Если бы не повсеместно звучащая проповедь морали, меня, быть может, не так изумляли бы встречи с людьми аморальными – с теми, кто попросту не думает о морали и благопристойности, хоть в религиозном, хоть в этическом смысле, и всем своим поведением на протяжении всего жизненного пути равнодушно попирает общепринятые нормы и правила, которые большинство из нас пытается соблюдать. Но кто же в выигрыше? И кого какой ждет конец? Правда ли, что если не исполнять того, другого, третьего и не соблюдать элементарного принципа «мера за меру»[32], то выйдет себе дороже и сам потом пожалеешь, что был не как все?

Регина К., героиня этого очерка, никогда не была как все, судя по тому, что мне известно о ней. Никакие внутренние связи и сантименты, заставляющие родственников или друзей держаться друг друга, ее не обременяли. По мнению одной знакомой, она стала жертвой неодолимой страсти – не столько к мужчине (который сыграл тем не менее ключевую роль), сколько к определенному статусу. Читайте же и судите сами. Для меня Регина навсегда осталась загадкой. Возможно, вы согласитесь со мной, а возможно, и нет.

Впервые я увидел ее на одном шумном сборище – кому-то оно показалось бы излишне развязным, хотя в действительности не выходило за рамки всех подобных «вечеринок». В тот раз мы собрались в съемной квартире молодой и вполне преуспевающей киноактрисы. Одни играли в карты, другие подсаживались к столу выпить и затем перемещались в смежную комнату потанцевать под виктролу или механическое пианино. Все гомонили, дурачились, смеялись, спорили ни о чем, обменивались безобидными и обидными колкостями – в общем, как говорится, хорошо проводили время.

В разгар веселья, за полчаса до полуночи или уже в полночь, дверь распахнулась и в комнату, словно порыв свежего ветра, влетела девушка, мгновенно меня заинтриговавшая: высокая, темноволосая, с бледным, как воск, лицом и необыкновенными, какими-то шальными глазами. Тогда в моде были свободные длинные плащи-накидки. Плащ дополняла шляпка, эффектно оттенявшая цвет и абрис ее лица. Думаю, увидев эту девушку, всякий сказал бы, что она знает толк и в одежде, и в жизни и, скорее всего, чертовски умна. Явно чувствуя себя в своей стихии, она небрежно сбросила плащ и шляпку, провела рукой по волосам и громко воскликнула:

– Гип-гип! Наконец я снова здесь!

– За тобой кто-то гнался, старушка? – шутливо поддела ее одна из девиц.

– Врываешься, как мартовский ветер, Регина. В ваших краях двери закрывать не принято? – (Она не удосужилась закрыть входную дверь.)

– Ай, отстань, – отмахнулась она. – Лучше дайте выпить. Вы не представляете, каким чудом я попала сюда. Слушайте все! До половины пятого у меня и в мыслях не было срываться с места. И вдруг – была не была! – побросала в сумку какие-то вещи и успела на поезд, который отходит в пять тридцать. Но вся штука в том, что я ехала зайцем!

Она подошла к столу, схватила бокал, наполнила его и устремилась в заднюю комнату поздороваться с картежниками, потом вернулась, тут же приметила знакомого и позвала его танцевать. В следующую минуту они присоединились к покачивающимся под музыку парам.

Я спросил о ней свою соседку и узнал, что Регина – профессиональная медицинская сестра и что в настоящее время она работает заведующей в одной частной больнице в Вашингтоне. Больше девушка ничего сообщить о ней не могла. Но глубокой ночью, когда все, кроме близких приятельниц Регины, разошлись, она весело поведала о своем приключении. Приняв спонтанное решение съездить в Нью-Йорк, но не имея в кошельке достаточной суммы наличных, она прибыла на вашингтонский вокзал с твердым намерением заинтересовать собой подходящего мужчину – любого мужчину, если начистоту, хотя она так прямо не выразилась, – который согласился бы оплатить ей проезд. Желающий нашелся, рассчитывая, вне всякого сомнения, на ее благосклонность. Всю дорогу до Нью-Йорка они мило болтали, а когда сошли с поезда, Регина сказала, что ей нужно на минутку зайти в дамскую комнату. Оставшись за дверью, ее спутник отвернулся к витрине киоска, а она выскользнула из уборной (дорожная сумка все время была при ней) и чуть ли не бегом примчалась сюда.

– Надеюсь, я никогда не столкнусь с ним! – бросила она в завершение рассказа.

У меня не укладывалось в голове, как может человек занимать ответственную должность и не моргнув глазом пускаться в сомнительные авантюры, даже если человек этот – молодая привлекательная женщина. Каким образом такая бесшабашная девица исполняет свои обязанности и руководит всем сестринским персоналом? И что, если подобное происходит не в одной, а во всех наших больницах? Храни Господь несчастных пациентов! Я был озадачен и через несколько дней принялся расспрашивать о ней некую мисс Редмонд, с которой был немного знаком: кто-то сказал мне, будто бы она дружна с Региной.

– Ну что Регина, – равнодушно отозвалась она, – в двух словах и не расскажешь. Мы с сестрой часто виделись с ней, когда жили в Вашингтоне. Порой она кажется немного чокнутой, но это только видимость. Регина невероятно умна и проницательна. Могли бы вы догадаться, что у нее диплом по химии и бактериологии?

– Нет, вряд ли. Точно нет.

– Однако это правда. И до прошлой недели она работала заведующей в небольшой вашингтонской больнице. Регина влюблена в тамошнего хирурга, но они рассорились, и я предполагаю, что она потому и примчалась сюда – зализать раны.

– Допустим… Но как понять ее рассказ про дармовой проезд? У нее действительно нет денег на билет?

– Есть, конечно. Просто она так устроена. Из чисто спортивного интереса ей захотелось найти дурачка, который заплатит за нее… Приятно же обвести кого-нибудь вокруг пальца. В этом вся Регина. В каком-то смысле она та еще стерва.

– И при этом ей не откажешь в обаянии.

– Обаяния у нее хоть отбавляй. Только по большому счету ей на всех наплевать. Но не стоит об этом. Я же говорю – в двух словах не расскажешь.

На том тема была закрыта.

И все же я не мог выкинуть из головы ни ее внезапного появления на вечеринке, ни циничного, вызывающего бесстыдства ее рассказа. Да, разумеется, происходило это в тесном дружеском кругу, но зачем самой выставлять себя в неприглядном свете? Откуда такое холодное пренебрежение к тому, что могут подумать о тебе другие?

Несколько недель спустя я снова заглянул к мисс Редмонд. Внезапно раздался дверной звонок, и в комнату вошла, вернее ворвалась, Регина. Легка на помине! На этот раз она была одета по-спортивному и казалась оживленной, веселой, полной молодого задора. Они с Уолли (не успев отдышаться, объяснила она, имея в виду вышеупомянутого хирурга) едут в ресторан при какой-то гостинице на берегу Гудзона. Не желаем ли мы составить им компанию? Вечер чудесный, в такую погоду прокатиться в авто – одно удовольствие. Ну же, решайтесь!.. И вновь я отметил про себя ее стремительность и напор, ее кипучую, почти раздражающую энергию, которая не давала ей ни секунды побыть в покое, хотя бы на время разговора. Она без конца сновала по комнате и перескакивала с темы на тему, упоминая события и обстоятельства, известные, по-видимому, мисс Редмонд. Впрочем, мисс Редмонд была не в настроении кататься. Как-нибудь в другой раз. Регина выпорхнула за дверь – только ее и видели. Раззадоренный этой сценой и еще не оставивший мыслей об обманутом попутчике, я поинтересовался:

– Уолли – это тот самый хирург? Так они снова встречаются?

– Ага. Он снова берет ее на работу в прежней должности. Какое-то время назад она работала с ним в этой больнице, но потом уволилась… Они вечно ссорятся, точнее, она вечно находит повод для ссоры. Обращается с ним хуже, чем с собакой. Не знаю, как он это терпит. Не важно. Если верить Регине, она согласилась вернуться на прежнее место, потому что без нее им там не справиться.

– Что ж, наверное, любой хирург хотел бы иметь подле себя такую проворную, энергичную молодую помощницу.

– Да, энергии и прыти ей не занимать. Иногда прямо дикая кошка. Но я от нее не в восторге. На мой вкус, она слишком холодная, бессердечная. Играет исключительно по своим правилам. И у нее напрочь отсутствует всякое чувство ответственности – или порядочности. Но, в конце концов, это ее дело – ее и его. – Мисс Редмонд надолго замолчала.

Необыкновенная девица захватила мое воображение, и мало-помалу мне удалось вытащить из Мари (мисс Редмонд) некий набросок к портрету.

