Париж после перемирия. Великая кульминация и великий упадок. Не ожидая больше ни грохота бомб, ни публикаций списков убитых и раненых, парижане сидели в кафе и гадали, что будет дальше. Но ничего не происходило, на людей напала тоска. Они вновь объединились, но были разочарованы. Трудно стало работать, когда где-то там огромный компрессор перестал поставлять энергию.

В Школе изящных искусств, рассказывала Люсия, преобладал тот же дух. Он проник с воздухом улицы, с мыслями и воспоминаниями тех, чьи родные или возлюбленные прошли Великую войну. Большинство преподавателей участвовали в войне и были награждены медалями. Они преподавали почти машинально. Искусство теперь перестало быть таким уж важным.

Однако Люсия, по ее словам, считала иначе. Искусство представлялось ей столь значимым, столь прекрасным – столь верным и великолепным способом выразить всю глубину своего «я». Не простая, как видите, она была девушка. И Люсия с головой ушла в занятия, проявляя рвение студента-стипендиата, чей насущный хлеб целиком зависит от успеха в учебе. Однако только после трех месяцев обучения и только по настоянию главного профессора мать разрешила дочери рисовать обнаженную натуру. Хотя, как призналась мне Люсия с хитроватой улыбкой, изменилось при этом лишь одно: теперь она могла забирать эскизы из школы и работать дома. Через три месяца рисования «живой натуры» она сделала заметные успехи.

Впрочем, с самого начала, как объясняла Люсия в этом месте своего рассказа, жизнь воспринималась ею во всем ее естестве, – несомненно, то была реакция на пуританство матери. Кроме того, она подружилась с теми, с кем ей приходилось ежедневно общаться. Один или два молодых человека приглашали ее пойти куда-нибудь вечером, но она не могла, потому что мать настаивала на возвращении домой вовремя. Вместо этого она соглашалась с ними пообедать, и они говорили об искусстве или о войне, причем Люсия всегда старалась не касаться личных тем. Едва ли молодые люди ожидали от нее большего. Для своего возраста она выглядела очень юной, по-детски худенькой, а ее прическа и одежда были совсем простые. Единственной близкой подругой Люсии стала русская девушка одного с ней возраста, которая, однако, выглядела гораздо старше и флиртовала более или менее серьезно как с учащимися школы, так и с профессорами. Звали ее Ольга, и жила она с родителями, которым удалось убежать перед революцией почти со всем своим состоянием. Люсия часто бывала у них на обедах и радовалась, что может поговорить на своем обожаемом русском языке. Ольга предпочитала, чтобы ее считали француженкой, но родители держались русских традиций и очень полюбили Люсию – особенно отец Ольги, седовласый красавец, который, по словам Люсии, вскоре начал оказывать ей отнюдь не отеческое внимание и всякий раз, как они оказывались наедине, пытался ее поцеловать. Кроме того, он часто водил обеих девушек на выставки, а иногда, с трудом добыв разрешение матери Люсии, на вечерние собрания к художникам. Мать отказывалась к ним присоединяться. На такие походы ей вечно не хватало нервов или сил. Видя, что никак не получается добиться настоящей любви от собственной дочери, она вернулась к прежней маниакальной заботе о своем здоровье и с помощью новых, чрезвычайно дорогих врачей, как выразилась Люсия, очень неплохо проводила время.

Люсия мало-помалу начала восставать против бесконечной материнской опеки. Перед ней был пример Ольги, часто встречавшейся с молодыми людьми, даже с теми, кого не одобряли ее родители. Обычно она, как заметила Люсия, договаривалась с молодым человеком, нравившимся родителям, что он зайдет за ней и отведет к другому, который ее уже поджидал. Одним из товарищей Ольги в этих преступлениях был Анри – бледный, худой аристократ со скромными средствами, по-настоящему милый, хотя и слабовольный. Люсии тоже хотелось иметь хорошего друга, с которым ей было бы весело и чтобы он не пытался ее целовать или притворяться влюбленным. Она предпочитала общество мужчин, хотя не знала, что надо сделать, чтобы в нем оказаться. Мысль о поцелуях с кем-то, кого ты не любишь, казалась ей нелепой – не безнравственной – вопросы морали ее не смущали, – просто бессмысленной и эстетически противной. Она думала, что будет ждать идеальной, безумной любви, про которую начала понимать после чтения книг и наблюдений за окружающими юношами. Но вот что удивительно, как заметила она позже, внимание и поцелуи Ольгиного отца были ей не так неприятны, как приставания более молодых людей. В этом человеке присутствовала какая-то дьявольская галантность, и она ей нравилась – так она мне объясняла. А дружбы со сверстниками, о которой она мечтала, все не получалось.

