Вытаскивая девятнадцатую дробину из моего плеча, папаша сказал:

– Свиньи, они ведь опасней для жизни общества, чем все скандалы, разводы и пьянки вместе взятые. А когда свинья, – папаша сделал паузу и поднес охотничий нож к моей голове, где все волосы были начисто сожжены, – так вот, когда она и не свинья вовсе, а натуральный кабан-секач, да прибавь сюда еще горожанку-учительшу, да городского недотепу, да кучу обозленных родственников – тут-то любому разумному человеку все станет понятно. Сиди тихо, Бакнер пришьет назад твое ухо.

Прав был папаша. Некого мне было винить за то, что случилось. Ногу Джо Гордону я сломал по ошибке, а Эрат Элкинс врет, будто я нарочно проломил ему пять ребер. Если бы дядюшка Джеппард Граймс не лез не в свое дело, то он и не получил бы заряд дроби себе в зад, и дом Билла Кирби сгорел тоже не по моей вине, вот что я вам скажу. И в том, что Джек Граймс отстрелил ухо Джиму Гордону, я тоже не виноват. Как по мне, так моей вины тут меньше всех, а всем, кто захочет с этим поспорить, я мигом объясню, что к чему.

Но что-то я поторопился. Давайте-ка вернемся в тот день, когда культура едва появилась среди простых обитателей Медвежьей речки.

Как я уже сказал, я твердо решил научить наше молодое поколение уму-разуму, а потому собрал народ на поляне – подальше, чтоб мисс Девон не сбежала в панике, услыхав наши споры и мирные способы убеждения, – и изложил всем свои взгляды. Мнения, как это обычно бывает у нас на Медвежьей речке, сильно разошлись, но, когда пыль снова осела, а пороховой дым рассеялся, оказалось, что подавляющее большинство на моей стороне. Некоторые выступали категорически против, мол, ничего хорошего из всего этого учения не выйдет, но, повалявшись немного в грязи, они решили, что образование – это не так-то уж и плохо, и согласились, чтоб мисс Маргарет занялась воспитанием молодежи.

Меня спросили, сколько я пообещал ей платить. Узнав, что я пообещал ей целую сотню, все подняли шум, мол, со всей Медвежьей речки столько деньжищ и за год не наскребешь. Но я все устроил. Я сказал, пусть каждая семья соберет все, что у них есть – енотовые меха, мед, медвежьи шкуры, кукурузную брагу и что там еще, – а я буду каждый месяц ездить в Боевой Раскрас и продавать все это добро за звонкие монеты. Я добавил, что с удовольствием буду самолично каждый месяц объезжать каждый дом, чтобы убедиться, что никто не забыл внести свою долю.

Потом мы стали спорить о том, где построить школу, и я предложил устроить ее между папашиным домом и стойлом, но папаша встал и заявил, что не потерпит никакой школы вблизи своего дома, потому что толпы визжащих ребятишек распугают всю дичь в округе. И потребовал, чтоб школу построили не ближе, чем в миле от него, а иначе он напомнит всем, у кого на Медвежьей речке самый ловкий указательный палец и самый острый глаз. Мы еще немного поспорили, а пятерым нашим уважаемым гражданам пришлось даже поваляться немного в грязи, и мы решили построить школу у горы Апачей. Все равно большая часть населения Медвежьей речки обитает у ее подножия. А мой кузен Билл Кирби любезно предложил в качестве взноса дать мисс Маргарет кров.

Вообще-то, я хотел, чтобы и школа была поближе к моему дому, и чтобы мисс Маргарет жила с нами, но подумал, что все и без того складывается удачно, ведь я могу в любую минуту прийти к ней в гости, если захочу. Я и прежде виделся с нею каждый день, и с каждым разом она становилась все красивей. Недели шли одна за другой, и все было гладко. Я приходил к мисс Маргарет, она учила меня читать и писать, хотя это оказалось делом нелегким. Но мне казалось, что я потихоньку становлюсь образованней, а уж в любовных делах так и вовсе преуспеваю, как вдруг мир и любовь запнулись о камень – здоровенный такой камень, размером с натурального кабана – им оказалась свинья по имени Даниэль Вебстер.

Все началось, когда Танк Уиллоуби приехал из Боевого Раскраса и притащил с собой одного городского неженку. Ума-то у Танка было не больше, чем положено законом, я уж говорил, но в этот раз он проявил удивительную сообразительность, потому что, едва разгрузившись, он не стал мешкать и повернул тут же назад. Он только передал мне записку и молча показал пальцем на новичка, прижимая шляпу к груди.

– Чего это ты такое изображаешь? – нахмурился я, а он тут же ответил:

– Снимаю свое сомбреро в знак уважения к усопшему. Оставить такой экземпляр на Медвежьей речке – это все равно что бросить кролика в стаю голодных волков.

Он тяжко вздохнул, покачал головой и снова нацепил шляпу.

– Покойкам смирнус, – сказал он.

– Чего-чего? – не понял я.

– Это латынь, неуч. По-нашему – покойся с миром.

С этими словами он развернулся и поскакал прочь, подняв пыль столбом, а я остался один на один с этим странным парнем, который все сидел на своей лошадке и с любопытством таращился на меня.

Я подозвал сестрицу Уачиту и велел, чтоб она прочитала мне эту записку, потому что она-то уже выучилась читать у мисс Маргарет; она прочитала, и вот что там было сказано:

Дорогой Брекенридж!

Это мистер Дж. Пемброк Пембертон, охотник из Англии, я недавно повстречал его во Фриско. В Америке ему стало скучно, он расстроился и уж собирался уехать в какую-то Африку, чтобы стрелять там в львов да в слонов, но я уговорил его поехать со мной на Медвежью речку, потому как за одну только неделю на нашей Медвежьей речке приключений ему светит больше, чем за целый год в этой самой Африке. Но в тот самый день, когда мы проезжали Боевой Раскрас, я повстречал одного своего доброго знакомого, и этот старый канюк всадил в меня пулю, и не куда-нибудь, а в левую ногу, а у меня и без того в ней уж три пули засело, все никак не соберусь их вынуть. Как бы то ни было, я ранен и не могу сопроводить мистера Дж. Пемброка Пембертона на Медвежью речку, а потому прошу тебя сводить его поохотиться на медведей и вообще развлечь его и поберечь от твоих родственников. Знаю, что это большая ответственность, но прошу тебя как друга.