– С Региной я познакомилась, когда мы с сестрой жили в Вашингтоне. Вам не нужно объяснять силу ее притягательности. Она всегда хорошо одевалась, всегда держалась с особым, только ей присущим и, вероятно, врожденным шиком. Этому не научишься. Все ее образование ограничивалось курсом средней школы, но, надо признать, ее английский был безупречен. Она утверждала, что происходит из видного виргинского рода, и мы всегда подсмеивались над ней: уж не намекает ли она на одну из «первых семей Виргинии»?[33] Отец Регины, опять же по ее версии, обладал буйным нравом и так третировал ее мать, что бедняжка, по обычаю благородных южанок, умерла от разбитого сердца, когда Регине исполнился год или около того. Семья распалась: детей, двух мальчиков и двух девочек, по одному разобрали родственники. Регина понятия не имеет, что такое семейные узы и ни к кому не питает родственных чувств. Стоит ли удивляться, если она росла в отрыве от своей настоящей семьи! Ее родная сестра жила у тетки в Вашингтоне, но Регина ее откровенно игнорировала: зачем ей эта зануда-конформистка? Сама-то она ночи напролет танцевала, а в шесть утра возвращалась в больницу по пожарной лестнице. Не знаю, где обитали ее братья, и сильно сомневаюсь, что ей это известно. Ее отец жил тогда в Ньюарке, но они с Региной не виделись и не переписывались. Она была одна как перст. Завершив больничную стажировку, сняла однокомнатную квартиру и очень стильно обставила ее плетеной мебелью с намерением зарабатывать на жизнь в качестве частной медсестры. Как большинство южан, она уж если работает, то до упаду, и неудобства ее не смущают: урвет часок прикорнуть возле больного, и ладно. Но пока у нее в кармане водился хоть доллар, она не желала ударить пальцем о палец.

Когда мы познакомились, Регина только-только сняла квартиру и начала самостоятельную жизнь. Во время стажировки она влюбилась в молодого хирурга – его часто вызывали к ним в больницу, – а он, по-моему, был довольно равнодушен к ней. Он из тех молодых, бойких, амбициозных медиков, которые не хотят идти дорогой, проторенной старшим поколением врачей. Он полагал, что вот-вот совершит переворот в хирургии, и «старички» посматривали на него с недоверием. В больнице существовало негласное правило: никакой фамильярности между врачами и сестрами. И хотя Регина всегда с упоением пренебрегала правилами, это она все-таки соблюдала – или он соблюдал. Тайком обменяться взглядами да подержаться за руки за дверью – вот все, на что они отваживались. Поймите, Регина уже тогда была на голову выше большинства ровесниц и по уму, и по умению, и много еще по чему. В своих мыслях и мечтах она высоко летала, и тоже не без оснований. А тут ей встретился молодой многообещающий доктор, который при желании мог обеспечить ее выгодной работой, а если повезет, то и жениться на ней.

Только интрижка стала развиваться не так, как ей хотелось. Вместо того чтобы без памяти влюбиться и попытаться завоевать ее сердце, красавчик-хирург начал вести совсем другую осаду и, раз за разом получая отпор, окончательно разъярился и порвал с ней, поклявшись никогда не возвращаться. Для Регины это было началом конца ее веры в романтическую любовь. Она неделями не выходила из дому, боясь пропустить его звонок, часами сидела у телефона, металась по комнате, рыдала, злилась, бесилась – все напрасно. Должно быть, не выдержав пытки, ее гордость дала слабину, и Регина сама позвонила ему сообщить, что не может жить без него.

Регинина гордость… Если бы вы знали, о чем я говорю, вы поняли бы, какую горькую пилюлю ей пришлось проглотить. Затем последовал «роман», продлившийся несколько месяцев, может быть пять или шесть, не дольше. Увы, ее хирург не влюбился без памяти и грезил лишь о блестящей карьере, что привело их обоих к закономерному итогу – более чем благополучному для него и крайне плачевному для нее. Однажды он без долгих предисловий бросил Регину. Все попытки дозвониться до него по домашнему или рабочему номеру заканчивались ничем: его никогда не было на месте. Тогда она начала прогуливаться мимо его домашнего кабинета – то остановится поиграть с его собакой, то наклонится завязать шнурки, которые почему-то всегда развязывались прямо напротив его окон. В надежде застигнуть его врасплох она придумывала разные поводы наведаться в больницу, откуда давно уволилась, но он снова и снова ускользал от нее. Насколько мне известно, ей так и не удалось поговорить с ним, даже когда у них случались общие пациенты.

Пока Регина сидела дома в ожидании его звонка, она, естественно, отклоняла все предложения, а между тем ее доход зависел исключительно от заработка. Прошло немного времени, и над ней нависла угроза выселения за долги по аренде жилья и кредиту за мебель. Мы с сестрой готовы были приютить ее в нашей крохотной квартирке, пока она не разберется со своими проблемами, но вскоре даже нам, искренне к ней расположенным, стало очевидно, что она просто на все махнула рукой. Думаю, тогда-то и переменилось, ужесточилось ее отношение не только к мужчинам, но и к жизни в целом. От прежнего азарта не осталось и следа. Она казалась благодарной за то, что мы предоставили ей тихую гавань, но, подозреваю, на самом деле просто использовала нас за неимением лучшего. Примерно в то время вышла пластинка с песней… Там есть такие слова: «Смотри, во что я превратилась. Надеюсь, ты доволен результатом»[34]. Известная песня. Так вот, мы втроем скинулись и купили ее. Регина постоянно слушала эту запись со слезами на глазах, потому что думала о своей растоптанной любви.

…На этом месте нас что-то отвлекло, и остальные главы истории Регины мне пришлось в разное время собирать по кускам. Если их соединить, получится примерно следующее.

Сестры Редмонд вели образ жизни, несовместимый с привычкой надолго впадать в грусть-тоску. Типичные искательницы приключений, без прошлого, без денег и без всяких (не говоря о строгих и тем более непоколебимых) моральных принципов, которые тысячами устремляются в крупные города ловить удачу. После необременительной службы в государственном учреждении, куда сестры устроились на неполный рабочий день, у них оставалось предостаточно сил и времени для вечерних развлечений. Они были молоды и недурны собой и потому легко нашли свое место в роли компаньонок солидных мужчин. Театры, карты, танцы, ужины – вот из чего складывались их вечера. Довольно скоро один из таких джентльменов, известный в политических кругах лоббист и прохиндей, начал обхаживать Регину. Ни он, ни подобные ему не помышляли не только о браке, но и о сколько-нибудь серьезном, продолжительном романе. Однако Регина, в силу каких-то старомодных – противоестественных, по мнению представительниц полусвета, – понятий, желала если не любви до гроба, то как минимум абсолютной преданности одного конкретного мужчины, пока длится роман. По неизвестной причине – может быть, из-за какой-то специфической черты его характера, из-за его обращения с женщинами в целом, из-за его невыполненных обещаний или ее несбывшихся надежд, которые она питала по его адресу, – он вдруг стал до крайности ей противен. (Вероятно, тогда она пережила второе в своей жизни грандиозное разочарование.) Так или иначе, Регина раздобыла револьвер с твердым намерением убить его. Одна из сестер успела его предупредить, и он благополучно сбежал, после чего Регина пришла в полное отчаяние и попыталась застрелиться. К счастью или несчастью (время покажет!), кто-то из приятелей оказался рядом и предотвратил беду. Тогда она с леденящим спокойствием объявила, что ставит на мужчинах крест. Отныне им не удастся использовать ее. Она сама будет их использовать. Она всем им покажет!

Кажется, боевой настрой положительно сказался на ее материальном и даже ментальном состоянии, по крайней мере на какое-то время. В поисках выхода из тупика Регина поступила на высшие курсы по химии, физиологии и бактериологии. Чтобы осуществить задуманное, ей пришлось взять себя в руки и вернуться к работе в прежнем качестве сестры-сиделки. Кроме того, она в отчаянии написала отцу, к которому, как мы знаем, не питала ни любви, ни уважения, и попросила у него денег в долг. К ее великому изумлению, он откликнулся и выслал несколько сотен долларов. Регина уехала в Нью-Йорк и два года не появлялась в Вашингтоне. В следующий раз ее увидели там уже дипломированным специалистом. Перед самым приездом в Вашингтон она устроилась в небольшую нью-йоркскую больницу на должность заведующей сестринским персоналом. Не сомневайтесь: место досталось ей строго по конкурсу, как наиболее достойной из всех претенденток, и больше всего на такой исход дела повлияло веское слово молодого врача по имени Уолтер Лагранж. В больнице он совмещал обязанности главного врача-консультанта и ведущего оперирующего хирурга (волею судеб Лагранж был некоторым образом причастен к созданию этой больницы).

Благодаря тому что у меня были друзья из окружения Регины, я неплохо знал Лагранжа. Это любопытный экземпляр той медицинской породы, которую отличает осмотрительность, деловитость и почти полное отсутствие иллюзий – чему немало способствует повседневная врачебная практика – при почти фанатичном стремлении соблюдать этический кодекс врача. Насколько я могу судить, доктор он был толковый, во всяком случае, старался производить впечатление специалиста, идущего в ногу с прогрессом и последними достижениями в своей области. Да и человек исключительно приятный: наружность, манеры, разговор – все располагало к нему. В то время он жил вместе с матерью, сестрой и братом в старом коричнево-кирпичном доме в районе Мэдисон-авеню и Восьмидесятых улиц. Собственный автомобиль, членство в респектабельном клубе и прочие атрибуты успеха – все это у него тоже было. Но после знакомства с Региной безмятежной размеренности его жизни пришел конец. Очень скоро, по его собственному признанию, он обнаружил, что хочет быть с Региной чуть ли не каждую минуту. Она такая порывистая, говорил он, неугомонная, колоритная… и так хорошо подкована по медицинской части, что, безусловно, полезна ему. Наверное, будь у нее другой характер и не будь она одержима идеей наказать мужчин за все свои разочарования, они с Лагранжем в конце концов поженились бы. Он был как раз из тех, кто женится.

