Не знаю, сколько миль я проскакал в ту ночь, прежде чем в моей голове прояснилось и я смог оглядеться по сторонам. Оказалось, я скачу по дороге в Боевой Раскрас. Я сразу понял, что мисс Маргарет и Дж. Пемброк наверняка отправятся в Боевой Раскрас и что Капитан Кидд настигнет их раньше того, как они доберутся до города, хотя и уехали задолго до меня. Выходит, я проскакал не меньше четырех часов, прежде чем ко мне вернулась способность трезво мыслить.

Это было все равно что проснуться от страшного сна. Я остановил коня на гребне холма и поглядел вперед на дорогу, которая сперва спускалась в низину, а затем снова поднималась вверх. Уже начинало светать, и все вокруг казалось мне каким-то серым и неподвижным. Я поглядел под ноги и увидал в дорожной пыли следы копыт лошади Дж. Пемброка – следы были свежие, так что нас с Дж. Пемброком разделяло всего каких-то три-четыре мили, не больше. Не пройдет и часа, как я догоню их.

Но тут я подумал: а за каким чертом? Я что, совсем свихнулся? Разве у девиц нет права выбирать, за кого пойти замуж? Раз уж она оказалась такой дурочкой, что выбрала его, а не меня, то зачем мне вставать у нее на пути? Я и волосу с ее головы не дал бы упасть, но отчего-то хотел сделать ей больно самым жутким способом: пристрелить ее возлюбленного у нее на глазах. Мне стало так стыдно за себя, что хотелось проклинать все на свете… и так жаль себя, что хотелось выть.

– Иди с миром, – с горечью сказал я, погрозил кулаком в пустоту, туда, куда они ускакали, а затем развернул Капитана Кидда и поскакал назад на Медвежью речку.

Я не собирался оставаться там и выслушивать, как Глория Макгроу насмехается надо мною, но мне надо было найти хоть какую-то одежку. Моя-то сгорела почти дотла, шляпу я и вовсе потерял, к тому же пуля в плече давала о себе знать.

Я проскакал где-то милю или около того, и, оказавшись на перекрестке с дорогой, что вела из Кугуаровой Лапы в Топот Гризли, я понял, что жутко проголодался и хочу пить, и решил завернуть в таверну, которую совсем недавно построили возле поворота на Мустангову речку.

Солнце еще толком не поднялось, когда я подъехал к коновязи, соскочил с седла и вошел в таверну. Хозяин тут же вскрикнул, попятился назад, уронив кадушку с водой и несколько пустых пивных бутылок, и принялся звать на помощь, после чего через одну из дверей в бар сунулось чье-то лицо и пристально посмотрело на меня. Этот человек показался мне отчего-то знакомым, но я не мог понять, где его прежде встречал.

– Закрой-ка рот да вылезай из кадушки, – недовольно приказал я хозяину. – Это я, и я хочу выпить.

– Прости, Брекенридж, – отозвался он, неловко подымаясь на ноги. – Теперь-то я тебя узнал, просто я человек нервный, и ты не представляешь, как ты меня напугал, когда ввалился в эту дверь; ты только погляди, у тебя же все волосы сгорели, ресниц и вовсе нету, одежды толком не осталось, все какое-то рванье, а кожа черная от сажи. Какого черта…

– Прекращай-ка задавать вопросы, которые тебя не касаются, и плесни-ка мне лучше виски, – огрызнулся я. Вести беседы мне не очень-то хотелось. – Да сходи толкни повара, пусть нажарит мне яиц с беконом.

Хозяин поставил бутылку на столешницу, сунул голову в дверь на кухню и проорал:

– Нарезай бекон и разбивай яйца! Тут голодный Брекенридж!

Когда он повернулся обратно, я спросил:

– А кто это выглядывал вон в ту дверь?

– А, это, – сказал хозяин. – Вообще-то, этого человека все называют Дикий Билл Донован. А что, вы с ним знакомы?

– Можно и так сказать, – проворчал я, наливая себе еще виски. – Он пытался отобрать у меня Капитана Кидда еще в ту пору, когда я был неразумным сопляком. Пришлось познакомить его с моими кулаками, чтобы научить его вести себя.

– Как по мне, так это единственный человек, который может сравниться с тобой ростом, – сказал хозяин. – Но при этом он не так широк в плечах, как ты, да руки у тебя помощнее. Дай-ка я позову его, да вы посидите, потреплетесь о былых временах.

– Побереги дыхание, – прорычал я. – С этим паршивым койотом у меня разговор недолгий: рукояткой револьвера по башке, и всего делов.

Видать, мои слова напугали хозяина. Он тут же нырнул за стойку и принялся полировать пивные кружки, а я продолжал с мрачным достоинством поглощать свой завтрак, и только раз оторвался да крикнул, чтоб кто-нибудь накормил Капитана Кидда. Сразу трое или четверо человек из обслуги бросились во двор, чтоб выполнить указание, но побоялись отвязать жеребца и подвести его к кормушке, а потому решили попросту наполнить кормушку и притащить еду ему под нос, так что все обошлось, только один раззява получил копытом в живот. Обычному человеку не так-то просто увернуться от копыт Капитана Кидда.

Так вот, пока я заканчивал завтракать, а обслуга приводила пострадавшего в чувство, полоская его в поилке для коней, я сказал хозяину:

– У меня пока нету денег, чтоб заплатить за себя и за Капитана Кидда, но сегодня вечером или к ночи я доберусь до Боевого Раскраса, подзаработаю немного и вышлю тебе. Пусть сейчас я сломлен, но я не собираюсь распускать сопли.

– Ладно, – ответил он, разглядывая мой изуродованный лоб с болезненным любопытством. – Ты не представляешь, Брекенридж, до чего странный у тебя вид. Ты же лысый, как яйцо…

– Заглохни! – гневно рявкнул я. Элкинсы всегда чувствительно относятся к вопросам внешности. – Это всего-то временное неудобство, и я ничего не могу с этим сделать. Так что больше чтобы я ни слова об этом не слышал. Если еще хоть один сукин сын что-то скажет о моем обгоревшем черепе, я пристрелю его на месте!

Затем я повязал вокруг лба платок, оседлал Капитана Кидда и поскакал домой.

До папашиного дома я добрался к полуночи, и все мое семейство тут же принялось бегать вокруг меня, выковыривать из меня пули и устранять другие повреждения.

Мамаша велела братьям одолжить мне какую-нибудь одежку и тут же уселась с шитьем, принялась расширять рубаху, чтоб я в нее поместился.

– Ну, уж я не знаю, надолго ли тебе этого хватит, – вздохнула она. – Не знаю. Никогда за всю свою жизнь не видела человека, на котором одежда так быстро приходит в негодность. Если не огонь, так чей-нибудь нож, а если не нож, так пуля.

– Мужчины – они и есть мужчины, мать, – успокоил ее папаша. – А Брекенридж у нас полон сил и не падает духом, так ведь, Брекенридж?

– А я вот сижу у него перед самым носом и точно вам говорю: уж чем-чем, а духом от него несет за версту, – фыркнула Элинора.

– Сейчас я скорее полон горя и сожаления, – горько ответил я. – Не видать нам больше на Медвежьей речке образования, да я после такого предательства вряд ли оправлюсь. Я сам виноват, пригрел на груди змею, бормочущую по-британски, а она меня возьми да укуси. И вот я теперь стою на коленях и с разбитым сердцем посреди обломков рухнувшей культуры. Все, теперь Медвежья речка наверняка погрязнет в невежестве, варварстве и кукурузном виски, а я буду зализывать раны от неразделенной любви, как одинокий волк, отбившийся от своры гончих псов!

– И что ты теперь будешь делать? – спросил папаша, тронутый моей речью.

– Поеду в Боевой Раскрас, – мрачно ответил я. – Я не собираюсь оставаться тут и слушать издевки Глории Макгроу. Удивительно, как это она еще не прибежала и не начала потешаться над моим горем.