Я осмотрел этого самого Дж. Пембертона с головы до ног. Ростом он был невысок, а сам молод и вроде как хлипковат с виду. У него были соломенные волосы, а щеки розовые, точь-в-точь как у девицы; из одежки на нем были странные штаны и кожаные сапоги для верховой езды, я таких прежде никогда не видал. А еще он нацепил какую-то нелепую рубаху с карманами – пиджак, как он сказал, – а на голову напялил большую пробковую шляпу с повязанной вокруг красной лентой, как гриб, не иначе. Его лошадь была вся увешана мешками с поклажей, и я насчитал то ли шесть, то ли семь разных дробовиков и ружей.

– Так ты, значит, и есть этот самый Дж. Пемброк, – говорю, а он тут же отвечает:

– О да, вы совершенно правы! А вы, должно быть, и есть тот человек, которого мистер Глантон представил мне под именем Брекенридж Элкинс?

– Ага, – говорю. – Ну, заходи тогда, что ли. Сегодня у нас на ужин медвежатина с медовой подливкой.

– Однако! – удивился он, слезая с седла. – Простите за нескромный вопрос, мой дорогой друг, но… э-э… не находите ли вы, что ваше колоссальное сложение несколько уникально?

– Не знаю, – пожал плечами я, потому что ни слова не понял из того, что он сказал. – Что до меня, я всегда был за демократов.

Он открыл было рот опять, но тут на крыльцо вышел папаша, а с ним мои братья – Джон, Билл, Джим, Бакнер и Гарфильд; видать, они услыхали какой-то шум и решили посмотреть, в чем дело. Пемброк мигом побледнел и дрожащим голосом пробормотал:

– Прошу меня простить; очевидно, в этих краях гиганты – обычное явление.

– Папаша говорит, нынче люди измельчали и стали уже не те, что были во времена его молодости, – сказал я. – Но уж мы постараемся наверстать.

Так вот, когда Дж. Пемброк охотно откушал медвежьих стейков, я сказал ему, что завтра мы отправимся охотиться на медведей, и он тут же спросил, сколько дней нам придется провести в пути, чтоб найти хоть одного медведя.

– Чушь какая-то! – фыркнул я. – В наших местах медведей искать не приходится. У нас все просто: забудешь на ночь дверь на задвижку запереть – значит, утром проснешься с медведем в одной кровати. Вон этого, которого мы сейчас едим, моя сестрица Элинора поймала вчера вечером, когда убиралась в свинарнике.

– Подумать только! – воскликнул он и с любопытством посмотрел на Элинору. – Могу я спросить вас, мисс Элкинс, ружьем какого калибра вы воспользовались?

– Ружьем? Я просто дала ему по башке перекладиной от колеса, и всего-то делов, – ответила она, а наш гость покачал головой и пробормотал себе под нос:

– Невероятно!

На ночь я положил Дж. Пемброка на свое место, а сам улегся на полу; на рассвете мы встали и начали собираться на охоту. Пока Дж. Пемброк возился со своими ружьями, к нам вышел папаша; он покачал головой, покрутил усы и сказал:

– Хороший он парень, тут спору нет, да вот только чую я, что не потянет он охоту. Я дал ему отхлебнуть из моей кружки, так он мало того что отпил, как воробей, так еще и едва не поперхнулся до смерти.

– Ну, – сказал я, застегивая ремни на Капитане Кидде, – ты же сам знаешь, что нельзя судить о людях по тому, как они пьют нашу брагу. Чтобы уметь пить пойло, что готовят на Медвежьей речке, нужно родиться на Медвежьей речке.

– Я-то надеюсь на лучшее, – вздохнул папаша. – Да только где такое видано, чтобы юноша не умел даже выпить как следует? Куда ты его повезешь?

– Да вон туда, к горе Апачей, – говорю. – Эрат позавчера видал там огромного гризли.

– Хм-м-м-м, – протянул папаша. – Какое странное совпадение: как раз у той горы у нас построили школу, да, Брекенридж?

– Может, да, а может, и нет, – ответил я, а потом напустил на себя важный вид, пришпорил коня, и мы с Дж. Пемброком отправились в путь, не обращая внимания на едкие папашины слова, которые он кричал мне вслед:

– А может, есть какая-то связь между чтением и охотой на медведей? Но где уж мне, старику, знать!

Дж. Пемброк неплохо держался в седле, хоть и было оно какое-то нелепое: ни рожка, ни луки; и двустволка у него была донельзя странная, я таких раньше никогда не видывал. Пемброк сказал, что с нею охотятся на слонов. Таким огромным ружьем кого угодно можно завалить. Пемброк удивился, что я не стал брать ружье, и спросил, что же я буду делать, если мы повстречаем медведя. Я сказал, что пусть стреляет он сам, а если уж мне придется закатать рукава, то револьверов мне будет достаточно.

– Однако! – воскликнул он. – То есть вы хотите сказать, что пули вашего револьвера убивают целого гризли?

– Не всегда, – говорю. – Иногда, чтобы его прикончить, приходится стукнуть рукояткой по башке.

После этого мы долго скакали молча.

Так вот, подъехали мы к подножию горы Апачей, привязали лошадей и пешком зашагали в лес. Медведей тут всегда тьма-тьмущая, потому что поросята дядюшки Джеппарда Граймса то и дело разбегаются по склонам, а медведи, значит, на них охотятся.

Но, как всегда, когда что-то нарочно ищешь, ни за что не найдешь. Ни одного чертова медведя нам не попадалось.

