такие моменты кто-нибудь из санитаров быстро наводил порядок: драться и самовольно покидать помещение никому не разрешалось. Раз в месяц устраивались танцы под присмотром целой роты санитаров, и тогда танцевали все вместе – нормальные и ненормальные, мужчины и женщины. Еще я слыхал историю про рыжую ирландку – «бледную смерть», как прозвали ее пациенты. Втихаря поговаривали, будто бы рыжая фурия могла за непослушание удушить больного одной левой, якобы такое случалось. Это лишь некоторые из сюжетов, описанных Гифф с большой выразительностью и предельной ясностью, – и это что угодно, только не бред сумасшедшего.

Все время, пока Гифф сидела под замком, родственники о ней не вспоминали. А когда ей удалось сбежать, она побоялась предпринимать какие-либо действия против членов своей семьи и раскрывать свое местонахождение, побоялась даже оставаться на родине: слишком велик был страх, что ее снова сцапают и вернут в сумасшедший дом. Вот почему она решила перебраться в Соединенные Штаты – без гроша в кармане, не имея здесь ни друзей, ни знакомых. В одежде с чужого плеча Гифф нелегально перешла канадскую границу и попала в Детройт, где и началась ее вольная жизнь посудомойки. Мыть за всеми посуду ее приучили в психушке.

Но, думается, немаловажно отметить, что Гифф никогда по собственной воле не заводила разговора об этом печальном эпизоде своей биографии: если и говорила, то чтобы отделаться от назойливых расспросов кого-нибудь вроде меня. Ей больше подошло бы определение «неисправимая оптимистка»: несмотря на все невзгоды, как прошлые, так и настоящие, она не уставала вспоминать о дарованных ей благах и возносить хвалу Всевышнему. Работа посудомойкой, подавальщицей, прачкой или горничной – вот главное содержание ее карьеры практически до последних дней. А гадание, игра на органе и арфе просто вносили в ее жизнь приятное разнообразие и поднимали ее в собственных глазах, позволяя приобщиться к миру обеспеченных и преуспевающих, всех тех, кого судьба ведет совсем иными путями.

После переезда в Нью-Йорк Гифф постепенно пришла к мысли, что, соединив свои разносторонние навыки, могла бы путешествовать почти куда угодно: на морское побережье или в горы летом, на лыжные курорты – зимой. Достаточно устроиться официанткой или горничной в какой-нибудь летний дом отдыха или молодежный лагерь – и тебе обеспечен бесплатный проезд. А там в свободное от основных обязанностей время никто не запрещает пустить в ход все свои таланты – гадалки, арфистки, рассказчицы и так далее, – чтобы расширить круг общения и увеличить доход. Так, мало-помалу, при посредничестве упомянутой выше миссионерской церкви, апологеты которой обнаруживались в самых разных местах, и с помощью обслуги курортных заведений, куда она устраивалась на летний или зимний сезон (своим товаркам она гадала либо бесплатно, либо за чисто символическую мзду), Гифф начала сводить знакомство с отдыхающими, благодаря чему не только ее доход, но и ее репутация пошли в гору. Прогресс был настолько ощутимый, что под конец она, нимало не кривя душой, могла заявить о своем намерении провести лето в горах, а в первых числах декабря махнуть в Палм-Бич, Ормонд или Майами – и все это небрежным тоном избалованной богачки, не сомневайтесь! Конечно, далеко не сразу и на свой особый манер Гифф года за три-четыре до смерти стала частью светской жизни многих популярных туристических мест – Ашбери-Парк, Бельмар, Оушен-Гроув, Атлантик-Сити, Наррагансетт, горы Адирондак, Уайт-Сульфур-Спрингс, Палм-Бич, Ашвилл, Майами и иже с ними, где ее признали изумительной гадалкой все, кто желал заглянуть в будущее – как правило, с надеждой. Иногда то одна, то другая из наших общих знакомых докладывала мне о ее странствиях – мне, который месяцами торчал в знойном (или заснеженном) Нью-Йорке, не имея никакой возможности вырваться! Признаюсь, в такие минуты я даже завидовал ей.