Через пару недель после того, как я стал свидетелем Регининой попытки соблазнить мисс Редмонд вечерней прогулкой в авто, кто-то из приятелей затащил меня в их общий с Лагранжем дом, то бишь съемную квартиру. Формально Лагранж там не жил, а только проводил свободное время по вечерам или в дневные часы, если выдавался перерыв в работе. Квартира располагалась на первом этаже, на одной из редких в этой части Манхэттена тенистых улиц, в двух шагах от больницы Лагранжа. Обстановка была скромная, без больших претензий на вкус или уют: не жилище, а место сбора для любителей весело проводить время. Несмотря на все усилия Лагранжа и прислуги-негритянки, которая целыми днями вертелась как волчок, с первого взгляда было видно, что за порядком и чистотой здесь следят только от случая к случаю. Частенько, особенно в отсутствие Лагранжа, стол был завален грязной посудой с остатками вчерашней еды – начиная с обеда и заканчивая ночной пирушкой. Внутри или в дверях вы всегда сталкивались с людьми того сорта, который в безалаберной богемной атмосфере чувствует себя как рыба в воде, – с разными там писателями, художниками, актерами… Все веселились до упаду – кто во что горазд. И надо думать, порой без удержу пили. А порой в поисках новых острых ощущений баловались наркотиками. (Разумеется, не с целью кого-то совратить, подтолкнуть к опасной привычке, от которой потом не избавиться!) И конечно, взахлеб рассуждали о невежестве и узколобости законопослушных обывателей. Я знаю эти разговоры: кругом сплошная «серость», «бездари», «хамы», «люмпены» – выбирайте, что вам больше нравится. Ну а чего вы хотите? Молодость есть молодость. Кстати, Лагранж избегал шумных сборищ. Он был слишком консервативен и, возможно, не слишком смел. Участие в таких увеселениях предполагало известную социальную и моральную раскованность, отчего «правильного» доктора слегка коробило. Теперь, задним числом, я даже не исключаю, что большинство вечеринок устраивалось без его ведома. Во всяком случае, он был на них редким гостем.

Из вышесказанного вовсе не следует, что Регина пренебрегала своими больничными обязанностями или не дорожила отношениями с Лагранжем. Что касается последнего, дело обстояло скорее наоборот: страдая из-за общей двойственности или неопределенности его позиции касательно ее статуса, Регина пользовалась социальным болеутоляющим, чтобы Лагранж не возомнил, будто может влиять на ее настроение. В то же самое время (хотя узнал я об этом уже после того, как она ушла из больницы и ее отношения с Лагранжем приобрели совершенно иной характер), по единодушному мнению окружающих, Регина была лучшей заведующей за все годы существования больницы. При ней больничный механизм работал как часы. Когда бы вы ни заглянули в ее святая святых – а мне несколько раз доводилось, на пару с кем-то из ее друзей, – она неизменно сидела за рабочим столом по уши в делах: к ней без конца обращались с разными текущими проблемами, и она мгновенно реагировала, отдавая точные, решительные распоряжения. Пациенту в седьмой палате до завтра еды не давать – чашку молока, и все! Срочно подготовить вторую операционную, простерилизовать инструменты, оперировать будет доктор О. Пациента из восемнадцатой перевести в шестую. И так далее, почти не смолкая. Обычно знакомые заглядывали, чтобы позвать ее куда-то, и если ей очень хотелось пойти, она вызывала дежурную сестру: «Мисс Х., мне нужно отлучиться. Побудете здесь за меня? Когда доставят пациента доктора К., положите его в третью. Женщину в десятой после трех можно уколоть, но только если проснется. К полуночи я вернусь или позвоню». Набросив длинный синий плащ-накидку, она мчалась к себе в квартиру – переодеться сообразно случаю. Мне нравилось смотреть, как Регина срывается с места. Весь ее вид говорил о том, что она умеет получать от жизни удовольствие.

Но скажу вам честно: я недолюбливал Регину, несмотря на ее бесспорный профессионализм и зажигательный темперамент. Для меня она была слишком закрытой, неуловимой, неосязаемой. Мне кажется, она никому не раскрывала душу, никого не допускала в свой мир. Если верить рассказам сестер Редмонд, Регина никому не была настоящим другом и где-то глубоко внутри ее сидела червоточина: во всех ее поступках проскальзывало что-то циничное, беспощадное, сумасбродное, подчас с налетом безумия. Хотя, по слухам, это не касалось ее личных отношений с Лагранжем: она никогда его не подводила и не обманывала. Вот только… Несмотря на горькие уроки своих прежних увлечений, она снова сглупила и пошла на поводу у мужчины. Словом, настало время подтолкнуть его к браку. Несомненно, Регина начала осознавать, что молодость постепенно уходит, что на юношеской браваде и чудачествах далеко не уедешь и что Лагранж – очень достойный и даже завидный жених.

И скоро она устроила ему веселую жизнь, то есть стала обращаться с ним, по образному выражению мисс Редмонд, хуже, чем с собакой. Помимо всего прочего, Регина сделалась ревнивой и привередливой. Теперь он не мог без спросу и шагу ступить и должен был отчитываться ей за каждую минуту, проведенную на стороне; даже его походы домой, к матери, воспринимались Региной как обида и ставились ему в укор. И хотя их связь по взаимной договоренности не подлежала огласке, она начала звонить по его домашнему номеру с расспросами и просьбами, чем ставила всех в неловкое положение. Несмотря ни на что, он по-прежнему питал к ней теплые чувства и, в сущности, не дал ей ни единого повода усомниться в нем. А вот жениться – не женился. Говорят, у них бывали ссоры, разрывы, воссоединения – обычное дело, знакомый всем рваный ритм желаний, разочарований, борьбы, компромиссов. Но очевидно, каждый из нас – во всяком случае, большинство, – как указывает Ницше, притягивает к себе тот или иной вид удачи и неудачи, почти так же, как растения притягивают к себе тот или иной вид насекомых или некоторые породы деревьев – молнию. Мы сами несем в себе свою судьбу: мы и есть наша судьба.

Примерно в то же время в Регининой жизни появился новый, чреватый неприятностями элемент, и привнес его не кто-нибудь, а она сама. По словам очевидцев, она начала экспериментировать с морфином – не столько потому, что страдала от депрессии или от затяжной неопределенности своих отношений с Лагранжем, сколько потому, что в душе всегда была беспутной или, если угодно, истинной либертинкой, одной из тех, кто нарушает закон и отметает «глупые» условности просто из куража. Пусть так – весьма правдоподобная версия. Хотя, возможно, за всем этим кроется что-то еще. Меня преследует ощущение, что тогдашние друзья-приятели Регины не до конца понимали ее. Это была слишком сложная, смелая, странная, ни на кого не похожая натура, чтобы в два счета разложить ее на составные части и снабдить ярлыком.

Итак, она пристрастилась к морфину. Больничная должность открывала ей беспрепятственный доступ к наркотику. Как говорится, бери – не хочу. По слухам, Регина начала отлынивать от работы и меньше внимания уделять своему гардеробу. Она все чаще оставалась дома, а дела перекладывала на помощниц, которым велела в случае необходимости связаться с ней. Тогда же – наверное, в связи с тем, что Лагранж почти никогда не оставался на ночь, – она уговорила одну из сестер Редмонд переехать к ней. Вот от этой сестры, Мари Редмонд, я и выведал бóльшую часть того, о чем собираюсь здесь рассказать. Так, Мари утверждала, что на своих подчиненных и обслуживающий персонал в больнице Регина смотрела сверху вниз, иначе говоря, строила из себя важную начальницу, если не гранд-даму. Сама она подчинялась непосредственно Лагранжу, а у того было достаточно полномочий, чтобы обеспечить ей исключительные права. Тем не менее вскоре после того, как у нее возник интерес к морфину, они с Лагранжем крупно поссорились (впоследствии Мари пришла к выводу, что спор возник из-за женитьбы, которую Лагранж все откладывал на потом), после чего Регина заперлась в своей комнате и целый день предавалась тоске, периодически впрыскивая себе морфин. Вечером Мари, вернувшись откуда-то, обнаружила дверь в спальню запертой изнутри. Она влезла в окно и увидела, что Регина плашмя лежит на кровати, полностью одетая, но без признаков жизни: ее лицо и кисти рук приобрели устрашающий серо-бурый оттенок. Мари сразу подумала про морфин, и у нее даже мелькнула мысль о самоубийстве. Она кинулась звонить Лагранжу, который, не теряя времени, сел в машину и примчался к ним. Он сразу понял, в чем дело, и послал Мари на кухню сварить побольше крепкого кофе. Потом они вдвоем подняли Регину на ноги и шестнадцать часов подряд, то вместе, то попеременно, заставляли ее ходить (лучше сказать – волокли на себе) туда-сюда, туда-сюда, пока у нее не забрезжили слабые признаки сознания. В продолжение этой изнурительной борьбы Лагранж, по свидетельству Мари, был сам не свой от любви и отчаяния. В какой-то момент он схватил Регину в объятия, громко вопрошая, зачем она это сделала. Потом начал уверять Мари, что все это страшное недоразумение: он искренне любит Регину, и она это знает. Только бы она выжила! Теперь все у них будет иначе, все будет хорошо. Они возьмут отпуск и вместе ненадолго уедут куда-нибудь. Так они и поступили после ее выздоровления. По мнению все той же Мари, Лагранж считал, что Регинин срыв был вызван реакцией незнакомого с наркотиком организма на слишком поспешно введенную дозу. Этот несчастный случай, кажется, еще сильнее подогрел его любовь. И все равно он на ней не женился.