Уже стемнело, когда мы дошли до того склона, где жили Кирби, Граймсы и Гордоны. Всего там обитало полдюжины семей, и у всех у них дома стояли в миле друг от друга, или что-то около того; уж не знаю, кому пришло в голову селиться так тесно, мне такое точно не по вкусу, но папаша всегда говорил, что они немного странные.

До домов еще было далеко, зато до школы рукой подать, и я сказал Дж. Пемброку:

– Постой тут немного, вдруг медведь объявится. Мисс Маргарет Девон обучает меня читать и писать, и сейчас как раз настало время для очередного урока.

Я оставил Дж. Пемброка сидеть на бревне со слоновьим ружьем в обнимку, а сам зашагал сквозь заросли в сторону школы, пока не вышел к дорожке, ведущей к домам; занятия у детишек уже кончились, и те разбежались кто куда, а мисс Маргарет все еще сидела там, в деревянном домике, ждала меня.

Я вошел, низко наклонив голову, чтобы не удариться лбом о притолоку, и вежливо держа в руках свою ковбойскую шляпу, и увидал, что мисс Маргарет сидит за своим деревянным столом. Она была какой-то уставшей и грустной, и я спросил:

– Что, мисс Маргарет, молодежь совсем распоясалась?

– О нет, – возразила она. – Дети очень вежливы… вообще-то, я заметила, что у вас на Медвежьей речке все очень вежливы, когда не убивают друг друга. Я даже привыкла, что ребята приносят в школу револьверы и охотничьи ножи. Но отчего-то мне кажется, что все это бессмысленно. Раньше я жила совсем иначе, а здесь у вас жизнь совершенно другая. Я в таком смятении, что уже подумываю отказаться от этой затеи со школой.

– Ничего, вы привыкнете, – успокоил я ее. – Вот выйдете вы замуж за порядочного, надежного человека, и все тут же поменяется, вот увидите.

Она удивленно посмотрела на меня и сказала:

– Замуж? Здесь, на Медвежьей речке?

– А то как же, – сказал я, невольно расправив плечи. – Все только и ждут, когда будет назначен день вашей свадьбы. Но давайте лучше займемся чтением. Те слова, что вы вчера написали, я уж выучил.

Но она будто меня не расслышала:

– Вы не знаете, отчего мистер Джоэль Граймс и мистер Исав Гордон перестали ко мне ходить? Раньше то один, то другой навещали меня в доме мистера Кирби, где я живу.

– Незачем о них волноваться, – утешил я ее. – Джоэль уже к концу недели станет бегать на костылях, а Исав так и вовсе уже ходит без посторонней помощи. Разве ж я могу свою родню покалечить?

– Вы что, подрались с ними? – воскликнула она.

– Я всего-навсего им втолковал, что вы не хотите, чтоб вас беспокоили, – заверил я ее. – Вообще-то у меня добрый нрав, но соперников я не люблю.

– Соперников? – Она широко раскрыла глаза и уставилась на меня так, будто бы увидела диковину. – Вы что, хотите сказать, что вы… что я… что…

– Ну, – скромно сказал я, – вообще-то, вся Медвежья речка только того и ждет, когда будет объявлен день нашей с вами свадьбы. У нас ведь долго в девках-то не засиживаются… Эй, что с вами?

Она так побелела, словно я сказал что-то ужасное.

– Ничего, – отозвалась она слабым голосом. – Вы… вы хотите сказать, что все хотят, чтобы я вышла за вас замуж?

– Конечно, – говорю.

Она пробормотала что-то вроде: «Боже мой!» – а затем облизнула губы и посмотрела на меня, а я подумал, что она сейчас грохнется в обморок. Ну, надо сказать, не каждой девушке выпадает шанс быть помолвленной с Брекенриджем Элкинсом, так что я не виню ее за излишнюю чувствительность.

– Вы были очень добры ко мне, Брекенридж, – едва слышно сказала она, – но я… это все так неожиданно… так внезапно… я никогда не думала… я и представить себе не могла…

– Да я вас не тороплю, – сказал я. – Могу подождать, сколько захотите. Хоть до следующей недели. Мне все равно еще надо построить для нас дом и…

Бах!

Выстрел был слишком громкий, уж точно не из винчестера стреляли.

– Элкинс! – Это Дж. Пемброк кричал мне со склона. – Элкинс! Скорей!

– Кто это? – ахнула мисс Маргарет, мигом вскочив на ноги, будто пружинка.

– А-а, – с отвращением протянул я. – Это городской дурачок, которого на меня спихнул Билл Глантон. Похоже, медведь сцапал его за горло. Пойду посмотрю.

– Я с вами! – сказала она, но, судя по воплям Дж. Пемброка, медлить мне было никак нельзя, так что я не стал ее ждать, и, когда мне навстречу из леса выскочил Дж. Пемброк, мисс Маргарет осталась далеко позади.

– Я его ранил! – визжал он. – Я уверен, что ранил негодяя! Но он ушел в кусты, а я не рискнул последовать за ним, ведь раненый зверь всегда зол. Один мой друг в Южной Африке как-то подстрелил…

– Кого ранил-то, медведя? – перебил его я.

– Да нет же, нет! – воскликнул он. – Кабана! Никогда прежде я не видал такого страшного и злобного зверя! Он побежал вон в те кусты!

– Э-э, нет, не водятся у нас в Гумбольдтских горах кабаны, – фыркнул я. – Погоди тут, а я пойду посмотрю, кого ты там подбил.

На траве блестели красные капли, так что я не сомневался, что кого-то он все-таки подстрелил. Ну вот, не прошел я и пары сотен футов, оставив Дж. Пемброка позади, как наткнулся на дядюшку Джеппарда Граймса.