В тот последний период жизни, как ни странно это покажется, Гифф сумела приобрести недвижимость, маленький участок земли под застройку (десять долларов авансом плюс десять – ежемесячный взнос) в славном городе Сент-Питерсберг, штат Флорида. По всей видимости, там она и планировала провести остаток дней. Примерно тогда же, то есть в свои пятьдесят пять или около того, Гифф начала осознавать, что, несмотря на талант предсказательницы и определенный финансовый успех, несмотря на Божью милость и защиту, в сущности, она одна-одинешенька в целом мире, и с годами такое положение не исправится, если ничего не предпринимать, и перво-наперво необходимо самой для себя решить, какая форма сожительства и с каким из живых существ была бы ей по душе. Надо сказать, она не питала пристрастия ни к кошкам, ни к собакам, ни к прочим домашним животным. А будучи убежденной, неисправимой старой девой, Гифф давно оставила надежду заинтересовать собой какого-нибудь мужчину, если предположить, что такая безрассудная мысль когда-то мелькала у нее в голове. Она надумала обратиться к намного более надежному, с ее точки зрения, источнику душевного комфорта и взять на воспитание сиротку, предпочтительно мальчика. Однако вскоре Гифф обнаружила, что усыновление – дело очень хлопотное. У нас в Америке для этого недостаточно быть просто хорошим человеком – необходимо располагать определенными средствами и собственным жильем, иначе органы опеки над детьми даже не посмотрят в вашу сторону. Словом, перед Гифф встала задача обзавестись домом и обеспечить себе гарантированный доход. Отсюда и возник купленный в рассрочку участок в Сент-Питерсберге, где должна была осуществиться ее мечта.

Чтобы полностью расплатиться за участок и оформить владение на свое имя, требовалось немало времени и усилий. Если я ничего не путаю, Гифф нужно было разом выложить около четырехсот долларов. Это не считая требования предоставить органам опеки убедительные доказательства своей способности содержать усыновленного ребенка. Какие доказательства? Не могла же она в качестве надежного источника доходов указать гадание на кофейной гуще! Не надо быть ясновидящей, чтобы предсказать последствия: никто не отдаст сироту на попечение гадалки. Но где взять иные, более стабильные средства к существованию? И наконец ее осенило: надо открыть на том же участке, примыкающем к пляжу, маленькое кафе или чайную, где усталый флоридский турист (не важно, какого пола), находившись по песку, мог бы дать отдых ногам, остудить в тени разгоряченную голову, подкрепиться чаем с кусочком кекса и заодно услышать от Гифф, что ждет его в будущем. Само собой разумеется, если она рассчитывает усыновить ребенка, органы опеки не должны пронюхать об этой дополнительной услуге – не потому, что это дурно, а просто потому, что американские арбитры политического и общественного мнения не сумеют или не захотят понять ее уговора с Богом.

К несчастью для ее затеи с чайным домиком и досрочным выкупом участка, требуемая сумма превышала тысячу долларов, а никаких новых, многообещающих источников дохода на ее горизонте не просматривалось. И все же (свидетельствую) Гифф не впала в уныние, наоборот, еще больше воодушевилась грандиозностью задачи, не переставая твердить, что уповает на помощь Господа Бога, ибо за всю ее жизнь Он ни разу не отвернулся от нее. (Здесь я, с разрешения читателя, встану и отвешу поклон.) Задолго до выкупа означенного участка корреспонденция фирм по производству сборных домов как на Востоке, так и на Западе Соединенных Штатов пополнилась депешами от некоей Гонории Гиффорд с просьбой срочно сообщить ей, во что обойдется изготовление и доставка в Сент-Питерсберг самого дешевого сборного домика или павильона, который должен выдерживать как минимум один большой красивый матерчатый навес того типа, что широко используется на флоридских курортах, в комплекте с набором «элегантной» садовой мебели, «отвечающей самому взыскательному вкусу» (определение принадлежит Гифф), а именно несколько столов и плетеных стульев. (Сдержи улыбку, о блистательный читатель! Снизойди к слабостям сирых и убогих!) Затем, если бы все сложилось удачно, Гифф нарядилась бы со всей изысканностью, какая пристала хозяйке столь фешенебельного, элегантного заведения, и приступила бы к «психологическим прогнозам» (я сам подсказал ей такую формулировку). Конечно, пришлось бы подумать и о рекламе для привлечения публики, иначе известности не дождешься. Вот только выражение «психологические прогнозы» смущало ее. Не вводим ли мы этим термином всех в заблуждение? Гифф не сомневалась, что именно чайные листья и кофейная гуща позволяют ей делать тонкие и точные предсказания, мистически видеть будущее. Можно ли назвать такие пророчества «психологическими»? (Читатель, помоги: можно или нет?)