Наконец в конце зимы Ольга устроила прием по случаю дня своего рождения. Люсия должна была переночевать у Ольги, а Анри – отвезти их на большой благотворительный бал. Впервые, рассказывала Люсия, она оделась так, чтобы выглядеть взрослой женщиной. Ольга сделала ей прическу, одолжила серьги, пудру и помаду. Люсия надела черное вечернее платье, предназначавшееся для чаепитий, с прорезями в рукавах, но оно прекрасно сидело на ее изящной фигурке. Анри заехал за ними вместе со своим братом, бледным юношей шестнадцати лет. Вчетвером они сели в такси, без умолку болтая и веселясь, доехали до ближайшего кабаре, где Ольга высадила улыбающегося брата со стофранковой банкнотой в руке в качестве награды за услугу, и оттуда уже втроем они покатили на квартиру некоего Рене Шале, последнего из покоренных Ольгой сердец.

Шале был высоким смуглым аристократом, который занимался автомобильным делом. Его небольшая квартира была обставлена с отличным вкусом. Люсия, как она сама признавалась, была девушкой простодушной, но не глупой. Очень скоро она поняла, что Ольга уже бывала в этой квартире. Впервые Люсия почувствовала уверенность, что ее подружка не девственница. Собственно говоря, позднее Ольга рассказала ей, что Рене стал ее первым настоящим любовником, хотя в тот вечер, как самая искусная кокотка, она притворялась весьма blasé[9]. Люсия не была шокирована, скорее слегка ошеломлена и ощущала неловкость из-за собственной невинности. По ее словам, она казалась самой себе неопытной и безнадежно отсталой от жизни, если говорить языком тогдашней молодежи. Однако после нескольких коктейлей с шампанским они поехали на благотворительный бал, где прекрасно провели время. Анри хорошо танцевал и вел себя так, словно ему нравилось общество Люсии, хотя она предупредила его, что, к сожалению, не может полюбить его так, как, по-видимому, Ольга любит Рене. Он ответил, что Люсия красавица и он рад с ней просто танцевать. Странное дело, но и Рене тоже оценил ее внешность и умение танцевать.

После нескольких бутылок шампанского Рене сказал, что хочет показать им настоящую ночную жизнь Парижа. Они отправились в ночной клуб на Монмартре, который тогда считался самым шикарным местом свиданий. Воображение Люсии воспламенилось. Все эти люди, вне всякого сомнения, любовники, но любят ли они друг друга? Как может эта маленькая красотка любить того жирного, засаленного дурака? Или эта роскошная пожилая дама того глуповатого мальчишку, которого она целует? Может, любить, в конце концов, ничуть не важнее, чем хорошо проводить время? Потом Люсия содрогнулась при мысли, что ей, человеку с душой, пришла в голову такая идея. Надо бы пожалеть этих бедных, лишенных романтики марионеток. И все же ей нравилось так развлекаться. Было приятно, рассказывала она, когда Анри прижимал ее к себе, да и не так уж трудно танцевалось танго после такого количества шампанского.

Потанцевав, они вернулись за столик, где обнаружили, что Ольга и Рене исчезли. На меню была нацарапана записка: «Встретимся дома в пять». Сейчас было почти четыре. Оставалось еще немного шампанского, и они, не торопясь, допили его между танцами. Внезапно Люсии стало ужасно грустно. Захотелось плакать. Мир ничего не может ей дать. Она никогда никого не полюбит так, как сгорающую от болезни, похожую на призрак сестру Агату. Эта непонятная страсть издевалась над ней. После нее все, что она видела вокруг, ничего не значило, ничего, и Люсия сидела, полная печальных мыслей…