Дядюшка Джеппард был одним из первых белых людей, поселившихся в Гумбольдтских горах (если вы этого еще не знаете), и все эти годы он носил те же самые штаны из оленьей кожи с бахромой и мокасины, что и пятьдесят лет тому назад. В одной руке он сжимал охотничий нож, а в другой – какую-то тряпицу, и он так яростно ею размахивал, будто бунтовщик флагом, что у него прямо-таки пена шла изо рта.

– Чертов убийца! – визжал он. – Ты погляди! Это же хвост Дэниэля Вебстера, лучшего, черт его раздери, борова во всех Гумбольдтских горах! Этот твой городской дурень едва его не прикончил! Он хвост ему отстрелил! Ну, я ему покажу, как вредить моей скотине! Я ему сердце живьем вырежу!

Он скакал, размахивая то ножом, то хвостом и ругаясь то по-нашему, то по-испански, то по-апачски, а то и на всех языках разом.

– Успокойся, дядюшка Джеппард, – строго сказал я. – Он же дурак, что с него взять. Ну, принял он твоего Дэниэля Вебстера за дикого кабана, какие водятся в этой треклятой Африке, Англии или где-то там еще. Он же не со зла.

– Не со зла! – злобно повторил дядюшка Джеппард. – Он оставил Дэниэля Вебстера без хвоста! Мой лучший боров теперь куцый, как заяц!

– Ну, – говорю, – вот тебе пять долларов за этот чертов хвост, только оставь Дж. Пемброка в покое!

– Честь не купишь ни за какие деньги! – горько проговорил он, но при этом сцапал монету, словно изголодавшийся индеец кайова, получивший кусок мяса. – Ладно, я дам преступнику второй шанс. Но буду следить, чтобы этот маньяк больше не сокращал мое поголовье!

Он развернулся и пошел прочь, бормоча что-то себе в бороду.

А я вернулся к тому месту, где оставил Дж. Пемброка, и увидел, что он уж беседует с мисс Маргарет, которая только что подошла. Щеки у нее, надо сказать, порозовели.

– Удивительно встретить в этих краях такую девушку, как вы! – сказал Дж. Пемброк.

– Не более удивительно, чем встретить такого мужчину, как вы! – ответила она и, зардевшись, улыбнулась.

– О, что вы, охотника можно встретить где угодно, даже на самом краю света, – возразил он.

Я так понял, что они меня не заметили, и сказал:

– Ну, Дж. Пемброк, твоего кабана я не нашел, зато повстречал его хозяина.

Он посмотрел на меня, будто не понял, о чем я говорю.

– Кабана? Какого еще кабана?

– Которому ты отстрелил хвост из этого дурацкого слоновьего ружья, – объяснил я. – Слушай, в другой раз, когда тебе померещится кабан, не забывай, что у нас в Гумбольдтских горах никаких кабанов не бывает. В Южном Техасе такие еще водятся, а в Неваде их уж и вовсе не осталось. Так что, когда увидишь кабана, так и знай, что это боров дядюшки Джеппарда, и не вздумай в него стрелять.

– О, безусловно! – рассеянно согласился он и вернулся к разговору с мисс Маргарет.

Тогда я поднял слоновье ружье, которое он по неосмотрительности выпустил из рук, и сказал:

– Ну, уже поздно. Пошли, Дж. Пемброк. Сегодня мы к папаше не поскачем. Остановимся у дядюшки Сола Гарфильда, он живет на той стороне склона горы Апачей.

Я уж говорил, что дома у них понаставлены чересчур близко. Дом дядюшки Сола был в самом дальнем конце, но оттуда было всего три сотни ярдов до дома кузена Билла Кирби, у которого жила мисс Маргарет. А все остальные дома были то тут, то там разбросаны по склону напротив.

Я сказал Дж. Пемброку и мисс Маргарет, чтоб они шли в ту сторону, а я вернусь и приведу лошадей.

Вскоре я их догнал, и мисс Маргарет пошла к Кирби, и я увидал, как зажегся свет у ней в комнате. Она привезла с собой какую-то новомодную масляную лампу, ни у кого на Медвежьей речке таких не было. Нам-то, простым людям, хватало обычных свечек да сосновых угольев. А еще она завесила окна какими-то тряпицами, которые называла занавесками. Вы таких отродясь не видели. Говорю вам, такая она была элегантная, что вы бы глазам своим не поверили.

Мы шли к дому дядюшки Сола, я вел лошадей, а Дж. Пемброк сперва долго молчал, а потом сказал:

– Какое чудесное создание!

– Кто? Дэниэль Вебстер? – не понял я.

– Да нет же! – сказал он. – Нет, нет! Я о мисс Девон.

– Это точно, – согласился я. – Она станет мне отличной женой.

Он подпрыгнул, будто я его ножом ткнул, и даже в темноте было хорошо видать, как побелело его лицо.

– Вам? – переспросил он. – Станет вам отличной женой?

– Ну, – застенчиво сказал я, – она еще не выбрала день свадьбы, но я-то уж точно решил, что женюсь на ней.

– О! – воскликнул он. – О! – Я уж подумал, не разболелись ли у него зубы. Немного помявшись, он сказал: – А вот предположим… всего лишь предположим! Предположим, что у вас появился соперник. Что бы вы сделали?

– Ты хочешь узнать, что я сделаю, если какое-то подлое, вшивое отродье вонючего скунса попытается украсть мою невесту? – прорычал я, вмиг развернувшись, да так, что он отшатнулся назад. – Украсть мою невесту? – рявкнул я. От одной мысли у меня в глазах помутнело. – Да я… я…

Не найдя подходящих слов, я схватил подвернувшееся под руку небольшое деревце, вырвал его с корнем, переломил через колено, а обломки швырнул так, что они пролетели меж прутьев забора и упали по другую сторону дороги.

– Это плохая идея! – сказал я, тяжело дыша от гнева.

– Не могу с вами не согласиться, – пропищал он и больше уже ни о чем не спрашивал, пока мы не добрались до места и не увидели дядюшку Сола Гарфильда, который стоял в дверях, расчесывая бороду пятерней.