В итоге пагубная привычка навсегда закрепилась и со временем совершенно преобразила Регину. Она стала принимать морфин в таких количествах, что это не могло не повлечь за собой деградации личности, а ведь еще недавно все поражались ее кипучей энергии, целеустремленности и честолюбию. Теперь же, как сказала Мари, у нее был один ответ на любую невзгоду или обиду: закрыть за собой дверь и погрузиться в летаргический – наркотический – покой. В такие часы бесполезно было звонить к ней хоть в дверь, хоть по телефону. Она либо вовсе отключала звонок, либо никак на него не реагировала. После нескольких попыток ее друзья, не исключая Лагранжа, сдавались, полагая, что ее нет дома. Лагранж замечал, что Регина стала более раздражительной, чем до попытки самоубийства, но, вероятно, не придавал этому большого значения. На работе она пока еще сохраняла видимость деятельной компетентности, а в свободное время – некоторый интерес к удовольствиям.

Прошло больше года, прежде чем Лагранж начал догадываться, что с Региной творится неладное. А до этого, пока эпизодические приступы мрачной апатии сменялись периодами радостного возбуждения и щедрых знаков любви, он вольно или невольно на все закрывал глаза. Никакое шестое чувство не шепнуло ему, что его возлюбленная превратилась в наркоманку. Только спустя год тщательно следившая за собой, всегда подтянутая, знавшая себе цену Регина начала расхаживать по дому бог знает в чем и даже в больнице могла надеть медицинский халат не первой свежести. Ей стало лень ухаживать за волосами и укладывать их в красивые, эффектные прически.

При этом временами ее охватывала почти патологическая страсть к чистоте – возможно, по контрасту с предшествующим периодом полного равнодушия. Всплески чистоплотности сопровождались звонками в разные модные магазины на Пятой авеню, где она заказывала бесчисленные образцы для ознакомления. Не думая о расходах – своих или Лагранжа, – многие вещи она оставляла у себя, и, соответственно, либо ей, либо Лагранжу приходили счета. По свидетельству моей конфидентки, вскоре все шкафы и чемоданы были забиты красивыми, но бесполезными тряпками, которые потом раздавались или продавались за бесценок. Лагранж, всегда снисходительно смотревший на ее траты, поначалу молчал, но когда ее покупки показались ему запредельно дорогостоящими, осторожно поинтересовался, насколько они необходимы. В ответ он услышал, что может вообще ни за что не платить, если так! Все кончилось скандалом и ее «исчезновением» на несколько дней подряд.

Дальше – хуже. Не желая нарываться на расспросы Лагранжа, но не утратив охоты к расточительству, Регина начала брать взаймы из больничной кассы. В кассе всегда лежали деньги для расчетов с клиентами, и она понемногу таскала оттуда, полагаясь на свое жалованье и щедрость Лагранжа, которые в конце месяца позволят возместить недостачу. И долгое время это сходило ей с рук, поскольку баланс сводился только раз в квартал – одновременно с ревизией ее бухгалтерских книг. К слову сказать, однажды меня самого попросили одолжить ей немного, чтобы у нее не было неприятностей, и дней через десять долг мне вернули – скорее всего, из той же больничной кассы.

Однако настал день, когда Регина просчиталась и ей срочно понадобилась крупная сумма. Поскольку выручить ее в этой ситуации мог только Лагранж, ей волей-неволей пришлось обратиться к нему. Он потребовал объяснений, она разозлилась и в запальчивости выложила все как есть – что она взяла деньги из кассы. Чрезвычайно педантичный и щепетильный в финансовых делах, Лагранж ужаснулся и немедленно возместил недостачу, хотя не преминул сделать Регине строгое внушение. Это настолько вывело ее из себя, что она без объяснений уволилась и укатила в Вашингтон, где сняла номер в гостинице и несколько дней кряду утешалась морфином, благо предусмотрительно запаслась любимым зельем, прежде чем покинуть больницу. Потом, пресытившись одиночеством, она наведалась к одной вашингтонской знакомой, с которой Лагранж к тому времени уже успел связаться: он поднял на ноги всех, кто теоретически мог помочь ему выйти на след Регины. Эта знакомая под впечатлением от мрачно-заторможенного состояния Регины телеграфировала Лагранжу, и тот сразу приехал. Неизвестно, какими посулами умаслил он ее на этот раз, но она вернулась с ним в Нью-Йорк и под его поручительство возобновила работу в больнице.

Правда, все говорят, что к тому времени Регина окончательно утратила интерес к работе и в известной мере – к Лагранжу. Однажды Регина пожаловалась Мари, что он не понимает ее. И что вообще все мужчины дураки или трусы, если не хуже. Короче говоря, она потеряла вкус к жизни. Почти не вылезая из депрессии и апатии, она взбадривала себя лишь новыми бессмысленными тратами, как и прежде подворовывая из кассы. Однако не все было как прежде. Вместо того чтобы веселиться ночи напролет, она теперь рано покидала дружеские сборища, хотя ложилась всегда поздно. Нередко она позволяла себе манкировать службой в больнице. А когда наконец являлась, то смотреть на нее было неприятно: ее одежда, весь ее внешний вид говорили о полном безразличии к окружающим. Казалось, она то ли спит за столом, то ли ежечасно впадает в ступор. Пошли разговоры, сначала шепотом, потом уже громче. На нее стали жаловаться. Наконец один из врачей потребовал разобраться с ней. Лагранж предупредил ее, и, не дожидаясь разбирательства, Регина сама подала заявление и ушла, на сей раз бесповоротно.

Уволившись с работы, она легла в постель и сказалась больной. Лагранж безуспешно пытался добиться от нее признания в наркотической зависимости, чтобы поместить ее в лечебницу, – она не желала ни в чем признаваться и не собиралась лечиться. Вероятно, тогда-то его любовь к Регине впервые дала трещину. Теперь он редко бывал у нее, хотя по-прежнему окружал ее заботой. Как и раньше, по первому ее слову он являлся и вез ее кататься, или ужинать в ресторане, или смотреть представление в театре. Но по сути, как позже он сам говорил мне, все ее желания сводились к бесцельной перемене места. В остальное время она пребывала в прострации. И с этим он ничего не мог поделать.

Затем произошла одна из тех нечаянных встреч, которые у любой женщины вызывают вспышку ревности. Регина увидела Лагранжа с другой. Было это в ресторане или в театре, я сейчас не помню. Как оказалось, Лагранж всего-навсего развлекал приехавшую погостить родственницу – симпатичную молодую особу; но Регине достаточно было один раз увидеть их вместе, чтобы устроить тарарам. Она позвонила ему домой и потребовала сказать ей, где он и с кем он. Снявшая трубку сестра Лагранжа никогда не слышала о Регине и, вероятно, оторопела от ее приказного, скандального тона. По крайней мере, она довольно резко спросила, кто, собственно, звонит и по какому праву устраивает ей допрос. В ответ – «Регина К.»! Дескать, у кого у кого, а у нее есть право знать о нем все. Мисс Лагранж отказалась что-либо сообщить ей, сославшись на то, что впервые слышит ее имя.

Этой выходкой Регина только ухудшила ситуацию. Меньше всего на свете Лагранж хотел, чтобы его домашние (в особенности мать, которую он боготворил) узнали о его незаконной связи. Однажды в разговоре по душам он сказал Мари, что матушка спит и видит, когда он женится на девушке из своего круга и открыто, с соблюдением всех предписанных ритуалов, как и полагается в порядочном обществе, заведет свою семью. Даже если бы он решился на брак с Региной, он настоял бы на традиционной свадьбе, дабы избежать любых кривотолков по адресу своей избранницы и с первого дня поставить ее вровень с собой. Но теперь она перешла черту, сама пробила брешь в стене респектабельности, которая должна была окружать их обоих, если иметь в виду их гипотетический брачный союз.