И еще кое-что в связи с чайной в Сент-Питерсберге и идеей собрать воедино все ресурсы Гифф, чтобы проложить путь к усыновлению: банковский счет. Прежде чем начать действовать, нужно было скопить денег. Так возник первоначальный вклад в размере два доллара, как я позже узнал. Разъезжая по работам и в свободное время гадая, Гифф старалась понемногу его пополнять. Впоследствии из разных источников до меня доходили слухи, будто ее накопления росли, хоть и медленно, но она так экономила на всем, что в конце концов подорвала свое здоровье. Правда, я бы не сказал, что прежде она могла похвастаться крепким здоровьем и цветущим видом: сколько я ее помнил, она всегда была худая как палка, без кровинки в лице.

Замечу, что между своими летними и зимними разъездами Гифф то ли по привычке, то ли по зову сердца возвращалась в Нью-Йорк – единственный большой город, который она полюбила раз и навсегда, город, благоволивший к ней, по ее заверениям, как ни один другой. В межсезонье я чаще всего и встречался с ней. Она почитала своей обязанностью разыскать старых друзей, доложить им о своих Божьей милостью ниспосланных успехах и посмотреть, что нового приготовила всем судьба. И так как я входил в близкий дружеский круг, мне многое было известно и о ее делах, и о собственной, увы, бесславной участи.

В один из таких нью-йоркских визитов – кажется, по пути в Ормонд – Гифф сняла комнату в том самом трущобном квартале, где когда-то перебивалась с хлеба на воду, просто потому, что «знала там всех и каждого», от мистера Швитцера, пастора «Дверей надежды», до миссис Бизли, домохозяйки убогого жилища, которое Гифф привыкла считать своим нью-йоркским домом. Там, в этой комнате, она и уснула, чтобы никогда больше не проснуться. По бедняцкой привычке считать каждый грош Гифф довольствовалась старой керосиновой печкой, предпочитая такой способ обогрева любому другому. Но в тот раз домохозяйка и всемилостивый Господь Бог дали ей совсем маленькую и не совсем исправную печку, источавшую угарный газ, невзирая на лица: старой печке было все равно, кого травить – грешников или праведников. Боясь продрогнуть, Гонория не выключила печку на ночь, только до предела привернула огонь. И потихоньку сочившегося ядовитого газа в комнате набралось достаточно, чтобы загасить малую искру, которую Гонория звала своей жизнью. Не плачьте по ней. Она упокоилась с миром.

Итак, перехожу к концовке этой правдивой, хотя и необычной истории. Как видите, никакого приемного сына. Никаких усталых туристов, присевших отдохнуть под пальмами на пляже в Сент-Питерсберге и готовых щедро платить за чай, и мороженое, и «психологические прогнозы». Никакой Гифф в шикарных летних нарядах, преисполненной счастья и благодарности. Ничего, короче говоря, кроме смерти в затхлой конуре, с которой она успела сродниться, от керосиновой печки-убийцы. Ну так что ж, нельзя иметь в жизни все. Конечно, печально смотреть на жалкие похороны: в огромном Нью-Йорке желающих проводить Гифф в последний путь набралось человек пять, включая пастора миссионерской церкви и домохозяйку миссис Бизли. На ее банковском счете, в конце концов доставшемся любящим канадским родственникам, которые некогда, по версии Гифф, упрятали ее в психушку, скопилось двести семьдесят восемь долларов – еще немного, и она смогла бы расплатиться за свой флоридский участок.

Обидно, но подумайте, насколько больше ей требовалось для воплощения в жизнь мечты о чайном домике, и зеленом оазисе на пляже, и плетеной мебели, и красивом навесе, и сиротке!