На следующее утро оказалось, что страсть Дж. Пемброка к медведям отчего-то поутихла. Он сказал, что от всей этой беготни по склонам горы Апачей у него разболелись ноги. Я о таком сроду не слыхал, но уже приучился ничему не удивляться, такие уж они неженки, эти городские. Тогда я спросил, не хочет ли он спуститься к реке и порыбачить, и он согласился.

Но не просидел он с удочкой и часу, как сказал, что хочет вернуться в дом дядюшки Сола, чтобы немного вздремнуть; он настоял, чтоб я продолжал рыбачить, и я наловил себе хорошеньких гольцов.

Я вернулся около полудня и спросил у дядюшки Сола, выспался ли Дж. Пемброк.

– Что за чушь, – удивился дядюшка Сол. – Я его не видал с утра, с тех самых пор, как вы ушли на реку. Погоди-ка минуту… да вон же он идет, только вовсе не с реки.

Дж. Пемброк не сказал, где провел все утро, а я не стал выспрашивать, потому что этих городских все равно не поймешь.

Мы поджарили мой улов и хорошенько пообедали, а после обеда он взял обрез и сказал, что хочет пойти поохотиться на диких индюшек. Я ни разу не слыхал, чтобы кто-то ходил на индюшек с обрезом, но ничего не сказал – что с них взять-то, с городских.

Мы опять отправились на склоны горы Апачей, и я решил зайти в школу к мисс Маргарет, чтобы предупредить ее, что не смогу явиться на урок чтения и письма, а она сказала:

– Знаете, пока я не познакомилась с вашим другом, я не понимала, какая огромная разница между такими мужчинами, как он, и… в общем, такими мужчинами, как здесь, на Медвежьей речке.

– Знаю, – сказал я. – Но уж вы на него не сердитесь. На самом-то деле он парень неплохой. Только глуповатый. Не всем же быть такими же умными, как я. Мисс Маргарет, сделайте мне одолжение, будьте любезны с этим беднягой, потому что он друг моего друга, Билла Глантона из Боевого Раскраса.

– Непременно, Брекенридж, – пылко согласилась она; я поблагодарил ее и вышел на улицу под гулкий стук моего большого и отважного сердца.

Мы с Дж. Пемброком отправились в самую чащу леса, и вскоре я почуял, что нас кто-то преследует. Я то и дело слышал, как ломаются ветки, а однажды разглядел темную фигуру, мелькнувшую в кустах у нас за спиной. Но когда я подбежал туда, чтобы проверить, в чем там дело, незнакомец уже пропал и даже следов на опавших сосновых иголках не оставил. Если б я был далеко от дома, это пощекотало бы мне нервишки, ведь на свете предостаточно людей, которые были бы рады пустить мне пулю в спину, но я знал, что никто из них не решится преследовать меня вблизи моего дома. Если кто нас и преследует, так это наверняка кто-то из моей родни, и я даже под страхом смерти не смог бы выдумать причину, по которой хоть кто-то из моей семьи мог жаждать моей смерти.

Но мне все это скоро надоело, и я оставил Дж. Пемброка на полянке, а сам пошел в гущу леса. Я собирался обойти поляну большим кругом и попытаться выяснить, кто за нами увязался, но едва Дж. Пемброк остался далеко позади, раздался выстрел.

Я мигом развернулся и бросился назад, но тут на меня вылетел Дж. Пемброк с воплями:

– Попался! Попался! Я подстрелил ужасного аборигена!

Он продирался сквозь заросли опустив голову, от волнения не заметил меня и так сильно ударился головой о мой живот, что отскочил, как резиновый мячик, и приземлился в кусты, только сапоги в воздухе сверкнули.

– Идемте, Брекенридж! – взвизгнул он. – Помогите мне! Они же найдут нас по горячим следам!

– Кто? – строго спросил я, вытащил его из кустов за ногу и поставил на землю.

– Да индейцы же! – вскрикнул он и принялся подпрыгивать на месте, лихорадочно размахивая дымящимся ружьем. – Ужасные краснокожие! Я попал в одного из них! Я увидел, как он крадется за нами в кустах! Я разглядел его ноги! Я сразу понял, что это индеец, потому что на ногах у него были не сапоги, а мокасины! Слышите? Вот же он кричит!

– Индейцы так не ругаются, – сказал я. – Видать, ты подстрелил дядюшку Джеппарда Граймса.

Я сказал ему, чтоб он оставался на месте, а сам пошел в кусты – туда, откуда доносился безумный, леденящий кровь вой; раздвинув ветки, я увидел дядюшку Джеппарда: тот катался по земле, схватившись обеими руками за зад, на котором дымились кожаные штаны. Слышали бы вы, какие слова он при этом говорил!

– Тебе нехорошо, дядюшка Джеппард? – участливо осведомился я.

За этим последовал очередной разрывающий уши крик.

– Я тут корчусь в предсмертных муках! – сказал он не своим голосом. – А ты стоишь и смеешься над моей агонией! Ты, мой кровный родственник! – воскликнул он. – Растудыть тебя! – от души выругался дядюшка Джеппард.

– О, – говорю, – что ты, эта махонькая пуля и мухи бы не убила. Вряд ли она вошла глубоко в твою старую грубую шкуру. Ляг-ка на живот, дядюшка Джеппард, – распорядился я, вытирая охотничий нож о сапог, – я мигом ее достану.

– Не трожь меня! – возмутился он и неуклюже встал на ноги. – Где мое ружье? Давай сюда! Ну, а теперь веди сюда этого британского душегуба, он у меня за все заплатит! Он очернил фамилию Граймсов и испортил мои штаны. Запятнанную честь можно отмыть лишь только кровью!