Когда Анри погладил ее по руке и поцеловал в плечо, она не возражала. Кто такой этот Анри? Зачем он ей? Из-за него ей стало еще грустнее. Наконец они взяли такси и поехали на квартиру к Ольге, но Ольга еще не вернулась, а у них не было ключа. Они ждали внизу почти до шести часов. Но Ольга так и не пришла. В конце концов Люсия отослала Анри и поднялась пешком на пять пролетов вверх – маленький электрический лифт слишком шумел. Может, Ольга пришла домой раньше их? Люсия опустилась на пол перед дверью Ольгиной квартиры. Было очень холодно, рассказывала она, но ее это не волновало. Сна не было ни в одном глазу. Ей захотелось оказаться в Швейцарии, где, возможно, она смогла бы поведать сестре Агате о своих теперешних чувствах. Только бы увидеть ее… Люсию затрясло от холода и одиночества. Что это за серая тень вверху на лестнице? Неужели привидение? Вот бы это привидение умело говорить и сказало бы: «Дашенька, вели Дуне разжечь камин. Я приду, как только пригляжу за лошадьми».

Наконец она не выдержала и тихонько постучала. Последовала долгая пауза. Она постучала снова. Негромкие шаги и щелчок замка. Люсия в совершенном изнеможении, совершенно не удивившись, почти упала в руки Ольгиного отца. «Какая ты бледная, деточка!» – прошептал он и понес ее в небольшую библиотеку в конце квартиры, где для нее была приготовлена постель. Стал помогать ей снять платье. Люсия была слишком измотана, чтобы обращать внимание на то, что он делает. Когда она попыталась возражать, платье было уже снято. Он начал целовать, страстно и бесшумно, ее плечи и спину. Она отталкивала его, но тоже молчала. Потом опрокинулась на кровать, продолжая сопротивляться. Но вдруг, как она рассказывала, он встал на колени и зарылся лицом в ее волосы, как-то смешно застонав, словно ему было больно. Через мгновение он очень спокойно поднялся, как будто ничего не произошло, нежно ее поцеловал и вышел. Когда Люсия осталась одна, ее начали душить рыдания. Она была несчастна, совершенно несчастна. И в конце концов отключилась…

Когда она проснулась, был уже полдень. Она лежала в постели и раздумывала над тем, что произошло. В общем-то, ничего не произошло, и все же весь порядок вещей изменился. У Ольги, ее лучшей подруги, был любовник, а отец Ольги пытался ее совратить. Знал ли он об Ольге? Хотел бы он, чтобы у лучшей подруги его дочери был любовник? Отличается ли чем-то секс от любви? Захочется ли ей когда-нибудь одного без другого?

После того вечера, поскольку Анри был такой вежливый, нетребовательный и душевный, они с Люсией стали добрыми друзьями. Без всякой романтической близости, как она говорила, они обсуждали секс, любовь и своих друзей. И как она поняла впоследствии, это оказалось для нее очень полезно. Постепенно в ней появилось больше уверенности в себе, она начала одеваться более продуманно и стала выглядеть привлекательной молодой девушкой. Молодые люди теперь ее замечали, и она редко обедала одна, хотя ей все еще трудно было уговорить мать отпустить ее куда-нибудь вечером, кроме тех нечастых случаев, когда она оставалась у Ольги. Кроме того, она научилась свободнее общаться с мужчинами. Даже отец Ольги больше ее не пугал. Он вел себя с ней так же, как и до того удивительного утра, – с непринужденной галантностью, – возможно, чуть более раскованно, потому что теперь Люсия больше не отбивалась, если он иногда целовал ее украдкой.