– Но у тебя же в кармане ни гроша, – сказал папаша.

– Ничего, заработаю, – ответил я. – Мне плевать, как. Все, я ухожу. А не то Глория Макгроу прибежит и начнет донимать меня своим острым язычком.

Едва отскоблив сажу с лица, я тут же стал собираться в Боевой Раскрас. Ковбойскую шляпу я позаимствовал у Гарфильда и натянул ее на самые уши, чтобы прикрыть лысый череп. Видите ли, в вопросах внешности я всегда был очень чувствителен.

На закате я уже проезжал то самое место, где дорога на Медвежью речку пересекалась с другой дорогой, что вела из Кугуаровой Лапы в Топот Гризли, и не успело солнце опуститься за горизонт, как меня окликнул какой-то странный джентльмен.

Он был высокий и нескладный: ростом почти с меня, но весом фунтов на сто меньше. Рукава были короче рук фута на три, из воротника торчала длинная птичья шея с острым кадыком, на голове у него вместо ковбойской шляпы покачивался цилиндр, а сам он был одет в пальто, которое сзади расходилось надвое. И на лошади он держался как-то странно, будто сидел на детских качелях: из-за чересчур коротких стремян ему пришлось растопырить колени так, что они едва не прижимались к его плечам. Он даже штаны в сапоги не заправил, в общем, таких смешных джентльменов я прежде не видывал. Капитан Кидд, взглянув на него, с отвращением фыркнул и попытался было лягнуть его костлявую гнедую кобылу в живот, да я не позволил.

– Эй, – сказал этот странный тип и ткнул в меня пальцем, – вы случаем не Брекенридж ли Элкинс, гроза Гумбольдтских гор?

– Я и есть Брекенридж Элкинс, – с подозрением ответил я.

– Так я и знал, – зловеще сказал он. – Я проделал долгий путь, чтобы найти вас, Элкинс. Не бывать в небе второму солнцу, так-то, мой дикий горный гризли. В штате Невада может быть только один чемпион. И это я!

– Да неужто? – сказал я, чуя, что дело пахнет дракой. – Ладно, я согласен насчет одного солнца и одного чемпиона. Как по мне, ты как-то худоват и мягковат, чтобы говорить такие вещи, но я, так уж и быть, задам тебе трепку, раз ты так долго этого ждал. Давай, слезай с лошади, и я от души задам тебе жару! Мне будет только в радость скосить пару акров можжевельника твоими костями и разукрасить скалы твоей кровью.

– Вы меня не так поняли, мой кровожадный друг, – сказал он. – Я вовсе не собирался сражаться с вами насмерть. Насколько я знаю, в этом вы преуспели гораздо больше меня. Не-ет, не-ет, дорогой мой Брекенридж Элкинс! Приберегите ваше усердие для медведей и разбойников, что прячутся в ваших родных горах. Я вызываю вас на другой поединок. Видите ли, мой размахивающий ножом орангутанг с высокой горы… Удача – кобылка норовистая, поймать ее за хвост не так-то просто. Меня называют Пивной Бочонок Джадкинс, и мой талант пропадает почем зря. От поросших лесами берегов пролива до выжженных солнцем холмов Монтаны, – сказал он, – мне еще не встречался джентльмен, с которым я мог бы пить от заката до самого рассвета. Я встречался с самыми прославленными пьянчугами со всех гор и равнин, но все они потерпели позорное поражение в поединке с бокалом рома. И вот однажды до меня дошел слух о вас, и вас прославляли не только как мастера подправить черты лица товарищей, но и как любителя кукурузного виски. И вот я здесь, чтобы бросить вам перчатку!

– А-а, – протянул я, – так ты хочешь состязаться в выпивке.

– Хочу? Это неподходящее слово, мой смертоносный друг. Я требую!

– Ну, тогда пошли, – сказал я. – Давай со мной в Боевой Раскрас. Там хватает джентльменов, которые только рады будут поставить немало деньжат на…

– К черту эти грязные деньги! – фыркнул Пивной Бочонок. – Мой высокогорный друг, я же артист! Меня не волнуют деньги. Репутация – вот что для меня важно.

– Ну, – говорю, – есть тут неподалеку одна таверна, у Мустанговой речки…

– Пропади она пропадом, – отрезал он. – Я презираю эти вульгарные забегаловки и дешевые таверны, мой необъятный друг. Я сам предоставлю все, что необходимо для битвы. Прошу за мной!

Он развернул кобылу и поскакал вперед, а я следовал за ним, и так мы проскакали где-то с милю, пока не оказались возле маленькой пещеры в скале, со всех сторон окруженной густым лесом. Он сунул руку в пещеру и вытащил кувшин с виски – галлон, не меньше.

– Я держу в этой пещере неплохой запас, – пояснил он. – Это уединенное место весьма для такого годится, ведь никто никогда его не найдет. Здесь нам никто не помешает, мой мускулистый, но недалекий головорез с высокой горы!

– А ставки-то какие? – сурово спросил я. – Денег у меня нет, так и знай. Я как раз собирался ехать в Боевой Раскрас и найти там поденную работенку, скопить немного деньжат, чтоб хватило на первую ставку в покер, а уж там…

– А вы бы согласились поставить на кон эту гигантскую лошадь, на которой вы ездите? – спросил он, очень пристально глядя на меня.

– Ни за что на свете, – торжественно сказал я.

– Очень хорошо, – сказал он. – Значит, решено. На кону лишь честь и слава! Да начнется битва!

И мы приступили. Сперва глотнул он, затем я, и когда после моего четвертого глотка кувшин оказался пуст, он вытащил следующий, а когда мы опустошили и его, в ход пошел и третий. Казалось, запасам виски нет конца. Видать, Джадкинсу понадобился целый караван мулов, чтобы привезти сюда все это. Никогда не видал, чтобы кто-то пил так же, как этот тощий доходяга. Я внимательно следил за тем, сколько виски остается в кувшине, но после каждого его глотка виски становилось меньше, так что я знал, что он не притворяется. Его пузо раздулось как барабан, и это было очень смешно: сам худой, как спичка, а рубашка прямо-таки чуть не лопалась на животе, да так, что пуговицы едва не отваливались.

Я даже и говорить не стану, сколько мы выпили, потому что все равно вы мне не поверите. Но к полуночи вся земля вокруг нас была сплошь завалена пустыми кувшинами, а у Пивного Бочонка так устали руки от поднятия тяжестей, что он едва мог пошевелиться. У меня перед глазами все так и плясало – и луна, и поляна, а он даже не шатался. Он только немного побледнел и будто бы устал, а однажды сказал торжественно и с уважением:

– Я бы ни за что не поверил, если б не увидал это своими глазами!

Но он продолжал пить, а я не отставал, ведь не мог же я допустить, чтобы меня одолел какой-то тощий бродяга. А его живот тем временем все рос и рос, так что я даже начал опасаться, как бы он не лопнул, а у меня перед глазами все вертелось быстрей и быстрей.

Спустя какое-то время я услышал, как он бормочет себе под нос:

– Ну, все, это последний кувшин. Если он и теперь не свалится, то все кончено. Ей-богу, это не человек, а невесть что такое.

Я ничего не понял, но он протянул мне кувшин и сказал:

– Ну что, мой прожорливый друг, вы еще в состоянии…

– Давай сюда кувшин! – пробормотал я, крепко держа себя за колени. Я сделал большой глоток, и больше уж ничего не помню.

Когда я проснулся, солнце уж высоко поднялось над деревьями. Капитан Кидд пощипывал траву неподалеку, а Пивного Бочонка и след простыл. Вместе с ним пропала и его лошадь, и все пустые кувшины. Он не оставил никаких следов, и только вкус во рту, который я не могу описать, потому что джентльмены такими словами не выражаются, напоминал о прошлом вечере. Я почувствовал себя слабаком. Мне было ужасно стыдно проиграть какому-то проходимцу. Впервые я выпил столько, что свалился без памяти. Я вообще не выношу, когда кто-то нажирается, как свинья, даже если у него есть веская причина.