– Ну, – говорю, – вообще-то ты сам виноват, нечего было следить за нами исподтишка…

Тут дядюшка Джеппард зашелся громким, пронзительным криком:

– С чего это? – бушевал он. – Что, честному человеку уже нельзя защищать свои владения? Я следил за ним, чтоб он больше не отстреливал хвостов моим боровам! А он возьми и подстрели меня самого! Да это же сам дьявол в человеческом обличии!.. Чудовище, которое шастает по нашим холмам и жаждет проливать невинную кровь!

– Да что ты, Дж. Пемброк всего-навсего принял тебя за индейца, – объяснил я.

– Дениэля Вебстера он, значит, принял за дикого кабана, – затараторил дядюшка Джеппард, – а меня, небось, за Джеронимо, вождя апачей. Зуб даю, он так изничтожит всю Медвежью речку, а потом скажет, что обознался, а ты его еще и защищаешь! Ну что ж, когда домá твоей родни превратятся в кучку пепла, залитую твоей же родной кровью – тогда, надеюсь, ты будешь доволен! Это надо же, допустить иноземца-убийцу до мирного населения!

Тут дядюшка Джеппард от избытка чувств замолчал, пожевал усы, а потом вытащил золотую пятидолларовую монету, которой я заплатил ему за Дэниэля Вебстера, и швырнул в меня.

– Возвращаю твои грязные деньги, – горько сказал он. – Но ничего, возмездие не заставит себя ждать, так и знай, Брекенридж Элкинс! Господь покарает тех, кто вероломно оборачивается супротив своих родственников!

– Куда оборачивается? – не понял я, но дядюшка только фыркнул и, хромая, побрел прочь, и лишь бросил напоследок через плечо:

– Ты не думай, что на Медвежьей речке некому заступиться за пожилых и немощных. Я до этого английского кровопийцы доберусь, чего бы мне это ни стоило, и ты пожалеешь, что встал на его сторону, болван неотесанный!

Я вернулся туда, где оставил сбитого с толку Дж. Пемброка, который, видать, все еще боялся, что из кустов выскочит целое племя индейцев и оставит его без скальпа. Я с отвращением сказал:

– Пошли домой. Завтра я отвезу тебя подальше от Медвежьей речки, и можешь стрелять там сколько угодно, там уж ты точно не попадешь ни в племенного борова, ни в спрятавшегося в кустах старика с ружьем. Если уж до того дошло, что дядюшка Джеппард швыряется деньгами… знай смазывай винчестер да держи поближе кобуру.

– Кобуру? – задумчиво переспросил он. – А как же индейцы?

– Да не было никаких индейцев, черт тебя дери! – рявкнул я. – Их на Медвежьей речке никто не видал уже лет пять, а то и больше. Их всех… а, черт! Да какого дьявола я с тобой болтаю! Пошли. Уже поздно. В другой раз, если чего не поймешь, спроси сперва меня, а уж потом стреляй. И запомни, если увидишь кого-то злобного и волосатого, то это, скорей всего, кто-то из уважаемых граждан нашей Медвежьей речки.

Когда мы подходили к дому дядюшки Сола, солнце уж давно село, и Дж. Пемброк, взглянув в сторону поселения, ахнул:

– Однако! Неужели это предвыборный митинг? Глядите! Впереди парад с факелами!

Я глянул туда и сказал:

– Живей! Заходи в дом и сиди там, не высовывайся!

Он побледнел, но попытался возразить:

– Если мы в опасности, то я настаиваю…

– Настаивай сколько влезет, – перебил его я, – только живо иди в дом и никуда не выходи. Я разберусь. Дядюшка Сол, проследи, чтоб он не высовывался на улицу.

Дядюшка Сол – человек немногословный. Он сжал покрепче в зубах трубку, молча схватил Дж. Пемброка за шиворот и за заднюю часть штанов, швырнул его внутрь дома, захлопнул дверь, а сам уселся на крыльце.

– Тебе тоже ни к чему эти распри, дядюшка Сол, – сказал я.

– Ты, Брекенридж, конечно, не без греха, – пробубнил он. – Ума у тебя не так чтобы с излишком, но все-таки ты мой племянник, сын моей любимой сестрицы… к тому же я не забыл, как этот прохвост Джеппард всучил мне полудохлого мула в обмен на здоровую животину еще в шестьдесят девятом году. Так что пусть только сунется!

Он, конечно, сунулся, да не один, а с сыновьями: Джеком, Баком, Исавом, Джошем и Полком Каунти. С ними явились еще Эрат Элкинс и целая толпа Гордонов, Бакнеров и Полков, и все как один – моя родня, кроме, разве что, Джоэля Брекстона, который никому из нас родственником не приходился, зато всегда меня недолюбливал, а теперь еще и хотел увести у меня мисс Маргарет. Но самого дядюшки Джеппарда среди них не оказалось. Некоторые держали в руках факелы, а Полк Каунти Граймс так и вовсе размахивал веревкой с петлей.

– Для какой такой цели ты приволок сюда это лассо? – строго спросил я, загородив своим могучим телом им путь.

– Мы требуем справедливости! – заявил Полк Каунти, размахивая веревкой над головой. – А ну, давайте нам сюда этого чужака-захватчика, который стреляет в кабанов и обижает беззащитных стариков в лесу!

– И чего это вы собираетесь делать? – допытывался я.

– Мы собираемся вздернуть его! – ответили они с неподдельным восторгом.

Дядюшка Сол вытряхнул пепел из трубки, встал, вытянул руки, узловатые, как дубовые ветви, усмехнулся себе в черную бороду – точь-в-точь старый лесной волк, и сказал:

– А куда ж подевался мой дорогой кузен Джеппард? Отчего ж он не скажет за себя сам?

– Погоди, сейчас из него вытащат пулю, – объяснил Джим Гордон, – и он тут же явится сюда. Брекенридж, мы не хотим неприятностей, так что просто отдай нам этого англичанина.