Однако, по ее словам, она постоянно думала о пансионе на Женевском озере и строила планы поездки. Ее неизменно тянуло к необыкновенной, бледной, аскетичной сестре Агате. Наконец через неделю после Пасхи она все-таки отправилась. Мать проследила, чтобы она удобно устроилась в купе для некурящих, где, скорее всего, ей не будут досаждать пассажиры мужского пола. И тогда, рассказывала Люсия, она откинулась на спинку сиденья, счастливая и независимая, но со странным чувством, что что-то должно произойти. После Фонтенбло к ней в купе подсел высокий худой француз. Спросил, не возражает ли она, если он закурит, и, когда она сказала, что нет, предложил ей сигарету. Люсия совсем недавно начала курить, и этот незнакомец сделал поездку на редкость увлекательной. Они беседовали о самых разных вещах, о книгах и об искусстве. Он показался ей ярким и глубоким. «Таким человеком я могла бы увлечься», – подумала Люсия, – смешное, но абсолютно искреннее соображение для ее возраста. В шесть они вместе поужинали, как раз перед остановкой в Дижоне. Там ему нужно было выходить. Вдруг совершенно естественным голосом он сказал: «Мадемуазель, вы очаровательны. Не хотите ли сойти и провести со мной ночь в Дижоне? Вы могли бы послать телеграмму друзьям в Швейцарию, что задерживаетесь на день. Дижон – очень интересный старинный город. Я бы с радостью вам его показал». Люсия была шокирована, но почувствовала, что ей приятно это слышать. Она произвела на мужчину впечатление умной и привлекательной женщины – и это виделось ей большим шагом вперед. По ее словам, она ответила отказом, но так, чтобы он подумал, будто у нее все же бродила мысль согласиться.

Приехав в пансион, она не сразу пошла в музыкальное шале. Сначала около часа поговорила со своими старыми подружками и учительницами, а затем спросила как бы между прочим: «Сестра Агата еще здесь?» – «О да! Такая же, как всегда». Значит, все хорошо; она не изменилась; ничего не изменилось. Люсия подождала до вечерней прогулки. Засохшие желтые листья все так же шуршали под ногами на аллее. И вот появились две фигуры, и одна из них невероятно худая в длинной серой рясе, перепоясанная шнуром. Неожиданно, по словам Люсии, она почувствовала слабость и стыд – она, которая целовалась с мужчинами и начала сомневаться во всемогуществе любви. Однако женщины были всего лишь приятно удивлены встрече, сказали, что она становится настоящей молодой дамой, спросили, как ей понравился Париж. Люсии было жаль, что теперь она выглядит иначе, признавалась она мне, ей хотелось сказать: «Разве вы не видите, что я все та же безнадежная дурочка?» Но вместо этого она, как и ожидалось, заговорила о Школе изящных искусств, о своей матери и объяснила, что завтра ей уже придется уехать. Через мгновение в конце аллеи, глядя на свой любимый вид, она поняла, что ничего нельзя поделать. Она никогда не сможет никому объяснить свое странное состояние, которое длится уже два года.

Вскоре после возвращения в Париж она встретила Карлоса. Он был первым мужчиной, проявившим к ней серьезное внимание, и он не мог ей не понравиться. Высок, хорош собой, прекрасный танцор. Отец его был испанец. Мать, богатая американка, развелась с мужем и проводила жизнь в погоне за удовольствиями, как мать Люсии в погоне за здоровьем. Внешне и по манере разговора Карлос был настоящим американским юношей. Матери Люсии он был симпатичен, и она позволяла дочери проводить с ним время. По крайней мере раз в неделю. Конечно, она не подозревала, что темперамент у Карлоса испанский. В конце летнего сезона обе матери на месяц повезли своих детей в Биарриц. Они бы не противились их возможной влюбленности и даже тайному побегу. Но, как говорила Люсия, они с Карлосом заботились лишь о том, как весело провести время. Хотя Карлос подумывал, что неплохо бы жениться на ней, но ему, как он полагал, вполне хватало будоражащих кровь ухаживаний на грани «романа», все же не слишком серьезных.

У Люсии, по ее рассказам, теперь очень быстро развилась жажда приключений. Кроме того, она наконец получала удовольствие от мысли, что ей не нужно завидовать Ольге или чувствовать себя безнадежно невинной и неловкой. Хотя настроение Карлоса никак не влияло на его физические данные, он давно распрощался с иллюзиями и успел рассказать Люсии множество интересных подробностей в надежде пробудить ее любопытство и потом совратить. «Он даже описывал мне разные виды любви, к которым, по его словам, я его толкала из-за своей безумной девственности», – рассказывала Люсия. И все же ей нравилось лишь целоваться и танцевать с ним. В результате они танцевали так гладко, что их часто принимали за профессионалов. Но в такси, в коридорах и даже в сосновых лесах в окрестностях Биаррица она могла подарить Карлосу только поцелуи. Люсия рассказывала, что, возможно, сопротивляясь Карлосу, она получала какое-то странное удовольствие. Но ей всегда становилось ужасно грустно. Иногда она выпивала немного больше, чем следовало, теряла самообладание и плакала. Довольно часто ее веселье вдруг превращалось в отчаяние, и она всю ночь не смыкала глаз, пытаясь разобраться в себе. У нее не было причин так себя вести, рассуждала она, и при этом не решаться на следующий шаг. Однако перед ней маячила серая фигура, перехваченная на талии шнуром, от которой невозможно было избавиться.