Я оседлал Капитана Кидда и поскакал в Боевой Раскрас, только решил остановиться у ручья, чтобы выпить пять или шесть галлонов воды, после чего мне сразу стало лучше. Я снова тронулся в путь, но не успел выехать на дорогу, как вдруг услыхал чей-то вой и придержал коня; на пеньке сидел какой-то незнакомец и рыдал так, словно у него сердце разрывалось.

– Что стряслось? – спросил я, а он сморгнул слезы и поднял на меня полный скорби и страдания взгляд. Это был щуплый человечек с непомерно длинными усами.

– Перед вами, – всхлипнул он, – сидит несчастный человек, сломленный под ударами судьбы. Злой рок подтасовал мне худшие карты из колоды. Горе мне! – воскликнул он и снова горько заплакал.

– Соберись, – сказал я. – Бывают вещи и похуже. Черт бы тебя побрал, – не выдержал я, начиная раздражаться. – Я Брекенридж Элкинс. Может, я тебе чем помогу.

Незнакомец сдавленно сглотнул и сказал:

– У вас добрые помыслы и благородное сердце. Мое имя Джафет Джалатин. В юности я нажил себе врага из тех, у кого много богатства и влияния, но мало совести. Этот человек оклеветал меня, и меня отправили в тюрьму за то, чего я не совершал. Но я вырвался на волю, взял себе новое имя и отправился на запад. Я много работал и скопил небольшую сумму, которую намеревался послать своей жене и маленьким дочкам. Но прошлой ночью я понял, что меня опознали, и ищейки уже у меня на хвосте. Придется бежать в Мексику. А мои родные так и останутся без гроша. О, – продолжал он, – если бы только я нашел порядочного человека, который приберег бы эти деньги до тех пор, пока я не напишу им письмо и не расскажу, где деньги, чтобы они смогли отправить другого порядочного человека забрать их! Но у меня таких знакомых нет. Ведь человек, у которого я их оставлю, может проболтаться, откуда он взял эти деньги, и тогда ищейки снова сядут мне на хвост и не дадут покоя ни днем, ни ночью!

Он с отчаянием поглядел на меня и сказал:

– Молодой человек, у вас доброе и честное лицо. Быть может, вы возьмете эти деньги и прибережете их для моей жены, пока она не пришлет за ними кого-нибудь?

– Да, я могу, – говорю.

А он тут же подскочил, подбежал к своей лошади, что была привязана неподалеку, взял кожаный мешочек и бросил его мне в руки.

– Поберегите это до тех пор, пока моя жена не объявится, – сказал он. – И обещайте, что никогда и никому ни единым словом не обмолвитесь, откуда они у вас! Кроме нее, конечно.

– Элкинсы свое слово держат, – говорю. – Из меня тайны и дикими лошадьми не вытянешь.

– Храни вас Боже, молодой человек! – воскликнул он, схватил мою ладонь обеими руками, потряс ее изо всех сил, а затем вскочил на лошадь и ускакал прочь. Я подумал, хватает же на свете людей со странностями, бросил мешочек в подседельную сумку и продолжил путь в Боевой Раскрас.

Я решил заехать в таверну у Мустанговой речки и там позавтракать, но не успел толком выехать на тропу, где мне повстречался Пивной Бочонок, как за моей спиной послышался стук копыт и кто-то крикнул:

– Именем закона, стой, где стоишь!

Я обернулся и увидел, как со стороны Медвежьей речки ко мне несется целая группа людей; во главе скакал шериф, а рядом с ним были мой папаша и дядюшка Джон Гарфильд, и дядюшка Билл Бакнер, да еще дядюшка Берфильд Гордон. Тот городской недотепа как-то назвал этих четверых патриархами Медвежьей речки. Не знаю, что это значит, но обычно они решали самые важные споры. Позади них скакало еще человек тридцать, большинство из которых я видал в Жеваном Ухе, следовательно, назвать их друзьями никак не мог. Я не поверил своим глазам, увидав среди них Дикого Билла Донована, которого я узнал по густым черным волосам до самых плеч. Рядом с ним скакало еще четверо крепких на вид незнакомцев.

Все мужчины из Жеваного Уха держали в руках дробовики, и это было странно, ведь со стороны могло показаться, будто они собрались арестовать меня, а ведь я ни в чем не виноват, разве что выкрал у них учительшу, так ведь то было несколько недель назад, и, если б они хотели меня за это арестовать, то давно бы уже попытались.

– Вон он! – крикнул шериф, тыча в меня пальцем. – Руки вверх!

– Не будь дураком, черт тебя дери! – рявкнул папаша и выбил у него из рук дробовик, едва тот попытался прицелиться в меня. – Или ты хочешь, чтобы тебя вместе с твоими помощниками разорвали на этом самом месте? Иди сюда, Брекенридж, – сказал он, и я подъехал к ним, не понимая, что происходит. Папаша был не на шутку встревожен. Он хмурился и перебирал бороду. По лицам моих дядюшек ничего было непонятно, они были неподвижны, как у краснокожих.

– Что за чертовщина тут творится? – спросил я.

– Снимай шляпу, – приказал шериф.

– Слушай, ты, сын вшивого скунса, – выпалил я, начиная злиться, – если ты пытаешься меня поддеть, то я тебе скажу вот что…

– Это не шутки, – рыкнул папаша. – Снимай сомбреро.

Я в сердцах сорвал шляпу, и толпа тут же принялась кричать:

– Это он! Тот самый! На нем была маска, но когда он снял шляпу, мы сразу увидали, что он лысый! Это точно он!

– Элкинс, – сказал шериф, – ты арестован за ограбление станции в Жеваном Ухе!

Я сам не заметил, как потянулся за револьверами. Все вышло само собой, я ничего такого делать не собирался, но шериф завопил и пригнулся, его помощники вскинули ружья, а мой папаша встал между нами.

– А ну, всем опустить оружие! – рявкнул он, наставив один из револьверов на меня, а другой на шерифа с помощниками. – Если кто посмеет спустить курок, я пристрелю его на месте!

– Я и не думал ни в кого стрелять! – прорычал я. – Да что за чертовщина тут у вас творится?

– Будто он не знает! – ухмыльнулся один из помощников шерифа. – Пытается делать вид, что ни при чем! Ха-ха-ха!.. Ой!

Папаша приподнялся в стременах и треснул его по башке рукояткой револьвера, отчего тот вывалился из седла и остался лежать в пыли и лужице крови, сочащейся из раны на голове.

– Кто-то еще хочет посмеяться? – угрожающе осведомился папаша, переводя грозный взгляд с одного помощника шерифа на другого. Похоже, смеяться всем расхотелось, поэтому он повернулся ко мне, и я заметил, что у него на лбу блестят капли пота, хотя день стоял не очень-то и жаркий. Он сказал:

– Брекенридж, вчера вечером кто-то остановил и ограбил дилижанс в нескольких милях от Жеваного Уха. Тот, кто это сделал, не только присвоил деньги, часы и прочие ценности пассажиров, не только перехватил мешок с почтой, но и выстрелил в кучера, старика Джима Харригана, ни за что ни про что. Так что старик Джим лежит теперь в Жеваном Ухе с пулей в ноге. Эти идиоты думают, что это сделал ты! Еще не рассвело, когда они заявились на Медвежью речку… впервые в жизни помощники шерифа посмели сунуться на Медвежью речку, и мне с твоими дядьями пришлось всех разнимать, чтобы не допустить резни. Поднялась вся Медвежья речка. Эти бродяги, – папаша ткнул пальцем в кучку незнакомцев, которые якобы узнали меня, – были в том экипаже. Неда Эшли ты знаешь, это уважаемый торговец из Жеваного Уха. Остальных я первый раз вижу. Они сказали, что их зовут Харли, Джексон и Слейд. Так вот, они утверждают, что у них пропали немалые деньги.