На следующее утро он позвонил ей, чтобы, с одной стороны, объясниться, а с другой – выразить свое недовольство, но обнаружил, что она уже успела довести себя до почти полного отупения. Когда ему все же удалось достучаться до ее сознания, она не выразила никакого раскаяния в своем поступке, наоборот, сама вылила на него ушат обвинений в равнодушии и обмане. Ему оставалось только уверять ее в обратном, но она больше не верила обещаниям. Какая ей разница, восклицала она, что подумает его мать или кто-то еще. Кому какое дело? Он же не думает, в какое положение ставит ее, Регину!

С этих пор Лагранж начал демонстрировать безразличие к ее судьбе, что несомненно усугубило ее отчаяние и ускорило развязку. Нет, он по-прежнему оплачивал все необходимые расходы на аренду, еду и одежду. Его машина всегда была в ее распоряжении. Когда бы она ни призвала его на помощь, он беспрекословно являлся, но сам, по собственному почину, почти не звонил и не заезжал к ней. Он явно не понимал или не хотел понять, как можно утратить всякий контроль над собой и своей жизнью из-за поражения на любовном фронте. Наверное, ему просто не дано было постичь, насколько глубока и разрушительна бывает женская любовь.

Регина предсказуемо спасалась от тоски и жестокого разочарования единственным безотказным средством – морфином. По воспоминаниям ее друзей, она вынесла из больницы солидный запас препарата, который держала в сейфовом отделении близлежащего банка. Исчерпав его, она начала изыскивать возможность купить еще, но по стечению обстоятельств именно в этот момент развернулась очередная кампания против врачей и фармацевтов, которые не слишком придирчиво выписывали и отоваривали рецепты, и добыть морфин стало намного сложнее. Однако, будучи по природе чрезвычайно энергичной и предприимчивой, особенно когда дело касалось столь острой потребности, Регина встряхнулась и пошла напролом. К тому времени наркотик существенно снизил, если не окончательно убил в ней всякую совестливость и щепетильность (в какой-то мере, будем надеяться, присущие ей изначально).

Перво-наперво Регина подумала про аптеку, или провизорскую, в ее бывшей больнице, где всегда хранился большой запас наркотических средств. Принарядившись, она отправилась туда с рассказом о том, что какое-то время была в разъездах, но теперь вернулась и, естественно, захотела проведать старых коллег, узнать, как идут дела, да просто взглянуть на свое прежнее место работы, если ей позволят. Она только пройдется по больничным коридорам – о, не нужно беспокоиться и провожать ее, она сама прекрасно найдет дорогу. Женщина, сменившая Регину на посту заведующей и, конечно, наслышанная о былом могуществе и талантах своей предшественницы, отрядила ей в провожатые молоденькую медсестру. Поднявшись на этаж, где располагалась провизорская, Регина попросила сестричку принести ей какую-то мелочь (скажем, салфетку или глоток воды) и, воспользовавшись ее отсутствием, устремилась к цели. Дверь, разумеется, была заперта, но у Регины имелся дубликат ключа. Она мгновенно схватила бутыль, всегда стоявшую на одном и том же месте, заперла дверь, вернулась в кабинет, где ее оставила сестра, и вместе с ней спустилась к новой заведующей. Поблагодарив обеих за любезность, Регина ушла.

Позже Лагранж упомянул о таинственной краже и смене замка на двери провизорской, и Регина, понимая, что этот путь для нее отрезан, без стеснения рассказала Мари о своей проделке. Ни о чем не догадывавшийся Лагранж также рассказал Мари о больничном инциденте. О том, что это Регининых рук дело, он заподозрил лишь много времени спустя, когда она издевательски сообщила ему, как легко ей удавалось водить за нос его и всех прочих.

При всей хитроумности и рискованности больничной кражи (за которую можно было поплатиться лишением свободы), это было ничто по сравнению с ее последующими эскападами. Одна имела прямое отношение к Лагранжу. У него, как у большинства врачей, была привычка носить во внутреннем кармане пальто или пиджака портативный медицинский набор для инъекций. Оставалось изобрести способ добраться до заветной коробочки. Хорошо разбираясь в химии, Регина знала, что пилюли стрихнина внешне почти неотличимы от пилюль морфина: разницу можно заметить, только если положить их рядом и внимательно сравнить. Соответственно, задача состояла в том, чтобы уговорить Лагранжа раздеться, а затем неожиданно попросить его сходить на кухню и что-то принести ей оттуда. Таким образом, пальто оставалось на месте, а его хозяин удалялся. Достать коробочку, вынуть из нее пузырек с морфином, вытряхнуть оттуда несколько пилюль и заменить их пилюлями стрихнина было для нее минутным делом. Тот факт, что из-за этой подмены чья-то жизнь подвергалась опасности, совершенно не трогал Регину. Жизнь! Подумаешь! А как же ее жизнь? Кого-нибудь это беспокоит?

Не всегда все шло как по маслу. Например, в комнате мог находиться кто-то третий, и ее манипуляции вызвали бы вопросы. Тогда она подначивала Лагранжа продемонстрировать непосвященному, как опытный врач быстро избавляет пациента от боли. Едва он извлекал для обозрения свой дорожный набор, пузырек с пилюлями оказывался у нее в руках: ей ведь тоже охота похвастаться своей эрудированностью! Ну а дальше совсем уж просто – вынуть пробку и незаметно просыпать на пол две, три, четыре пилюльки, которые после ухода гостей будут подобраны. Не стану приводить здесь другие уловки, общая идея ясна.

По слухам, она проделала этот трюк раз десять в течение своего второго года в Нью-Йорке. Но поскольку Лагранж не всегда был в ее распоряжении, приходилось изобретать иные способы. Один из них, как я припоминаю, имел отношение к девушке, попавшей в больницу, когда там безраздельно царила Регина. Девушка прошла курс лечения от опасной зависимости, которой нынче страдала сама Регина. Подозревая, что девица навряд ли полностью избавилась от порока, бывшая заведующая пустилась на поиски бывшей пациентки. План заключался в том, чтобы предложить ей сотрудничество и сообща добывать столь необходимые обеим средства утешения. По воле случая девица не только не воспротивилась, но, напротив, с энтузиазмом откликнулась на ее предложение. Вместе они разработали беспроигрышный порядок действий. Регинина сообщница должна была притвориться больной, к которой вызвали доктора; Регине отводилась роль ее наемной сиделки. Доктор является на вызов и, выслушав жалобы больной, предполагает острый приступ желчнокаменной болезни. Больная громко стонет и вообще правдоподобно симулирует страдание. Сиделка вполне резонно просит доктора сделать обезболивающий укол. Доктор направляется на кухню простерилизовать иглу и приготовить раствор для инъекции. Но тут, согласно Регининому плану, она кидается ему наперерез и с виноватой улыбкой восклицает, пуская в ход неотразимую манеру коренной южанки: «Ах нет, доктор, вам туда нельзя! В кухне не прибрано. Я не могу допустить, чтобы джентльмен видел такое безобразие. Позвольте, я сама. У меня как-никак диплом медсестры, я все приготовлю для вас в лучшем виде». Улыбочка, искренний взгляд – и доктор возвращается к постели больной, чье состояние уже внушает тревогу. Тем временем на кухне пузырек с морфином опустошается и заполняется стрихнином, после чего пациентка получает свой укол и доктор уходит восвояси.

Но и это была только разминка перед длинной серией изощренных надувательств. Однажды напарницы вспомнили об одной медсестре, которая опекала богатых пациентов, страдавших наркозависимостью. Рассудив, что в ее аптечке непременно должен быть морфин, они вместе нагрянули к ней домой, так сказать по старой дружбе, и вскоре завязалась оживленная беседа о прежних больничных деньках. Посреди разговора Регина – которая, к слову, всегда играла первую скрипку – внезапно спросила, нельзя ли ей поправить прическу, только для этого понадобится зеркало. Хозяйка провела ее в спальню и оставила там, а сама вернулась ко второй гостье, которая с удвоенной живостью продолжила прерванную беседу. Оставшись одна, Регина обшарила каждую вещь в шкафу, каждый ящик, коробку, шкатулку в комнате и обыскала корзину в соседней ванной. Для маскировки она распустила волосы и во время поисков не выпускала из руки расчески. (Все подробности известны мне от Мари, а ей – частично от Регины, частично от ее приятельниц.) Но эти безрезультатные поиски так затянулись, что хозяйка дома уже собралась подойти к двери и поинтересоваться у гостьи, не нужна ли ей помощь. Помешал телефонный звонок, на несколько минут задержавший хозяйку. Регинина сообщница метнулась в спальню, и между ними произошел следующий обмен репликами.

– Ради бога, давай скорей! Я не знаю, о чем еще с ней говорить! Она сейчас явится сюда! Уже явилась бы, если бы не зазвонил телефон.

– Ох, прямо беда, – жалобно отозвалась Регина. – Я все обыскала, и нигде ничего! Постой-постой… – В ее глазах блеснул огонек догадки. – Я же не посмотрела вон там!