– Ха, – фыркнул я. – Нет уж, этому не бывать. Билл Глантон доверил его мне, и он получит его назад в целости, со всеми конечностями и…

– Да чего ты тратишь время на споры, Брекенридж? – мягко упрекнул меня дядюшка Сол. – Ты разве не знаешь, что нет никакого проку в том, чтоб спорить с отпрыском мошенника, торгующего полудохлыми мулами?

– И что ты предлагаешь, старик? – вставил Полк Каунти с ядовитой ухмылкой.

Дядюшка Сол так и просиял, он доброжелательно улыбнулся Полку и сказал:

– Я бы нашел другой способ убеждения… Вот тебе! – И он врезал Полку Каунти прямо в челюсть, да так, что тот пролетел через весь двор, сшиб дождевую бочку и решил отдохнуть, лежа в ее обломках, пока не пришел в себя пару часов спустя.

Но если уж дядюшка Сол встал на тропу войны, его не остановишь. Разобравшись с Полком, он тут же подпрыгнул в воздух футов на семь, трижды щелкнул каблуками, издал боевой клич и, едва приземлившись, схватил одной рукой за горло Исава Граймса, другой – Джоэля Брекстона и принялся подметать ими двор.

Так началась потасовка, и во всем мире не сыскать драк свирепей и ретивей, чем наши семейные разборки.

Едва Полк Каунти угодил в дождевую бочку, как Джек Граймс тут же ткнул ствол револьвера мне в лицо. Я оттолкнул дуло в сторону в ту самую секунду, когда он выстрелил, и пуля просвистела мимо меня, зато отстрелила ухо Джиму Гордону. Я опасался, что Джек кого-нибудь покалечит, если будет продолжать стрелять куда ни попадя, так что слегка приложил ему левым кулаком в челюсть – кто ж знал, что получится вывих? Но Джим Гордон, видать, решил, что это я лишил его уха, потому что он завопил не своим голосом, схватил обрез и – бам! – выпустил в меня разом две пули. Я пригнулся как раз вовремя, а потому не лишился головы, зато схлопотал двойной заряд в плечо, а остальное прилетело Стиву Кирби прямиком в зад. Получить пулю мало кому по вкусу, но я держался достойно, всего-то лишь выхватил у Джима обрез и сломал об его же голову.

Тем временем Джоэль Гордон и Бак Граймс схватили меня за ногу и пытались повалить на землю, а Джош Граймс изо всех сил тянул меня за правую руку, а кузен Пекос Бакнер дубасил меня по голове рукояткой от топора, а Эрат Элкинс наступал на меня со спины с охотничьим ножом. Я протянул левую руку вниз и схватил Бака Граймса за шею, а правой размахнулся, чтоб повалить Эрата с ног, но для этого пришлось сперва приподнять Джоша в воздух и отшвырнуть в сторону, потому что по-хорошему отступать он не хотел, а Эрат перелетел через забор, которым был огорожен сад дядюшки Сола.

К тому времени я обнаружил, что моя левая нога освободилась, потому что Бак Граймс обвис без чувств, так что я отпустил его горло и принялся пинать левой ногой во все стороны, и нет моей вины в том, что шпора запуталась в бакенбардах дядюшки Джонатана Полка и выдрала их почти начисто. Я стряхнул с себя Джоша, отобрал у Пекоса топор, потому что опасался, что он может ненароком кому-нибудь навредить, если будет и дальше размахивать им во все стороны; уж не знаю, с чего это он считает меня виноватым в том, что его череп слегка треснул, когда он ударился башкой о дерево. Смотреть надо, куда падаешь, когда тебя швыряют через весь двор. А если б Джоэль Гордон не упрямился и отступил бы сам, то и ногу ему никто бы не сломал.

Я был в западне: мне не хотелось навредить никому из моих родственников, но все они были в ярости и пытались меня убить, так что, хоть я и был осторожен, ранений было не избежать, и это остановило бы кого угодно, только не народ с Медвежьей речки. Такие уж мы упрямые, что с нас взять. Трое, а то и четверо человек опять уцепились за мои ноги, будто еще не поняли, что меня так просто на землю не повалишь, а Эрат Элкинс выбрался из обломков забора и опять стал наступать, держа наготове нож.

К тому времени я уж понял, что мне придется применить силу, без этого никуда; так что я схватил Эрата Элкинса, сжал его в медвежьих объятиях, и, видать, оттого-то у него ребра и погнулись, и после того случая он перестал со мной разговаривать. Никогда прежде не видал, чтобы кто-то так долго дулся из-за сущей ерунды.

По правде говоря, если б он слегка поостыл, он бы понял, как осторожно и любезно я с ним обращался даже в пылу битвы. Если б я позволил ему упасть на землю, он наверняка был бы затоптан насмерть, потому что я работал ногами направо и налево. Я всего-то аккуратненько отбросил его подальше, а он теперь врет, будто бы я нарочно целился, чтоб попасть им прямо на вилы Озарка Граймса, хотя я даже не видал там поблизости никаких вил.

Вдруг кто-то махнул топором, и я лишился уха, и тут-то уж начал выходить из себя. Четверо, а то и пятеро родственничков пытались меня пинать, кусать и колотить, да все это разом, так что неудивительно, что даже у такого спокойного и сдержанного человека, как я, лопнуло терпение. Я выразил свое неудовольствие вслух, и от моего голоса с деревьев посыпались листья, а я принялся работать кулаками, и мои родственники, которые, конечно, делали все это не со зла, а от несознательности, разлетелись по двору кто куда, как яблоки с ветки. Я схватил Джоша Граймса за ногу и принялся размахивать им из стороны в сторону, сшибая этих неразумных идиотов одного за другим, а он так вопил, что можно было подумать, будто его убивают. На дворе уже кипела настоящая война, когда открылась дверь дядюшкиного дома и кто-то выплеснул на нас целую кадушку кипятка.

Одной моей шее досталось не меньше галлона, но я и внимания не обратил, а все остальные отчего-то сразу утратили враждебность и принялись кататься по земле, воя и проклиная всех, а дядюшка Сол встал на ноги рядом с распластавшимися по земле Исавом Граймсом и Джоэлем Брекстоном и рявкнул:

– Женщина! Ты чего лезешь куда не просят?