По рассказам Люсии, так все и продолжалось в течение наступившей зимы и потом в течение почти года. Она усердно училась в Школе изящных искусств, однако не видела смысла отрицать, что искусство – не единственная важная вещь в жизни. Наоборот, Люсия все больше и больше вовлекалась в интриги и любовные истории окружающих. В конце концов, как говаривала Ольга, война ведь закончилась и делом молодых было извлечь выгоду из гибели косных старых принципов и получать от жизни больше, чем досталось их матерям, утратившим иллюзии, когда радоваться жизни было уже поздно. Люсия говорила, что теперь она глубоко это чувствовала. Мысль, что ее могут счесть такой же ограниченной и пуританской, как мать, Люсию ужасала. В духе своего времени – до странности отличного от времени, непосредственно ему предшествовавшего, – она скорее предпочла бы, чтобы в ней видели не девственницу, а проститутку. Она даже сообщила Ольге, что у них с Карлосом роман. Однако всякий раз, когда они оказывались наедине, повторялась все та же история. Он провожает ее домой, потом неизбежная борьба в коридоре и остаток ночи, проведенный в раздумьях. А он, если не слишком уставал, выяснял, дома ли Флоранс или Колетт, – так, во всяком случае, он ей говорил.

И все же в это время, по мнению Люсии, она медленно, но верно обретала светский опыт и умение себя держать. Ей так хотелось жить и так хотелось знать, каким образом лучше всего познать жизнь в ее наиболее полном проявлении. Кроме того, добавляла она, по крайней мере, некоторые знакомые начали задумываться, каковы же ее нравственные принципы, – и это виделось Люсии достижением! К тому же в промежутках между вечерами с Карлосом она флиртовала с несколькими молодыми людьми, но и в этих случаях не позволяла им лишнего. При всем том она получала удовольствие от такой жизни, хотя никогда не чувствовала себя по-настоящему счастливой. Главным образом ей нравилось ощущать, что ее сердце отчаянно рвется назад, не находя новых эмоций, сравнимых по силе с прежними.

Но следующим летом Люсия избрала иной путь. Теперь ей было уже почти двадцать. Требовался опыт и эмоции. Не имело смысла ждать настоящей любви. У нее она уже была – идеальная гармония и дружба с отцом, странная экзальтация, вызванная сестрой Агатой. Сейчас она хотела получить опыт физической любви, пусть и не могла испытывать любовь в смысле духовном или эстетическом. Желание такой любви возникало, когда она танцевала, пила вино и флиртовала. Но потом ей хотелось проверить, что же происходит с ее духовностью. Возможно, когда-нибудь она удовлетворится таким опытом и станет ясно, что она лишь зря тратила время, размышляя о душе?