– Именно так! – заявил Джексон. – У меня был при себе кожаный мешочек, битком набитый золотыми слитками, а этот мерзавец его забрал. Говорю вам, это сделал он! – Он показал на меня, а папаша повернулся к Неду Эшли.

– Нед, а ты что скажешь?

– Ну, Билл, – неохотно пробурчал Нед, – не хотел я этого говорить, но это мог быть только он. Грабитель был одного роста с Брекенриджем, да, а ты сам знаешь, таких еще поди поищи. Скакал он, конечно, не на Капитане Кидде, а на большой гнедой кобыле. На нем была маска, но на ходу он снял шляпу, и все увидели в лунном свете его лысый череп. Ни одного волоска не было, точь-в-точь как у Брекенриджа. Не сказать, что он был лысый сам по себе, а будто бы сбрил или спалил все волосы.

– Ну, – сказал шериф, – пока он не докажет, что невиновен, придется его арестовать.

– Брекенридж, – сказал папаша. – Ты где был этой ночью?

– Напился пьян и валялся в лесу, – честно ответил я.

Похоже, все не очень-то мне поверили.

– Уж не знаю, сколько тебе надо выпить, чтобы напиться допьяна, – сказал папаша. – Но это на тебя не похоже. Что, все еще тоскуешь по той девице?

– Да не-ет, – говорю. – Я просто повстречал одного джентльмена в цилиндре по имени Пивной Бочонок Джадкинс, и он вызвал меня на поединок.

– И что, ты победил? – оживленно осведомился папаша.

– Не-ет, – признался я, слегка покраснев. – Проиграл.

Папаша что-то пробурчал себе в бороду, а шериф спросил:

– И где же этот некий Джадкинс?

– Я не знаю, куда он подевался, – говорю. – Когда я проснулся, его уж нигде не было.

– Что-то не верится! – фыркнул Дикий Билл Донован, запустил пальцы в свои длинные черные волосы и презрительно сплюнул.

– А тебя кто спрашивал? – злобно огрызнулся я. – Чего ты вообще забыл в Гумбольдтских горах? Хочешь опять попытаться отобрать у меня Капитана Кидда?

– Я уж давно об этом позабыл, – сказал он. – Я по пустякам обиды не держу. Просто скакал себе по дороге, смотрю – шериф из Жеваного Уха, дай, думаю, гляну, что там такое веселое затевается.

– Я тебе столько веселья отсыплю, что домой не унесешь! – пообещал я. – Прекращай со мной шутки шутить.

– Довольно, – отрезал папаша. – Брекенридж, даже я вынужден признать, что твое алиби похоже на выдумку. Подумать только, Пивной Бочонок с цилиндром на голове! Чепуха какая-то. Но все-таки мы все двинемся на поиски этого проходимца, и, если найдем его и он подтвердит, что прошлой ночью ты напивался с ним, то…

– Он спрятал мое золото у себя в подседельном мешке! – выкрикнул Джексон. – Я сам видел! Я узнаю это седло! Обыщите мешки, и вы сразу все поймете!

– Давай, обыскивай, – сказал я, и шериф очень осторожно подошел к Капитану Кидду, пока я придерживал коня, чтоб он не вышиб ему мозги. Шериф пошарил рукой в мешке, и… никогда не забуду, как вытянулось папашино лицо, когда шериф вытащил тот самый мешочек, который мне дал Джафет Джалатин. А ведь я про него совсем позабыл.

– Как ты объяснишь это? – крикнул шериф. А я промолчал. Элкинс свое слово держит, даже если ему грозит виселица.

– Это мое! – заорал Джексон. – Там даже есть моя подпись! Дж. Дж., это я, Джуда Джексон.

– И впрямь, есть, – объявил шериф. – Дж. Дж. Все верно, это мешок Джуды Джексона.

– Неправда! – взревел я. – Это значит не Джуда Джексон, а… – И тут я умолк. Ведь если б я сказал, что это значит Джафет Джалатин, я нарушил бы слово и выдал секрет Джафета. – Ну, не его это мешок! – сказал я. – Я никого не грабил.

– А где ж ты его взял? – строго спросил шериф.

– А не ваше дело, – мрачно ответил я.

Тут папаша пришпорил лошадь и встал прямо передо мной, и я увидал, как по его лицу ручьем стекает пот.

– Говори, черт бы тебя побрал! – рявкнул он. – Сидишь тут, мямлишь, как остолоп! Ни одного Элкинса прежде никогда не обвиняли в воровстве, но если ты виноват, то признавайся! Я требую, чтобы ты сказал мне, откуда у тебя это золото! Если ты не грабил дилижанс, то почему не скажешь правду?

– Не могу, – пробормотал я.

– Дьявол тебя задери! – орал папаша. – Так, значит, ты и ограбил! Какой позор на всю Медвежью речку! Но мы не позволим этим городским чистоплюям упрятать тебя к ним за решетку, даже если ты и вор! Только признайся честно, что это сделал ты, и тогда, если придется, мы перебьем их всех, вместе с шерифом!

Мои дядюшки за папашиной спиной подошли ближе и схватились за винчестеры, но я был слишком сбит с толку, потому что все произошло так быстро, и не успел как следует подумать.

– Да не грабил я никого! – прорычал я. – Я не могу вам сказать, оттуда у меня это чертово золото… но никого я не грабил.

– Так, значит, ты не только вор, а еще и лжец, – отрезал папаша и отшатнулся от меня, будто увидал змею. – Разве ж я мог хотя бы представить, что до такого дойдет! Отныне и навеки, – говорил он, потрясая кулаком перед моим носом, – ты мне более не сын! Я от тебя отрекаюсь! Когда тебя выпустят из тюрьмы, даже и не думай тайком вернуться на Медвежью речку! Мы – народ простой, но честный, и ты мигом схлопочешь пулю или напорешься на нож, потому что никто на Медвежьей речке отродясь не крал и не лгал. Я бы, может, и простил тебя за воровство, и, может быть, даже за то, что ты подстрелил старика Джима Харригана. Но я никогда не прощу тебя за то, что ты мне солгал. Поехали, парни!

Он и мои дядюшки развернули лошадей и поскакали к дороге на Медвежью речку, глядя прямо перед собой и сидя прямо, будто проглотили каждый по оглобле. А я растерянно глядел им вслед, чувствуя, что мир рушится на куски. Впервые в жизни я увидал, как жители Медвежьей речки повернулись спиной к своему земляку.

– Ну, держи, – сказал шериф и протянул было мешок Джексону, но я мигом пришел в себя.

Я не собирался допускать того, чтобы жена бедняги Джафета Джалатина провела остаток жизни в нищете. Я махом выхватил мешок из руки шерифа и в ту же секунду пришпорил коня. Капитан Кидд тут же рванул, сшиб с ног Джексона вместе с его лошадью и бросился прямиком в лесок, а эти бестолковые помощники шерифа даже ружья вскинуть не успели. За моей спиной кричали, ругались и стреляли, но уже через секунду мы скрылись у них из виду, и я скакал без остановок до самой речки. Оказавшись на берегу, я схватил камень – был там один такой булыжник, сам весь стоял в воде, а наружу торчала только верхушка. Так вот, я приподнял этот булыжник и сунул мешок под него, а затем придавил покрепче. Теперь золото было в безопасности. Никто не догадается, где я его спрятал, и уж точно никому не придет в голову тягать этот камень просто от скуки, так что золото никто не найдет. Да и весил камень немало, как добрый мул.