Она впопыхах нырнула к обувному ящику встроенного гардероба и распрямилась, победоносно вскинув руку с полным тюбиком морфина. Затем невозмутимо подошла к зеркалу и принялась громко и многословно объяснять, что в последнее время волосы у нее ужас какие непослушные, ни одна прическа не держится. Через минуту Регина вышла в гостиную, распинаясь, как она благодарна хозяйке за понимание, какая прелестная у нее квартирка, как удобно и мило все здесь устроено. Потрещав для приличия еще пару минут, подружки тепло распрощались с гостеприимной медсестрой.

Но даже это всего лишь невинные шалости. Однажды перебравшаяся в Нью-Йорк вашингтонская знакомая Регины, медсестра Мэри К., случайно столкнулась с Региной на улице и сдуру приняла ее приглашение звонить и заходить. С первой же минуты их встречи Регина завела рассказ о своей кипучей медицинской практике и обширной клиентуре, а главное (дело было в разгар Первой мировой войны) – о благотворительной работе с ранеными бойцами, которой она отдает все свободное время. Доверчивая Мэри когда-то водила дружбу с одной из сестер Редмонд, и Регина, преследуя намеченную цель, поведала душераздирающую историю о брате сестричек – фронтовике, который вернулся домой с ужасными ранениями в грудь и лицо. Мало того что бедняга частично ослеп, у него развился рак желудка. Вылечить его нельзя, и единственное, чем можно помочь несчастному, изувеченному, обреченному страдальцу, – это облегчить его невыносимую, непроходящую боль. Жить ему осталось в лучшем случае несколько месяцев. Сестры очень привязаны к брату и делают для него все, что в их силах, но поскольку наркотических препаратов сейчас не хватает и стоят они страшно дорого, а ему требуется три-четыре укола в день, они еле-еле справляются. Регина отдала им сколько смогла, но где добыть еще, ума не приложит. Может быть, Мэри что-нибудь придумает? Может, сумеет помочь? А то уже не знаешь, к кому кидаться!

Мэри была девушка рассудительная и добропорядочная, не из тех, для кого закон и профессиональная этика – пустой звук.

– Как ты себе это представляешь? – уклончиво ответила она.

– Значит, ты можешь достать морфин? – уточнила ее заново обретенная подруга, уловив нотку сомнения в голосе медсестры. – Понимаю, это не по правилам, но тут ведь особый случай…

История про несчастного брата звучала убедительно. Поначалу отнекиваясь, дескать, она на такое не способна, Мэри в конце концов позволила уломать себя и пообещала достать несколько пилюль – недельную дозу. Опасаясь, как бы она не передумала, Регина вызвалась проводить ее до дому: куй железо, пока горячо.

Когда и этот запас истощился, вновь возник вопрос, где взять новый. Надо заметить, к этому времени ее бывшая подельница, оробев от Регининой дерзости, вышла из игры, и Регина снова работала в одиночку. По свидетельству ее знакомых, ради дозы она ни перед чем не останавливалась и буквально ходила по краю разоблачения и ареста. Как-то вечером, испытывая острую нужду в наркотике, она вновь связалась с Мэри К. и начала потчевать ее продолжением трагической истории. Сперва, конечно, следовало благодарственное вступление с похвалой щедрому дару Мэри, принесшему желанное облегчение страдальцу. Он по-прежнему плох, но хотя бы на время получил передышку от жестокой боли, а его сестра – от непосильных расходов на докторов: Регина научила подругу делать уколы, ведь обезболивать умирающего нужно три-четыре раза в день. Но теперь морфин, увы, весь вышел, и опять приходится ломать голову, где его раздобыть. Регина сейчас навещала их – отдала им то немногое, что сумела достать, на день-другой хватит, но не более того. Не сможет ли благодетельница снова прийти им на выручку? Это было бы так великодушно с ее стороны!

Несмотря на искреннее желание помочь беде, Мэри на сей раз повела себя умнее. Она дала понять, что готова посодействовать, но не раньше, чем сама посетит больного. Передавать наркотики через третьи руки – это верх профессиональной безответственности, пояснила она. Ей как минимум нужно удостовериться, что пациенту обеспечен надлежащий уход. Наверное, Мари и ее брат не будут возражать? В кои-то веки мошенница растерялась, но всего на долю секунды.

– Ну разумеется, какие могут быть возражения! Только… постой. Утром Мари везет его за город на несколько дней – подышать свежим воздухом. Я договорилась с друзьями, они заедут за ними на машине. А сейчас уже поздно, да и вообще… нынче он в плохой форме. Не стоит его беспокоить.

– Так, может, я загляну к ним с утра, до отъезда? – упорствовала Мэри. – В каком часу они едут?

– Да, лучше с утра. Только они уезжают в девять… Я говорила тебе, где они живут? – И Регина назвала адрес на самой дальней от Мэри окраине города.

Ввиду столь очевидных неудобств Мэри сдалась: упираться дальше фактически означало бы, что она не доверяет подруге. Скрепя сердце она снабдила Регину еще одной недельной дозой, после чего, дабы не усугублять подозрений, Регина оставила ее в покое. Прошел целый год, прежде чем Мэри встретила на улице Мари Редмонд и правда вышла наружу.

Затем Регина нанесла новый удар по этическим принципам Лагранжа. Об этом мне рассказала Мари, со слов самой же Регины, которая задним числом разоткровенничалась с ней. Дело было так. На протяжении всего описанного периода отношения между Региной и Лагранжем в той или иной мере поддерживались. Он по-прежнему был ее лучшим другом – сочувствовал ей, терпел ее выходки и не раз приходил ей на помощь. Иногда он навещал ее, но, конечно, ни сном ни духом не ведал, на какую скользкую дорожку она ступила. Она же втайне от него продолжала свои манипуляции с заменой морфина на стрихнин в пузырьке из его портативного набора. Но однажды, несмотря на всю изворотливость и ловкость рук, Регина на трое суток осталась без дозы. Вся надежда была на Лагранжа. Нужно любым способом заставить его прийти – и заграбастать его пузырек с морфином! Не в силах больше терпеть, она принялась названивать ему среди ночи по домашнему телефону. Ей очень плохо, пусть срочно приедет. Иначе она сойдет с ума. Опять нервы! Она этого не вынесет. Пусть вколет ей морфин, успокоит ее.

– Послушай, Регина, – укоризненно сказал он, – ты прекрасно знаешь, что на это я не пойду. Давай пришлю тебе успокоительное или снотворное.

– Нет, нет, нет! – истерически закричала она.

Если он не поможет ей – сейчас же! – она что-нибудь с собой сделает, и пропади все пропадом.

Это мгновенно сработало, как рассказывала мне Мари, и Лагранж примчался к Регине. Она действительно была не в себе – металась из угла в угол, заламывая руки, и молила о помощи. Уверившись в том, что обычными средствами тут не обойтись, он достал свой медицинский набор, разжег спиртовку и принялся стерилизовать иглу. Внезапно Регина остановилась как вкопанная, словно ее пронзила ужасная мысль:

– Нет, стой! Погоди, Уолтер! Это же… Это не морфин. Я совсем забыла.

– Не морфин?

– Нет. Это стрихнин.

Несколько секунд он ошарашенно молчал, а потом, словно почуяв неладное, тихо спросил:

– Почему ты считаешь, что это стрихнин?

– Потому что на днях, когда ты вышел в магазин купить мне кое-что, я вынула твою коробку… просто из любопытства… и пока вертела ее в руках, нечаянно просыпала пилюли в раковину. Я боялась, что ты разозлишься, и заполнила пузырек стрихнином. Боялась, что ты разозлишься…

– Вот оно что! – Лагранж резко сел на стул. – Понятно. А ты… Ты, случайно, не воспользовалась этим морфином?

– Нет, что ты! Как ты мог подумать? Я ничего не принимала!

Лагранж оцепенело сидел на месте. Он давно опасался чего-то подобного. Что бы ни привело к такому итогу – профессиональная непригодность, банальная бесчестность, моральное падение, – для него это было уже чересчур. Он чувствовал себя как оплеванный. После этого признания он старался всячески отгородиться от Регины, которую отныне считал способной на любую подлость. Но в тот вечер, хорошо понимая, в каком она состоянии, он сходил за морфином и вколол ей нужную дозу, строго-настрого предупредив, чтобы больше она на него не рассчитывала. Если она наркоманка (с чем она упорно не желала соглашаться), то пусть ложится в клинику – или добывает свое зелье где хочет, а его увольте!

Возможно, он и был готов порвать с Региной, но она не была готова порвать с ним, хотя и сознавала, что его любовь переродилась в формальную, сухую обязанность. Скорее всего, под действием наркотика Регина вскоре заявила одной из сестер Редмонд, что ненавидит его и он поплатится за свое поведение. Она ли не любила его, не была ему предана всей душой, и вот полюбуйтесь, как он обращается с ней! Какое-то время, по словам Мари, она вынашивала план возмездия. Надо уговорить его отвезти ее в какое-нибудь уединенное место в лесу или парке, где она выстрелит в себя из его револьвера, который он держит в машине. Интересно, как он будет объясняться с полицией. Свидетелей нет, оружие принадлежит ему, а она – единственная, кто мог бы его оправдать, – мертва. Тут уж ему одна дорога – на электрический стул! Другой вариант предусматривал самоубийство на пороге дома его мамаши вкупе с письмом, объясняющим причину ее отчаянного поступка. Но все это были не более чем фантазии сознания, замутненного наркотическим дурманом.