Тетушка Завалла Гарфильд, стоя в дверях с чайником, сказала:

– Да прекратите ли вы, идиоты, драться, в конце-то концов? Сбежал ваш англичанин. Выскочил в заднюю дверь, едва началась драка, оседлал свою кобылку и ускакал прочь. Ну, закончили вы, или вас еще раз ошпарить? Ой, господи! Что это там так ярко светит?

Со стороны домов послышались крики, и я тоже заметил вдали подозрительно яркий свет, который был уж точно не от факелов, которые еще не успели погаснуть. И тут Медина Кирби, одна из дочерей Билла, завизжала, как команчийская индианка:

– Так это ж наш дом горит! – взвизгнула она. – Пуля угодила в окно и пробила масляную лампу мисс Маргарет!

Я так и ахнул от ужаса, мигом забыл про драку и бросился к дому Билла, а вслед за мной побежали все, кто только мог меня догнать. И впрямь, видать, одна из пуль, которых в пылу драки летало немало, попала прямиком в окно мисс Маргарет. Семейство Кирби принялось вытаскивать пожитки во двор, кто-то стал таскать воду из ручья, но весь дом уж полыхал.

– Где мисс Маргарет? – взревел я.

– Должно быть, осталась внутри, – вздрогнула миссис Кирби. – С потолка рухнула балка и придавила дверь, так что мы не сумели открыть, и…

Я схватил одеяло, которое успела спасти одна из дочерей Кирби, макнул его в дождевую бочку и кинулся в комнату мисс Маргарет. Дверь там была только одна, и она была завалена, как и сказала миссис Кирби, а с моими плечами лезть в окно было бесполезно, так что я просто разбежался, ударил головой в стену что было мочи и выбил четыре или пять бревен, и в получившуюся щель уже вполне можно было протиснуться.

Комнату так заволокло дымом, что было ничего не видать, но я все-таки разглядел, что возле окна кто-то шевелится. С крыши свалилась еще одна горящая балка, она угодила мне прямо на голову и переломилась пополам, и мне за шиворот тут же посыпались раскаленные угли, но мне было не до них.

Пробираясь сквозь весь этот дым, я едва не раскроил себе подбородок об кровать или что-то такое, а, добравшись до окна, набросил на фигуру мокрое одеяло и подхватил на руки. Фигура принялась пинаться и бороться, и, хотя одеяло заглушало голос, я услышал пару таких словечек, которых ну никак не ожидал от мисс Маргарет, но решил, что в истерике чего только не скажешь. А я удивился, откуда у ней взялись сапоги со шпорами? А шпоры на них точно были, это я чувствовал с каждым пинком.

К этому времени вся комната уже была в огне, крыша разваливалась, и мы бы оба поджарились, если б я попытался выйти в тот же проход, через который вошел. Так что я пригнул голову и пробил себе другой выход сквозь ближнюю стену, только слегка подпалил брови да сжег волосы, и, шатаясь, вышел на улицу сквозь груду обломков, аккуратно держа перед собой драгоценную ношу, а затем упал прямо в толпу родственников, столпившихся перед домом.

– Я ее спас! – выдохнул я. – Снимайте одеяло! Мисс Маргарет, теперь вы в безопасности!

– Растудыть тебя! – выдала мисс Маргарет.

Дядюшка Мол заглянул под одеяло и воскликнул:

– Провалиться мне на этом месте! Кажется, ваша учительша успела отрастить усы с тех пор, как я видел ее в прошлый раз!

Он сдернул одеяло… и к нам повернулось усатое лицо дядюшки Джеппарда Граймса!

– Чертово пекло! – выругался я. – А ты-то как тут оказался?

– Я хотел поучаствовать в линчевании, чурбан ты неотесанный! – огрызнулся он. – Но увидел, что дом Билла полыхает, и прибежал сюда, чтоб спасти мисс Маргарет. Но ее тут не оказалось, зато я нашел записку. Я пытался вылезть в окно, когда ты ворвался и схватил меня, проклятый маньяк!

– Давай сюда эту записку! – взревел я и выхватил у него клочок бумаги. – Медина! Иди-ка сюда, прочти мне.

В записке было сказано:

Дорогой Брекенридж!

Мне жаль, но я больше ни минуты не могу оставаться на Медвежьей речке. Мне и без того было несладко, но когда я узнала, что должна выйти за вас замуж, это стало последней каплей. Вы были ко мне очень добры, но замуж за гризли – это уж слишком. Прошу вас, простите меня. Я уезжаю с Дж. Пемброком Пембертоном. Мы сбежим через окно, дабы избежать неприятностей, и ускачем на его лошади. Передайте моим ученикам, что я их очень люблю. На медовый месяц мы уезжаем в Европу.

С любовью,

– Ну, что ты теперь будешь делать? – ухмыльнулся дядюшка Джеппард.

– Где мой конь? – взревел я, на миг потеряв рассудок. – Я верну их! От меня так просто не сбежишь! Я сниму с него скальп, даже если мне придется скакать хоть до самой Европы, хоть в самое пекло! Прочь все с дороги!

Дядюшка Сол попытался остановить меня в тот самый миг, когда я зашагал вперед, раскидав толпу.

– Тише, Брекенридж, тише, – уговаривал он меня, безуспешно пытаясь встать на ноги и волочась за мной по земле. – Ничего ты с ним не сделаешь. Она ведь сама ушла. Она сделала выбор и…

– Пусти! – рявкнул я и рывком высвободился у него из рук. – Я поеду вслед за ними, и никто не встанет у меня на пути! Если об этом прознает Глория Макгроу, она меня со свету сживет! Так что я спущу шкуру с этого британского подлеца! Проще договориться с самим чертом, чем с оскорбленным Элкинсом! Прочь с дороги!