* * *

P. S. Мой рассказ о Гифф был бы неполным без упоминания Нэн, жизнелюбивой и бесшабашной язычницы, которая очень долго, больше пяти лет, черпала пищу для своих неутоленных желаний в сумбурном (кто-то сказал бы – бредовом) бормотании Гифф. Каюсь: Нэн не стала одной из героинь этой книги, хотя я многим обязан ей. По моей просьбе она стенографировала, а затем расшифровывала и перепечатывала на машинке предсказания Гифф, сделанные как в отношении ее самой, так и некоторых других; ее записи – добрая сотня страниц – послужили источником цитат, которые я привел в начале очерка, включая последнее пророчество, сулившее некой девушке «золотую пору», когда счастливица будет лакомиться куриной грудкой и пить из высокого тонкого бокала. Адресатом предсказания была Нэн.

Она принадлежала к тем половинчатым натурам – одинаково склонным к прагматизму и мистицизму, – которые верят и не верят. Из наших бесед с Нэн, еще когда она сильно нуждалась, я вынес впечатление, что эта молодая особа уповает на некую высшую силу: если прямо воззвать к ней, целиком сосредоточившись на своем желании (точно так, как молящийся сосредоточен на молитве), таинственная сила непременно придет тебе на помощь. Независимо от того, взывает к ней праведник или греховодник. Сама Нэн определенно не вписывалась ни в одну из крайних категорий. Она не исповедовала никакой официальной религии или доктрины – такое ей даже в голову не могло прийти. По складу ума и сердца она была язычница и в посредниках не нуждалась. Однако, искренне веря в способность и готовность высшей силы (о природе которой она не задумывалась) пособить алчущим и жаждущим, Нэн испытывала вполне понятный интерес к Гифф, поскольку считала, что гадалка должна придерживаться если не точно таких же, то очень схожих взглядов.

Сколько раз я наблюдал, как Нэн, устроившись в кресле или на кушетке, предается мыслям или грезам об этой могущественной, всепроникающей силе – творческой энергии, в интерпретации Нэн, – которая, стоит ей только захотеть, могла бы осуществить любое наше желание, и не важно, насколько меркантильными, аморальными, языческими бывают порой наши чаяния. (Впрочем, я не сомневаюсь, что пресловутая высшая сила всегда трактуется как априори нравственная – чуть ли не нравственный абсолют.) В ожидании ее благорасположения Нэн приходилось работать за восемнадцать долларов, если не меньше в неделю и ютиться у знакомых в гостевой комнате с альковом. Все имущество Нэн составляли книги, виктрола, пишущая машинка, сигареты, кое-какая кухонная утварь да скудный гардероб, тогда как она знала, твердо знала, что достойна много большего. Разумеется, она принимала мужчин, которые выводили ее в ресторан или на танцы и вывозили за город на уик-энд. Но все это было не то – ведь она не встретила своего мужчину и не вкусила шикарной жизни, о которой мечтала. Согласитесь, вполне симпатичный и в чем-то романтичный, хотя, безусловно, аморальный взгляд на вещи. Как правило, Нэн не унывала и не плакалась на судьбу. И не теряла веры в высшую силу, способную позаботиться о каждом из нас, когда придет срок. (Настоятельно рекомендую такой подход всем, кто недоволен своим положением.)

Но иногда Нэн все-таки впадала в депрессию. И однажды в минуту безысходной тоски она написала мне, что Гифф – пустышка и все ее предсказания высосаны из пальца. Ясно же, что жизнь (то есть жизнь Нэн) не удалась: нетрудно догадаться, что с годами она не становится моложе, а овладеть искусством быть вечно юной уже не получится. Если честно, я и сам, наблюдая ее на протяжении довольно долгого периода времени, начал сомневаться в ее счастливой звезде.