Капитан Кидд рванул в лес, из которого уже выбегала толпа преследователей, вопящих, как дикие индейцы; они наставили на меня дробовики, пока я карабкался обратно на берег, весь мокрый, как ондатра.

– Ловите жеребца! – кричал шериф. – Там у него в подседельном мешке золото!

– Никогда вы его не поймаете, – сказал Дикий Билл Донован. – Уж я-то этого жеребца хорошо знаю.

– А может, золото у Элкиса в карманах! – крикнул Джексон. – Обыщите его!

Я не стал сопротивляться и позволил шерифу забрать мои револьверы и защелкнуть у меня на руках огромные тяжелые наручники. Я все еще не понимал, как это папаша и мои дядюшки могли оставить меня в такой беде. После того как они ушли, моей единственной целью было спасти золото, и вот теперь, когда я это сделал, моя голова отказывалась соображать дальше.

– У Элкинса ничего нет! – процедил шериф, похлопав меня по карманам. – Скачите за жеребцом! Пристрелите его, если не сможете поймать живьем.

– Это ни к чему, – сказал я. – Золота у него уже нет. Я его спрятал так, что вам в жизни не отыскать.

– Обыщите все дупла в деревьях, – сказал Джексон, а затем злобно добавил: – уж мы сумеем развязать ему язык.

– А ну, тихо, – сказал шериф. – Если ты чего и сумеешь, так это еще больше его разозлить. Это теперь он ведет себя тихо да смирно. Но глаза-то, я вижу, так и сверкают. Давайте-ка поскорей отвезем его в тюрьму, пока он не передумал и не разукрасил поляну вашими тушами.

– Я сломлен, – скорбно сказал я. – Моя собственная семья отвернулась от меня, у меня не осталось друзей. Сажайте меня в тюрьму, если хотите! Человеку, которого предала его собственная родня, все равно, где тосковать.

И мы отправились в Жеваное Ухо.

Один из сопровождающих, тот, у кого была самая сильная и большая лошадь, посадил меня в седло, а все остальные помощники шерифа окружили меня, держа под прицелом, и мы двинулись в путь.

В Жеваное Ухо мы приехали уже затемно, но на улицах было полно народу, все хотели поглядеть, как ведут преступника. И во всей толпе не было ни одного дружелюбного лица. С тех пор как я выкрал их учительшу, в Жеваном Ухе меня невзлюбили. Я поискал Джошуа Брекстона, но мне сказали, что он опять уехал на добычу золота.

Все столпились у входа в бревенчатый домик возле тюрьмы, а несколько человек еще копошились внутри.

– Ну, вот, – сказал шериф. – Это твоя особая тюрьма. Мы ее построили нарочно для тебя. Еще ночью, как только пошел слух, что ты ограбил экипаж, я приказал пятнадцати плотникам соорудить для тебя особую камеру – вон они, как раз заканчивают.

Вообще-то я сомневался, что за одну ночь и один день можно построить что-то, что удержит меня, но решил, что не буду пытаться сбежать. Мое сердце было разбито. Я думал только о том, как мой папаша с моими дядюшками уехали, оставили меня одного, всеми отверженного и арестованного.

Я зашел туда, куда мне сказали, сел на кровать и услышал, как дверь заколачивают снаружи. В толпе было несколько факелов, и в окно попадал свет, так что я разглядел, что тюрьма была построена добротная. Комната была всего одна, дверь выходила на город, а окно – на другую сторону. Пол был бревенчатый, стены и крыша тоже из тяжелых бревен, да еще в каждом углу было поставлено по бревну и залито бетоном – что-то новенькое в наших горах, – который еще не совсем высох. Прутья на окне были толщиной с руку, они были длинные, проходили сквозь верхнее и нижнее бревна, концы их были забиты заглушками, а бревна меж собой тоже промазаны бетоном. Дверь была сделана из оструганных досок толщиной в четыре дюйма, обита железом, с огромными петлями – толстыми железными засовами в тяжелых железных гнездах, а снаружи был громадный замок с тремя задвижками из толстых бревен и тяжелых железных скоб.

Все столпились у окна, пытаясь разглядеть меня, но я опустил голову в ладони, и мне ни до кого не было дела. Я пытался подумать, но мысли все ходили по кругу. Потом шериф отогнал всех зевак, кроме нескольких человек, которым было приказано остаться сторожить тюрьму, а потом заглянул сквозь прутья и сказал:

– Элкинс, мы, может, обойдемся с тобой помягче, если признаешься, куда ты девал золото.

– Ждите, – мрачно сказал я, – я признаюсь только тогда, когда дьявол соорудит себе в аду ледяной каток!

– Все ясно, – процедил он. – Значит, будешь упрямиться. За это ты получишь лет двадцать, помяни мое слово.

– Давайте, – говорю, – только оставьте меня одного с моим горем. Разве есть хоть какое-то дело до тюрьмы человеку, которого только что бросила на произвол судьбы его собственная родня?

Шериф отошел от окна, и я услышал, как он говорит кому-то:

– Бесполезно. Нигде за всю свою жизнь я не встречал таких необразованных белокожих дьяволов, как у них на Медвежьей речке. Ничего с ним не сделаешь. Я собираюсь отправить кого-нибудь обыскать ту реку, из которой он вылезал, когда мы на него вышли. Я думаю, он припрятал мешок в каком-нибудь дупле неподалеку. Сам как медведь, так и повадки медвежьи. Должно быть, спрятал золото, а сам полез в реку, чтобы сбить нас с толку. Думал, мы решим, что он припрятал его по ту сторону реки. Не-ет, зуб даю, золото где-то там, в одном из деревьев. А я пойду пожую чего-нибудь да завалюсь спать. Прошлой ночью так и вовсе поспать не пришлось. А вы, ребята, глаз с него не спускайте, а если возле тюрьмы начнет кто-нибудь ошиваться, сразу зовите меня.

– Так ведь никого тут нет, – сказал знакомый голос.

– Знаю, – ответил шериф. – Все разошлись по салунам, напиваются в стельку. Но у Элкинса тут немало врагов, и невесть что может случиться за ночь.

Я услыхал, как он потопал прочь, а потом все стихло, только под окнами кто-то перешептывался, но очень уж тихо, чтобы можно было хоть что-то разобрать. Из города доносились разные звуки: кто-то шумел, кто-то пел, иногда даже кричал, но выстрелов отчего-то не было слышно. Тюрьма стояла на окраине города, а окно выходило на другую сторону, на крохотную полянку, за которой начинался густой лес.

Сижу я, как вдруг вижу – голова в окне. Звезды светили ярко, и я сразу узнал Дикого Билла Донована.

– Ну, Элкинс, – сказал он, – что, наконец-то отыскалась тюрьма, которая даже тебе не по зубам?

– Ты-то чего тут забыл? – пробормотал я.

Он похлопал по прикладу дробовика и сказал:

– Меня и четверых моих друзей назначили тебя охранять. Но вот что я тебе скажу. Мне невыносимо глядеть на человека, разбитого в пух и прах, как ты; человека, которого растоптала его собственная семья и которому светит по меньшей мере пятнадцать лет за решеткой. Но если ты мне скажешь, где спрятал золото, и отдашь Капитана Кидда, то я помогу тебе оказаться на свободе еще до рассвета. Вон там в лесу привязана моя быстроногая лошадь, видишь? Забирай ее и скачи отсюда прочь на все четыре стороны, пока шериф не видит. От тебя только и требуется отдать мне Капитана Кидда и золото.

– Не получишь ты Капитана Кидда, – говорю, – даже если меня решат повесить.

– А то как же, – ухмыльнулся он. – Этой ночью в городе на каждом углу говорят о повешении. Людям не очень-то понравилось, что ты подстрелил старика Джима Харригана.

– Ни в кого я не стрелял, черт дери твою душу! – огрызнулся я.

– Ну, у тебя полным-полно времени, чтобы это доказать, – сказал он, а затем развернулся и отошел к другому углу тюрьмы, держа дробовик под рукой.