Надо сказать, в те годы немалое количество женщин с искореженной судьбой – и даже некоторое количество более-менее благополучных – обращали свои взгляды на поля сражений во Франции с идеей либо обрести там второе рождение или второе дыхание (как в духовном, так и в других смыслах), либо найти свою смерть. Сотни женщин пускались в опасную авантюру, почему бы и Регине было не оказаться среди них? Помимо всего прочего, отъезжавшие за океан вызывали большой общественный интерес и могли рассчитывать на сочувствие и щедрость простых обывателей. Уловив веяние времени, Регина не преминула обратить его себе на пользу. Она явилась к старому фармацевту, у которого в бытность свою заведующей часто закупала лекарства, и сообщила ему, что едет во Францию в качестве военной медсестры. Только вот незадача – нынче она на мели. Старичок, хорошо помнивший свою давнюю и совсем не мелочную клиентку, к тому же не чуждый патриотического порыва, широким жестом пригласил ее совершенно бесплатно взять у него все, что ей требуется. Грех не внести свою лепту в общее дело, когда такие потрясающие девушки, как Регина, отправляются на фронт спасать раненых. Она тотчас начала собирать средства первой помощи, которые в соответствии с заявленной целью могли ей понадобиться (и которые в действительности поставлялись в армию за казенный счет). Посреди своих сборов она внезапно остановилась и перешла к сути визита:

– Мм… э-э… доктор Кей, я только сейчас сообразила. У меня ведь нет никаких лекарств, а, по слухам, там с этим сложности. Надо бы прихватить с собой хоть что-нибудь. Не могли бы вы… э-э… дать мне немного… – последовал перечень из четырех-пяти наименований и под конец: —…и чуточку морфина? Говорят, его там днем с огнем не сыскать.

Мистер Кей замялся. К нему в аптеку что ни день наведывались инспекторы из разных надзирающих органов – муниципальных, окружных, федеральных. Борьба с препаратами, вызывающими наркотическую зависимость, стремительно набирала обороты. Он начал смущенно извиняться, мол, без рецепта никак, сейчас все очень строго. Регина обиженно поджала губы. Можно подумать, он не знает, что она дипломированная медсестра и до недавнего времени – до своего решения уйти на фронт – заведовала больницей. Хорошего же он мнения о ней, так-то он понимает ее цели и мотивы! С тем она незамедлительно проследовала к выходу. Сраженный ее тактикой, старик-фармацевт тут же дал задний ход, принес свои извинения и отсчитал ей тридцать гранул, взяв с нее обещание не подводить его и применять наркотическое вещество исключительно в рамках закона. Благодаря столь успешной операции Регина неделю или около того могла ни о чем не беспокоиться.

Представьте себе, вскоре после этого случая она и впрямь отплыла во Францию, где провела не меньше полугода. Завербовалась ли она медсестрой, и если да, то много ли от нее было толку, доподлинно не известно. Так или иначе, ей понадобилось указать доверенное лицо, на чье имя будет перечисляться ее армейское жалованье в течение всего периода службы. Свято веря (по словам Мари), что живой она не вернется, Регина переводила свои тридцать долларов в месяц единственному близкому человеку, Мари Редмонд. (С семьей она давно прервала всякую связь, а из друзей действительно осталась одна Мари.) Месяцев семь от нее не было никаких известий, а потом она внезапно объявилась – прислала записку из какой-то третьеразрядной нью-йоркской гостиницы, где, судя по всему, лежала больная и разбитая. Мари собрала все Регинины армейские чеки, которые сохранила в неприкосновенности, и отвезла подруге. Та жила в убогом номере с наглухо задернутыми днем шторами и расхаживала по нему взад-вперед в грязном коричневом свитере поверх ночной рубашки. От ее былой красоты почти ничего не осталось, а полное безразличие к своему внешнему виду и условиям жизни еще больше усиливало это впечатление. Сигаретные окурки, пепел, обугленные спички устилали не только пол, но и постель. На столе лежала колода замусоленных карт, на которых она гадала и раскладывала пасьянсы.

Как рассказала мне Мари со слов самой Регины, та сразу по приезде позвонила Лагранжу. Он один раз побывал у нее, оставил немного денег и с тех пор не выказывал ни малейшего желания возобновить общение. Вместо дружеской поддержки он посоветовал ей лечь в клинику, избавиться от порока и заняться делом. Совет был отвергнут, поскольку «жизнь того не стоит». Кстати сказать, она даже не подумала хотя бы частично оплатить внушительный гостиничный счет из денег, сохраненных Мари. Гостиница как-нибудь обойдется, а она нет. Деньги ей и самой нужны. Поскольку Регина еще не сменила военную форму на гражданское платье, а все вернувшиеся с фронта были героями для тех, кто никогда не нюхал пороха, в гостинице к ее долгу относились снисходительно. В один прекрасный день она просто вышла и не вернулась, оставив в номере все свои пожитки.

Рассказ о ее возвращении Мари завершила так:

– Я поняла, что она уже на той стадии, когда я не могу ей помочь. Я сама жила хуже некуда, но когда увидела, до чего она докатилась, мне стало так страшно, хоть беги! У меня возникло жуткое чувство, будто я могу подхватить от нее вирус несчастья и апатии, и с тех пор я начала сторониться ее. Это был страх, примитивный страх. Хотя я всегда восхищалась ее прошлыми достижениями.

Но это еще не конец истории. Довольно скоро о ней заговорили совсем в другом районе города, где произошел из ряда вон выходящий случай. В поисках пристанища Регина вспомнила об одной девице не самых строгих правил, которая снимала квартирку в доме с сомнительной репутацией на севере Манхэттена, в квартале, примыкающем к негритянскому району. В этот дом и заселилась Регина, имея при себе лишь небольшой чемодан да пилюльку (вскоре она обзавелась коробкой, которая служила ей столом). Там она прожила несколько месяцев. Из прежних вещей у нее сохранился только медицинский халат с шапочкой, который мог пригодиться для новых экспедиций в поисках морфина. Все прочее имущество, свезенное на склад перед ее отъездом за границу, было либо распродано, либо изъято у нее за просроченные платежи. Несмотря ни на что, работать она не желала – или не могла. А на Лагранжа, видимо, уже не надеялась.

В этой нищенской комнате, лежа день-деньской с зашторенным окном, Регина изобрела новый трюк. Надев на себя медицинский халат и перекинув через плечо медицинскую сумку, она заходила в одну из больниц, предварительно выяснив, как зовут кого-то из тамошних докторов или медсестер. Решительно пройдя к заведующей, она объявляла, что ее в частном порядке наняли для ухода за больным, которого сейчас доставят по распоряжению доктора такого-то. Можно ли ей подождать тут, в ординаторской (как правило, смежной с провизорской)? Обычно ее спокойная, уверенная манера не вызывала подозрений, и все продолжали заниматься своими делами, входить и выходить, не обращая на нее внимания. Улучив момент, когда поблизости никого не было, Регина бросалась к двери в провизорскую, и если та оказывалась незапертой, сгребала себе в сумку морфин. Независимо от успеха предприятия она говорила первому, кто появлялся на пороге, что, пожалуй, ей лучше дожидаться своего пациента снаружи, после чего, разумеется, пускалась наутек.

Но однажды Регина напоролась на бдительную сестричку, которая решила на всякий случай присмотреть за «чужой» и заметила, как та выскочила из провизорской. У выхода на улицу Регину остановили, потребовали объяснений и наконец обыскали. Сперва она (согласно газетной заметке) с негодованием отвергала подозрения в краже лекарств, но как только у нее нашли весь аптечный запас морфина, замолчала и перестала отвечать на вопросы. Ее, понятно, задержали и серьезно предупредили, что, если она не сумеет найти тех, кто готов за нее поручиться, ее передадут в руки полиции. Назвавшись вымышленным именем и указав ложный адрес, она составила телеграммы разным несуществующим людям за пределами Нью-Йорка. Вероятно, таким образом Регина рассчитывала выиграть время. В ожидании ответа ее поместили в палату на втором этаже с окном на узкий мощеный проход вдоль больничной стены, а для охраны приставили к ней сестру. Там она просидела с десяти утра до вечера, но ни на одну из ее телеграмм никто, разумеется, не ответил. Когда подошло время ужина, она сказала, что у нее сейчас случится голодный обморок. Сердобольная сестра-охранница вышла в коридор кликнуть другую сестру и попросить товарку либо покараулить пленницу, либо сходить в столовую за едой. Вернувшись в палату, она успела заметить, как в окне сверкнули Регинины пятки. Регина намеревалась перепрыгнуть через стену и приземлиться на примыкающем к больнице пустыре – футах в десяти внизу. Скорее всего, стену она перепрыгнула бы и, возможно, сумела бы улизнуть, если бы не зацепилась платьем за какой-то крюк. Упав на землю, она сломала оба запястья и сильно поранилась. Тем не менее о ее подвигах сообщили в полицию, а саму поместили в больничный изолятор – подлечиться, пока не предстанет перед судом.