У нее, конечно, был Карлос, но она решила, что он слишком мил и банален для подобного эксперимента. Карлос все примет серьезно. Может, она даже начнет склоняться к замужеству. А это было последним, как она объясняла, чего ей бы хотелось. Замужество! Какая нелепость – похоронить свою свободу, если только огромная любовь не восполнит замужней женщине все ограничения брака. В то время Люсия была скорее настроена на то, чтобы сохранить свою независимость и трезвую голову. Для ее целей подходил Ольгин отец, который постоянно вился поблизости. Но не возникнет ли неловкости в отношениях с Ольгой? Кроме него, были, конечно, и другие мужчины, по-своему ей нравившиеся, но все же недостаточно, чтобы принять окончательное решение. Наконец, был молодой и красивый дантист, к которому она ходила удалять зуб. Он сделал ей наркоз, и, по ее словам, когда она приходила в себя, он сидел рядом с ней в затемненной комнате для отдыха и гладил ее волосы. На его вопрос, как она себя чувствует, Люсия ответила: «О, это было прекрасное ощущение – перестать сопротивляться и обо всем забыть». Он взглянул на нее с легким недоумением. «Надеюсь, мадемуазель испытает это чувство чуть позже и при более приятных обстоятельствах», – прокомментировал он ее слова с загадочной улыбкой. И вдруг ей показалось, что этот человек подойдет. «Понимаю, о чем вы, – сказала она, пытаясь казаться небрежной. – У меня был любовник, но теперь я ищу другого». Дантист удивился еще больше и спросил, не отвезти ли барышню домой на такси, но, по словам Люсии, она сказала, что за ней придет мать. Люсия дала ему свой номер телефона и несколько дней в волнении ждала звонка. Остановить свой выбор на нем? Куда они пойдут? Что ей надеть? Он же врач и знает, что делать. Кроме того, всегда можно посоветоваться с Ольгой. Но он так и не позвонил. И это вызвало малоприятные мысли. Может, было ошибкой сказать ему о бывшем любовнике? Но если признаться, что ты девственница, доказывала она себе, любой мужчина испугается, что ты ко всему отнесешься серьезно. Так ей объясняла Ольга. А если мужчины захотят серьезных отношений, они станут ожидать моря сентиментальности, чего она, после Агаты, не могла им дать.

Но вскоре Анри, остававшийся добрым другом, привел ее в гости к одному немолодому человеку, жившему на огромном чердаке на вершине Монмартра. Тот был изобретателем. В комнате, как мне описала ее Люсия, было полно смешных маленьких моделей, вырезанных из коробок из-под сигар, – главным образом механизмов. К добру или нет, но хозяин оказался крупным, косматым мужчиной с неистовыми серыми глазами и раздражительным голосом. Анри по секрету сообщил, что по отношению к женщинам у него ужасная репутация. Всю жизнь их притягивало к нему как магнитом. Это показалось Люсии интересным. К тому же, когда они встретились, несмотря на молодость Люсии, ее увлек нордический образ викинга и его удивительные глаза, и, сколь большой ни казалась разница в возрасте, она сразу же решила, что он великолепен – молод душой, мудр, весел, привлекателен, похож на косматого бога, оставшегося на земле с древних времен. И в компании с ним – рядом с ним – как прелестно, как восхитительно будет выглядеть ее красота. Она подумала об этом и о многом другом, только взглянув на него! Над покрытым покрывалом диваном в конце комнаты, напоминавшей сарай, висел потрясающий рисунок обнаженной женщины, почти неприличный, как показалось тогда Люсии, если бы он не был выполнен так мастерски. К изобретателю на чай были приглашены и другие гости. Хозяин не обращал внимания на Люсию, пока ей не выдалась возможность похвалить рисунок. И тогда сразу же, как рассказывала она, он завел с ней разговор с непринужденной, льстивой фамильярностью, похвалив ее вкус и спросив, можно ли ему когда-нибудь посмотреть ее работы. Она пообещала. Когда она уходила, он пригласил ее приходить еще, и сообщил, что днем он всегда дома, а всю серьезную работу делает ночью.

Люсия говорила, что была зачарована этим человеком. По контрасту с остальными, в том числе Агатой и отцом, он казался важным и даже красивым. К тому же Анри сказал ей, что он настоящий гений – в любой момент благодаря своим изобретениям может стать знаменитым. Поэтому Люсия серьезно задумалась. Ибо сейчас перед ней был человек, привлекавший ее физически, ему было больше пятидесяти лет, он имел богатый опыт общения с женщинами и вызывал интерес в интеллектуальном плане. Правда, для него она будет всего лишь очередной женщиной, но зато не возникнет никаких осложнений или привносимой в отношения сентиментальности – никакого замужества. Люсия была уверена, что сможет извлечь счастье из такого странного контраста, и решила на следующей неделе к нему заглянуть.

Но набралась достаточно мужества только через четыре недели, позвонив в дверь «доктора Сарвасти, изобретателя». Было это хмурым ноябрьским днем в четыре часа пополудни.