Ну, даже не знаю, как долго я еще сидел, опустив голову в ладони, и страдал. Где-то вдалеке был смутно слышен обычный городской гвалт. Мне было плевать, даже если меня линчуют до рассвета, так низко я пал духом. Я бы завыл в голос, если б у меня хватило сил, но я был слишком раздавлен.

И вдруг кто-то меня окликнул:

– Брекенридж!

Я поднял голову и увидал в окне личико Глории Макгроу. Луна светила ярко, и я мигом ее узнал.

– Давай, – грустно сказал я, – смейся надо мной. Все самое плохое уже случилось. Так что хуже уже не будет.

– Я пришла не затем, чтобы над тобой смеяться! – возмутилась она. – Я пришла помочь, и я помогу, и неважно, хочешь ты этого или нет!

– Уходи, пока Донован тебя не заметил, а не то будет худо, – сказал я.

– А я его уже видела, – сказала Глория. – Он не хотел меня пускать, но я сказала, что шериф мне позволил, и он разрешил поговорить с тобой десять минут. Слушай, он предлагал помочь тебе сбежать, если ты что-то для него сделаешь?

– Да, – говорю. – А что?

Она слегка оскалила зубки.

– Так я и знала! – говорит. – Грязная крыса! Я ведь сперва шла через лес, а последнюю сотню футов пряталась за деревьями и присматривалась издалека к тюрьме, прежде чем подойти открыто. Там у них привязана лошадь, а рядом за деревом прячется какой-то тип с обрезом наготове. Донован тебя всегда терпеть не мог, с тех пор как ты увел Капитана Кидда у него из-под носа. Он собирался все обставить так, будто ты сам сбежал, а он тебя пристрелил. Я, как только увидела эту засаду, так сразу все поняла.

– Как ты сюда добралась? – спросил я.

Я видел, что она и впрямь хочет мне помочь.

– Я проследила за шерифом и его помощниками после того, как они заявились на Медвежью речку, – ответила она. – Я поехала за ними следом верхом на пони, прячась за кустами, и вскоре услышала, как они остановили тебя на дороге. А потом, когда все разошлись, я поймала Капитана Кидда и…

– Ты поймала Капитана Кидда? – Я был поражен.

– А то как же, – сказала она. – У лошадей ума-то побольше, чем у мужчин. Он вернулся к реке, где в последний раз видел тебя, и был ужасно расстроен, что не может тебя отыскать. Я отправила своего пони домой, а сама прискакала сюда, в Жеваное Ухо, на Капитане Кидде.

– Да чтоб меня разодрали дикие койоты! – беспомощно проговорил я.

– Лошади всегда понимают, кто им друг, а кто нет, – сказала Глория. – В отличие от большинства мужчин. Брекенридж, выходи! Разломай эту чертову тюрьму, и поскачем с тобой в горы! Капитан Кидд ждет вон за теми дубами. Никто нас никогда не догонит!

– Не могу, Глория, – беспомощно вздохнул я. – Силы покинули меня, я опустошен, как кружка из-под браги. Зачем ломать тюрьму, даже если бы я мог? На мне грязное клеймо, я сломлен. Моя кровная родня покинула меня. Нет у меня больше друзей.

– Как это – нет? – яростно воскликнула она. – Я тебя не бросала. И не брошу, пока ад не покроется льдом!

– Но люди считают меня вором и лжецом, – говорю, а сам чувствую, что вот-вот разрыдаюсь.

– А какое мне дело до того, что они думают? – сказала Глория. – А даже если бы ты им был, я бы все равно тебя не бросила! Но ты не вор и не лжец, уж я-то знаю!

На секунду перед моими глазами все поплыло, да так, что я не мог разглядеть ее лица, но я собрал все свои силы, взял ее за руку, которой она держалась за решетку, и сказал:

– Глория, не знаю, что и сказать. Какой я был дурак, ведь я же про тебя думал всякое плохое и…

– Забудь, – сказала она. – Слушай, если ты не сможешь выбраться отсюда, тогда мы докажем всем этим идиотам, что ты никого не грабил. И нам придется сделать это побыстрей, а то эти трое прохвостов, Харли, Джексон и Слейд, сейчас вертятся в городе, ходят по кабакам и подначивают горожан линчевать тебя. В любую минуту из города может набежать толпа. Скажи мне, куда ты дел золото, которое нашли у тебя в подседельной сумке? Я-то знаю, что ты его не крал, но если ты скажешь, это может нам помочь.

Я беспомощно покачал головой.

– Не могу я сказать даже тебе, – говорю. – Я обещал, что буду молчать. А Элкинс свое слово держит.

– Ха! – воскликнула она. – Слушай-ка, а тебе случайно не попадался навстречу незнакомец, не давал ли тебе мешочек с золотом и не просил ли передать это золото его голодающей жене и детям? А потом не заставлял ли тебя пообещать, что ты никому не расскажешь, где взял золото, потому что иначе ему крышка?

– Верно, а ты откуда знаешь? – изумленно воскликнул я.

– Так вот, значит, как все было! – ахнула она и даже подпрыгнула от радости. – Откуда я знаю? Да потому что я знаю тебя, огромный ты медведь с лысой головой и добрым сердцем! Слушай, ты что, и впрямь не понял, что они обвели тебя вокруг пальца? Это же все было подстроено. Пивной Бочонок напоил тебя, чтоб ты уснул и никому не попадался на глаза. Потом кто-то похожий на тебя ограбил дилижанс на станции и выстрелил в старика Харригана, чтобы тебя судили построже. А потом этот кто-то передал награбленное тебе, чтобы все подумали на тебя!

– Вроде бы звучит разумно! – растерянно сказал я.

– Еще бы! – сказала она. – Теперь нам придется отыскать Пивного Бочонка и того, кто отдал тебе золото, да еще ту гнедую кобылу, на которой скакал грабитель. Но сперва нужно понять, кто ненавидит тебя настолько, что мог все это подстроить.

– Это задачка не из легких, – сказал я. – В Неваде полно джентльменов, которые готовы отдать хоть зуб, хоть глаз, лишь бы меня укокошить.

– Большой человек, – бормотала она. – Достаточно большой, чтобы его спутали с тобой, голова у него обрита, а скачет он на гнедой кобыле. Хм-м-м! Кто же ненавидит тебя настолько, что додумался подстроить все это?

Тут из-за угла вышел Дикий Билл Донован, по-прежнему держа обрез под рукой.

– Хватит, девочка, достаточно ты уже поболтала с этой птичкой в клетке, – сказал он. – Иди-ка ты подобру-поздорову. В городе шумят все громче, и я не удивлюсь, если скоро кто-то придет навестить твоего друга… и подарит ему новый галстук.

– А ты, небось, будешь рисковать своей жизнью, лишь бы защитить его, – фыркнула она.

Он расхохотался, снял сомбреро и запустил пальцы в свои густые черные волосы.

– Я не позволю даже капле моей драгоценной крови пролиться ради какого-то вшивого грабителя со станции, – сказал он. – Но ты мне нравишься, девочка. Зачем ты тратишь свое время на этого недоумка, когда рядом такой человек, как я? Не знаю, не знаю! Ты только посмотри на его лысину, он же как очищенная луковица! Не-ет, теперь-то уж волосы на этой голове никогда назад не отрастут, потому что его повесят раньше. Почему бы тебе не выбрать красавца вроде меня, с такими шикарными волосами?

– Он спалил волосы, спасая жизнь человеку, – сказала она. – От тебя-то такого точно не дождешься, ты, огромная горилла!

– Ха-ха-ха! – пролаял он. – А ты остра на язычок! Мне такие по вкусу.

– Скоро будут не по вкусу, – сказала она вдруг. – Потому что я уже нашла ту гнедую кобылу, на которой ты скакал прошлой ночью!