Но погодите! Послушайте! Я поведаю вам правду, и ничего, кроме правды! На какое-то время, почти на три года, я уехал из Нью-Йорка и только изредка получал весточки от Нэн примерно того же содержания и настроения – все более и более мрачные картины будущего и горькое разочарование в способностях Гифф. Короче говоря, Нэн окончательно потеряла веру в предсказания гадалки. Годы шли, а ничего из обещанного не сбывалось, никаких высоких тонких бокалов и всего остального – ничего! И Нэн написала мне, что навсегда закрыла для себя эту тему. Однако… Нет, вы послушайте, что было дальше! Возвращаюсь я в Нью-Йорк и по старой дружбе звоню Нэн. И вдруг замечаю странную перемену: какие-то веселые, звонкие нотки в голосе, явная приподнятость тона, почти – страшно вымолвить – щебетание! А еще что-то совсем уж небывалое… Предусмотрительность? Да, пожалуй, это верное слово. Под конец она смущенно спрашивает (впервые за все наше знакомство), не соглашусь ли я пообедать или поужинать с ней где-нибудь… только не у нее дома! Потому что… нет, об этом после, когда мы встретимся.

Мы встретились, и Нэн рассказала мне невероятную историю. После того как она написала мне последнее, самое заунывное письмо, в котором поставила крест на Гифф с ее предсказаниями, а заодно и на себе самой, события приняли очень… э-э-э… интересный оборот: у нее, кто бы мог подумать, завязался флирт, притом с очень… э-э-э… интересным человеком. Он несколько старше ее, но прекрасно обеспечен материально и замечательно к ней относится. Правда, нельзя сказать, что она сразу влюбилась в него, да и сейчас ей не все в нем нравится. На ее вкус, он излишне прагматичен и напрочь лишен романтики – излишне озабочен акциями и облигациями. Но, тсс, его состояние исчисляется миллионами! Он владелец огромного торгового склада – земля, строения, все принадлежит ему одному, весь бизнес целиком! Еще у него большой загородный дом с парком в Нью-Хэмпшире. А еще яхта длиной 110 футов[26], отделанная по высшему классу. Он много путешествует на ней – в полном одиночестве. Его жена умерла шесть лет назад, и с тех пор он пытается расширить свой кругозор и легче смотреть на вещи. Но главное, главное – он сделал Нэн предложение! Только он страшный ревнивец. И если прослышит о нашей встрече!..

– Выходит, Гифф не обманула, – заметил я.

– Похоже на то.

– И когда свадьба? Ну же, не темни!

– Думаю, первого января.

– Новый год с чистого листа?

– Да, можно и так сказать. Кроме того, он верит, что это счастливый день. Первое января всегда приносит ему удачу.

– Значит, Гифф не обманула тебя!

– Не обманула.

И первого января состоялась свадьба. И затянувшееся знакомство с нуждой и безалаберным богемным окружением прервалось раз и навсегда. И Нэн стала законной хозяйкой великолепной яхты и барской усадьбы в Нью-Хэмпшире, а также городского особняка в нижней части Мэдисон-авеню; впоследствии этот дом был продан и супружеская пара перебралась повыше, в престижный район семидесятых улиц. И Нэн – та самая, с пишущей машинкой, виктролой и кухонным закутком, – теперь носила меха и драгоценности (хорошего вкуса, должен я признать), имела в своем распоряжении автомобиль с шофером и обзавелась связями в таких кругах, о которых в пору нашего знакомства не осмелилась бы и мечтать. Помните – высокий тонкий бокал, нежнейшая куриная грудка?..

* * *

P. P. S. Но я чуть не забыл рассказать о столе под деревьями, который Гифф нагадала мне. Так вот, спустя примерно полгода, погожим летним утром, я уселся писать за столом, сколоченным из штакетника и каких-то старых досок от развалившегося сарая. Дело было в горах, но над головой у меня был такой густой полог из листвы, а перед глазами такие зеленые заросли, что сам Робин Гуд не пожелал бы лучшего укрытия. В это место меня занесло после нежданного приглашения, которое я тотчас же и, как мне думалось, совершенно спонтанно принял. В какой-то день ближе к полудню я оторвал голову от своей писанины и увидел, что рядом стоит дочка хозяина: она протягивала мне письма. И только тогда, впервые за прошедшие месяцы, в голове у меня вспыхнуло предсказание Гифф.

– Ну и ну, – ошарашенно произнес я, – как это понимать?

Девушка рассмеялась:

– Вы о чем?

И я рассказал ей.

Однако…

О маловерные, стыд и позор вам!