Эта история привлекла внимание прессы, в газетах появились фотографии, по которым Мари, Лагранж и другие легко опознали ее, несмотря на фальшивое имя. Лагранж расстроился и стал наводить справки, как можно вызволить ее. Однако Регину тем временем уже препоручили заботам одной чувствительной филантропки, которая организовала в Ист-Сайде лечебницу для молодых правонарушительниц. Добившись соответствующего постановления суда, эта дама перевезла Регину в свое заведение. Там Лагранж заново сломал и аккуратно соединил кости Регининых рук, исправив халтурную работу своего предшественника. Впоследствии он составил бумагу о ее выздоровлении, и Регину выписали из лечебницы. Еще через некоторое время Лагранж и проникшаяся к Регине сочувствием филантропка вместе поручились за нее, и дело о краже было закрыто. После этого, насколько мне известно, Лагранж старался ее поддерживать. Но Регинин пессимизм пустил такие глубокие корни, что тяга к наркотику скоро вернулась, и все началось сначала. Потом она куда-то исчезла и вновь появилась в поле зрения ее друзей лишь дважды.

Первый случай связан с Мари Редмонд. Однажды Регина пришла к ней и сообщила, что живет теперь в нищем районе, в полуподвальной комнатушке. Свой изможденный вид она объяснила затяжной болезнью. Впрочем, теперь она здорова и настроена взяться за работу, благо с наркотиками покончено. Ей предложили место сиделки в Нью-Хейвене: не то знакомый, не то агентство – словом, кто-то из знавших о ее навыках и опыте рекомендовал ее тамошнему пациенту. Все бы хорошо, но у нее нет денег на дорогу. Не одолжит ли Мари ей на билет? С поезда ее встретят, и там она будет на всем готовом, главное – добраться. Мари выдала ей деньги, а заодно сумочку, платье и шляпку, потому что одета Регина была как побирушка. Однако, несмотря на чудовищное падение и жалкую жизнь, в ней, очевидно, все-таки осталось что-то от прежней Регины. Переодевшись, она подошла к зеркалу и начала придирчиво разглядывать себя со всех сторон. «А я еще ничего – даже теперь!» – заключила она.

Все это мне рассказала Мари, от себя прибавив:

– Уму непостижимо! Давно ли у нее шкафы ломились от вечерних платьев и атласных туфелек… Она и ходила как королева – без тени сомнения, что все только на нее и смотрят! При этом учтите: вещи, на которые она любовалась, я собрала с миру по нитке, мне даже совестно было предлагать ей такое старье, просто ничего приличнее у меня не нашлось, сама вся обносилась.

Через четыре дня Регина снова пришла к ней и поведала очередную невероятную историю. Да, все правильно, она отправилась в Нью-Хейвен, только с поезда никто ее не встретил. (Имени пациента, для которого ее наняли, она спросить не удосужилась.) Темнело. Денег на обратную дорогу у нее не было. Что делать? А теперь оцените искру ее прежнего бойцовского духа и дьявольской изобретательности! Она сняла номер в гостинице, приняла ванну, заказала в номер ужин, а наутро, отлично выспавшись, еще и завтрак – и преспокойно расписалась на всех чеках. После завтрака, отдохнувшая и довольная, Регина пошла бродить по улицам, размышляя, как быть дальше. Вдруг откуда ни возьмись появляется джентльмен как раз того типа, который падок на воспитанных, интеллигентных дамочек. Она объясняет ему свое отчаянное положение, и он тут же дает ей столько, что с лихвой хватает и на гостиничный счет, и на обратный билет, и еще на пару дней безбедной жизни. В доказательство – вуаля! – Регина вернула подруге долг и сумочку. Еще через несколько недель она зашла к Мари сообщить, что обратилась за помощью к своему новому любовнику и он выслал ей – хотите верьте, хотите нет – двести долларов. Сколько правды было в ее рассказе, никто не знает, но внешне она заметно изменилась к лучшему. Больше Мари никогда ее не видела.

Однако уже после этого Мари довелось услышать о ней что-то совершенно фантастическое. Судя по всему, Лагранж продолжал поддерживать дружеские связи с сестрами Редмонд даже тогда, когда все остальные из окружения Регины мало-помалу выпали из его жизни. Однажды он то ли наведался к одной из них, то ли просто встретил на улице – короче говоря, встретившись с одной из сестер, он рассказал, как некоторое время тому назад попал впросак. Все началось с того, что его попросили из человеколюбия помочь молодой особе, которая срочно нуждалась в операции, но не могла оплатить ее. Призыв о помощи исходил… от кого бы вы думали? От Регины! В память о былом Лагранж согласился сделать бесплатную операцию и назначил день и место. Каково же было его изумление, когда в палате, помимо больной, он обнаружил Регину в белоснежном, накрахмаленном, отутюженном медицинском халате. В больницу она явилась в качестве сопровождающей наемной сиделки – по крайней мере, так она объяснила свое присутствие заведующей. Непонятно, что на нее нашло, бес попутал или просто у нее рассудок помутился, но она ни с того ни с сего стала вести себя так, будто их с Лагранжем все еще связывают нежные чувства: ласково называла его Уолли и вся светилась от счастья. Как быть? Принять ее игру и по возможности тактично держаться от нее на расстоянии? Или приказать немедленно выпроводить ее вон, рискуя спровоцировать бурную сцену и большие неприятности? По его собственным словам, он предпочел для виду подыграть ей, отделываясь уклончиво-шутливыми ответами, но предупредил и пациентку, и больничную медсестру, чтобы они были настороже и не позволяли Регине своевольничать. В конце концов ее выдворили из больницы под тем предлогом, что Лагранжу необходимо срочно уехать из города и заниматься пациенткой будет другой хирург и другие сестры, которые всегда с ним работают. Прощаясь с Региной, он, как всегда, снабдил ее деньгами и с тех пор больше не видел.

Насколько мне известно, это уже конец истории. К сказанному могу прибавить только строки из письма Мари, полученного примерно два года спустя в ответ на мой вопрос.

«Нет, от Регины не было ни слуху ни духу, и думаю, что расспрашивать о ней кого-либо еще бесполезно. Как знать, может, она образумилась и живет где-то более или менее нормальной жизнью, но я сильно в этом сомневаюсь. Она слишком далеко зашла. Несколько месяцев назад одна наша общая знакомая, тоже медсестра, рассказала мне, что на улице подобрали лежавшую без сознания женщину, которая как-то реагировала на имя Регина. Ее отвезли в Бельвю[35]. Когда ее привели в чувство, оказалось, что она буйнопомешанная, поэтому ее отправили в Сентрал-Айлип[36], сумасшедший дом для совсем безнадежных, как я понимаю, где она и умерла в смирительной рубашке. Я обратилась в это заведение, но мне сообщили, что никого, кто подходил бы под мое описание, в последнее время к ним не доставляли и среди умерших также не было никого похожего. По моей наводке доктор Лагранж прошерстил все записи в Бельвю и Сентрал-Айлип и не обнаружил никаких следов Регины. Он склонен думать, что она жива. Возможно, он просто не хочет верить в ее смерть, чтобы не терзаться угрызениями совести. Хотя, Бог свидетель, он делал для нее все, что мог, – намного больше, чем можно ждать от мужчины.

Наверное, стоит добавить, что недавно еще одна знакомая видела – если не обозналась – Регину на улице здоровой и по всем признакам преуспевающей. Но я в это не верю. Несколько месяцев назад другая медсестра, живущая сейчас в Денвере, уверяла, что получила от Регины письмо, но никто не может этого подтвердить. Еще кто-то якобы видел ее в Вашингтоне, тоже здоровой и веселой… Но я после того, как она побывала у меня два года назад, ее не видела и никаких записок от нее не получала. Полагаю, будь она жива и богата, навряд ли скрывалась бы от всех знакомых; а будь она жива и бедна, то и подавно пришла бы за помощью ко мне или к кое-кому еще из старых друзей. Кажется, в последнее время я была единственной, на чью поддержку она могла рассчитывать, не опасаясь нравоучений, но я не имею от нее вестей. Думаю, она умерла».

Что ж, наверное, так и есть. Сам я всегда воспринимал ее как личность незаурядную, но чересчур эксцентричную, с каким-то странным вывертом во всем, что касалось ее любовных отношений, и настолько своенравную, что если ей не удавалось направить жизнь в желательное для нее русло, то и жить не стоило – и уж точно не стоило работать во имя такой жизни. Где бы ни была сейчас Регина, будем надеяться, что тамошний порядок вещей устраивает ее больше, чем здешний.

А что же Лагранж? Представьте, он так и не женился, живет вместе с братом. Мать его умерла, сестра вышла замуж.