Он так и дернулся, будто его подстрелили, и заорал:

– Ты все врешь! Я ее так хорошо спрятал, что никто никогда…

Он тут же осекся, но Глория победно вскрикнула:

– Ага! Я так и знала! Это был ты! – И прежде чем он успел что-то предпринять, она схватилась за его черные волосы и дернула изо всех сил. Его скальп остался у нее в руках, а голова оказалась такая же лысая, как у меня!

– Так я и думала! Парик! – воскликнула Глория. – Так это ты ограбил дилижанс! Ты побрил голову, чтобы выдать себя за Брекенриджа… – Тут он бросился на нее, схватил в охапку, зажал ей рот и крикнул:

– Джо! Том! Бак!

Глядя на то, как Глория пытается вырваться из его лап, я мигом дернулся, и наручники треснули, как прогнившая веревка, а затем схватил прутья решетки и вырвал их с корнем. Бревна, в которые были вбиты прутья, раскололись, как дрова в печке, и я полез через окно, будто медведь в курятник. Донован отпустил Глорию и схватил было обрез, чтобы вышибить мне мозги, но Глория ухватилась за ствол и налегла всем весом, так что он не мог прицелиться, и я спрыгнул на землю как раз в ту секунду, когда из-за угла тюрьмы показались трое его подельников.

Увидев меня на свободе, они так ошалели, что не смогли вовремя остановиться и налетели на меня, а я схватил их всех разом и сдавил, только кости затрещали. Тогда я отшвырнул их в разные стороны, как медведь стаю бродячих собак. Двое раскроили черепа о стену тюрьмы, а третий сломал ногу, налетев на пень.

Донован тем временем отпустил обрез и помчался в сторону леса, но Глория вскочила на ноги и – бам! – выпалила в него, но он убежал слишком далеко, и дробь лишь едва оцарапала ему зад. Но он все равно завопил, будто его резали. Я хотел броситься за ним, но Глория меня остановила.

– Он побежал за той самой лошадью, о которой я говорила! – задыхаясь, крикнула она. – Скорей, за Капитаном Киддом! Пешком мы их не догоним!

Бах! В лесу прогрохотал выстрел, и Донован не своим голосом заорал:

– Прекрати, чертов ты идиот! Это не Элкинс, это я! Нас раскрыли! Нужно сваливать!

– Дай я тоже сяду! – заскулил другой голос, видать, это был тот самый парень, который должен был меня застрелить, если б я согласился на побег. – Моя лошадь с той стороны тюрьмы!

– Пошел прочь, чтоб тебя! – огрызнулся Донован. – Двоих не выдержит!

Бам!

Похоже, он треснул своего приятеля по башке рукояткой револьвера.

– Это тебе за то, что нашпиговал меня дробью, идиот ты этакий! – рявкнул Донован и скрылся за деревьями.

Мы между тем уже добежали до тех дубов, в которых был привязан Капитан Кидд, я сел в седло, а Глория запрыгнула позади меня.

– Я с тобой! И не смей спорить! Ну, вперед!

Я поскакал в лес, туда, где скрылся Донован, и за первым же деревом увидал его подельника; тот распластался на земле с дробовиком в руке – Донован, видать, раскроил ему череп. Хоть я и был охвачен справедливым гневом, на секунду почувствовал радость и умиротворение, когда вспомнил, что Донован все-таки отхватил дроби, причем от того человека, который спутал его со мной. Вот уж взаправду говорят, не рой яму другому.

Донован так торопился скрыться в чаще леса, что помял все кусты вокруг, и теперь даже слепой мог бы понять, куда он ускакал. Мы слышали, как его лошадь впереди продирается сквозь заросли, но вскоре все стихло, потому что он вышел на дорогу, и мы выскочили вслед за ним. Луна освещала все вокруг, но дорога оказалась извилистой, поэтому мы не шибко хорошо видели, что там впереди, но по стуку подков поняли, что уже почти догнали его. Его лошадка была быстрой, но я знал, что она не проскачет и мили, как Капитан Кидд ее настигнет.

Тут мы увидали впереди небольшую полянку, а на ней дом, в котором горели свечи, и тут на поляну вылетел Донован, соскочил с лошади и заорал:

– Открывайте, чертовы идиоты! Нас раскрыли! Элкинс у меня на хвосте!

Дверь отворилась, и он нырнул в темноту с криком:

– Закрой дверь и запри на засов! Выломать он не сумеет!

А следом кто-то подхватил:

– Задувайте свечи! Вон он, уже показался из леса!

Загрохотали выстрелы, над моей головой засвистели пули, так что я придержал Капитана Кидда, оставил его за деревьями, а сам спрыгнул на землю, схватил большое полено, которое еще не успело сгнить, и побежал прямиком к дому. Те, кто заперся внутри, такого не ожидали, и только один в меня выстрелил, да и то попал в полено. Через секунду я врезался в дверь… то есть налетел на дверь поленом, и та треснула, сорвалась с петель и упала внутрь, придавив разом троих или четверых человек, которые тут же заверещали во всю глотку.

Я ввалился в дом, ступая прямо по обломкам; все свечи они успели задуть, но через окно немного светила луна, и я разглядел перед собой три или четыре фигуры. Они пытались застрелить меня, но в доме было так темно, что они не видели цели, и пули всего лишь оцарапали меня в некоторых неважных местах. А я двинулся на них, схватил всех разом в охапку и принялся дубасить об пол. Я понял, что у меня под ногами кто-то есть, потому что, когда я топтался на месте, кто-то вопил, к тому же я то и дело натыкался сапогами на чью-то голову и отвешивал ей хорошего пинка. Я даже не знал, кто у меня в руках, потому что в доме стоял такой дым из-за всего этого пороха, что одного лунного света уже было мало. Но никто из тех, кто попадался мне под руку, не был похож на Донована, а те, кто валялся под ногами, вопили не его голосом, поэтому я принялся освобождать дом, выкидывая одного за другим за дверь, и всякий раз, когда я отправлял на улицу очередного бандита, с крыльца доносилось звонкое «хрясь!» – это Глория стояла у выхода и колотила дубинкой по голове каждого, кто показывался в дверях.

Наконец в доме не осталось никого, кроме меня и еще одного человека, который метался из стороны в сторону, пытаясь проскользнуть мимо меня и выскочить за дверь. Я схватил его, приподнял и уже хотел было швырнуть на улицу, как он вскрикнул:

– Прошу вас, мой колоссальный друг! Я сдаюсь и требую, чтобы со мной обращались как с военным пленником!

– Пивной Бочонок Джадкинс! – воскликнул я.

– Собственной персоной, – подтвердил он. – Вернее, то, что от него осталось.

– Пойдем-ка со мной, потолкуем! – прорычал я и, не выпуская его из рук, шагнул за порог. Едва я вышел на улицу, как меня что-то крепко ударило по голове, а затем Глория пискнула, как напуганный лосенок.

– Ой, Брекенридж! – простонала она. – Я не знала, что это ты!

– Ерунда, – сказал я и выставил перед собой пленника. – Вот оно, мое алиби! Держу его прямо за горло! Ну, Пивной Бочонок Джадкинс! – сказал я строго, а затем поставил его на ноги и поводил огромным кулаком у него перед носом, – если тебе не наплевать на свою бессмертную душу, говори сейчас же, где я был прошлой ночью?

– Пил вместе со мной брагу в миле от дороги на Медвежью речку, – прохрипел он и испуганно покосился на груду тел, сваленных у порога. – Признаюсь во всем! Ведите меня в темницу! Мне придется ответить за свои грехи. Со мною все кончено. И пусть я был лишь орудием в руках у злобного разума, так же, как эти несчастные преступники, лежащие здесь…

– Один пытается уползти! – сказала Глория и огрела вышеупомянутого беглеца дубинкой по шее. Он повалился на живот и завыл знакомым голосом.

– Джафет Джалатин! – рявкнул я. – Ах ты чертов ворюга, нет у тебя никакой голодной жены!

– Он сказал, что у него есть жена? Это он скромничает, – сказал Пивной Бочонок. – Насколько мне известно, у него их как минимум три: пайютка, мексиканка да китаянка из Сан-Франциско. Но по моим сведениям, все они сытые да гладкие.

– Меня обвели вокруг пальца! – прорычал я, оскалившись. – Меня обдурили! Растоптали мое доверие к людям! Пошатнули мою веру в человечество! Такой позор можно смыть только кровью!

– Не заставляй нас платить за чужие грехи! – взмолился Джафет. – Это все Донован придумал.

– Где он? – крикнул я, озираясь вокруг.

– Поскольку мне знакома его натура, – проговорил Джадкинс, ощупывая челюсть, чтобы понять, в скольких местах она треснула, – я бы предположил, что он улизнул через заднюю дверь, пока внутри происходила драка, после чего прокрался к стойлу, скрытому в лесочке, где оставил гнедую кобылу, на которой прошлой ночью ограбил дилижанс на станции.

Глория вытащила из кобуры на его поясе револьвер, которым он так и не успел воспользоваться, и сказала:

– Иди за ним, Брек. А я позабочусь об этих койотах!

Я взглянул на стонущих разбойников, распластавшихся на земле, и подумал, что она запросто справится, а сам свистнул Капитана Кидда, и он, что удивительно, прискакал. Я оседлал его и обогнул дом, и тут же увидел, как из-за угла выезжает Донован верхом на гнедой кобыле. Луна светила ярко, и на поляне было светло, как днем.

– Стой! Сразимся по-мужски, ты, вшивый койот! – прогремел я, но он не ответил, а только пальнул в меня из револьвера и, видя, что мне на это плевать, тут же пришпорил кобылу, на которой не было даже седла, и поскакал вверх, к холмам.

Кобылка у него была отличная, но против Капитана Кидда у нее не было шансов. Мы отставали на какую-то сотню футов и быстро приближались, когда Донован доскакал до голой скалы, возвышающейся над равниной. Обернувшись, он увидел, что я уже близко, тогда соскочил с кобылы и спрятался за сосной, которая росла почти на самом краю гребня. Кустов поблизости не было, и, чтобы схватить его, мне пришлось бы пройти по открытой и залитой лунным светом местности, но стоило мне сделать шаг, как он тут же принимался стрелять. Тогда я вернулся туда, где начинался лес, размотал лассо, набросил петлю на верхушку сосны, а другой конец привязал к Капитану Кидду, и тот, потянув изо всех сил, вырвал дерево с корнем.

Когда сосна повалилась на землю и Донован остался без укрытия, он попытался сбежать вниз, но я подскочил к краю оврага, схватил камень размером с голову и швырнул в него, попав по ноге, под самое колено. Он покатился по земле, выронив оба револьвера, и взвыл:

– Не стреляй! Я сдаюсь!

Я отвязал лассо от сосны, подошел к нему и сказал:

– Прекращай стонать, противно слушать. Ты хоть раз слыхал, чтобы я так выл, а?

– Отвези меня в безопасную, уютную тюрьму, – сказал он. – Со мной все кончено. Моя душа полна сожаления, а шкура изрешечена пулями. Моя нога сломана, мой дух пал. Откуда ты взял пушку, из которой стрелял в меня?

– Не было никакой пушки, – гордо сказал я. – Я просто швырнул в тебя камень.

– Но ведь дерево упало! – ошарашено воскликнул он. – Только не говори, что ты сделал такое без помощи артиллерии!

– Я обвязал сосну веревкой да и повалил, – сказал я, а он громко застонал и весь обмяк на земле. – Ты уж прости, но мне придется связать тебе руки и закинуть на Капитана Кидда поперек седла. А ногу тебе, может быть, в Жеваном Ухе подлатают, если попросишь их как следует.

Он ничего не ответил, только оглушительно стонал всю дорогу до хижины, а когда мы добрались, оказалось, что Глория уже связала всем этим бандитам руки за спиной, а они пришли в себя и теперь хором стонали. В стойле возле дома оказалось полно лошадей, так что я усадил каждого верхом и привязал ноги к стременам для надежности. Затем я выстроил лошадей в шеренгу и связал голову каждой следующей с хвостом предыдущей, оставил только одну лошадку для Глории, и мы отправились в Жеваное Ухо.

– Что ты теперь собираешься делать, Брек? – спросила она, когда мы тронулись с места.

– Привезу этих подонков назад в Жеваное Ухо, – сурово ответил я, – и заставлю все рассказать шерифу и всем остальным. Но вся радость от торжества справедливости у меня мигом улетучивается, когда я вспоминаю, как моя семья обошлась со мной.

Ответить на это ей было нечего. Она ведь тоже росла на Медвежьей речке. Она все понимала.

– Зато нынешняя ночь, – с горечью продолжал я, – показала мне, кто мне друг… а кто нет. Если б не ты, эти ворюги и сейчас продолжали бы смеяться надо мною исподтишка, а сам я гнил бы за решеткой.

– Я бы никогда не бросила тебя в беде, Брек, – сказала Глория.

– Теперь-то я вижу, – ответил я. – А ведь раньше-то я думал о тебе плохо.

Мы уже почти довели наш стонущий караван до самого города, когда сквозь деревья замелькали горящие факелы людей, собравшихся на полянке перед тюрьмой. Там собралась целая толпа народу вместе с лошадьми, и вся эта живая река бурлила. Глория тут же придержала лошадь.

– Там толпа, Брек! – сказала она сдавленным голосом. – Они не станут тебя слушать. Они все в ярости, толпа всегда бывает в ярости. Они прикончат тебя, прежде чем ты успеешь хоть что-то объяснить. Хотя погоди-ка…

– Не буду я ждать, – горько сказал я. – Я приведу им этих койотов, и пусть толпа подавится! Я заставлю этих идиотов все выслушать и вернуть мне мое честное имя. А потом я стряхну гумбольдтскую пыль со своих сапог и отправлюсь в другие земли. Когда от человека отворачивается вся родня, значит, пришло ему время пуститься в путь.

– Да нет же, ты сам погляди! – воскликнула Глория.

Мы двинулись немного вперед и остановились у самого края поляны, скрываясь в тени дубов.

Толпа горожан и впрямь собралась немалая, все верно, и факелы у них были, и веревки, и ружья… вот только все они стояли спиной к тюрьме, и их лица были бледнее теста, а колени так и дрожали. А напротив них, верхом, с ружьями в руках, стояли все взрослые мужчины с Медвежьей речки, и мой папаша среди них! В руках у некоторых были факелы, и в их свете я разглядел и Элкинсов, и Гарфильдов, и Гордонов, и Кирби, и Граймсов, и Бакнеров, и Полков – да этим доходягам из Жеваного Уха никогда в жизни не приходилось увидать стольких жителей Медвежьей речки вместе. А ведь некоторые из нас никогда в жизни не отходили так далеко от Медвежьей речки. Но теперь они все были тут. Вся Медвежья речка собралась в Жеваном Ухе!

– Куда вы его девали, вшивые койоты? – прогремел папаша, размахивая ружьем. – Что вы с ним сделали? Я последний дурак, бестолковый пес, оставил собственную плоть и кровь на растерзание вам, шакалам! Плевать мне, даже если он и вор, или лжец, или невесть кто еще! Мужчине с Медвежьей речки не подобает гнить в вашей паршивой городской тюрьме! Я пришел за ним, и я увезу его с собой, живого или мертвого! А узнаю, что вы его повесили, так сожгу все ваше Жеваное Ухо дотла и перебью всех мужчин в этом проклятом городе! Где он, черт вас всех раздери?

– Клянусь, мы не знаем! – задыхаясь, крикнул бледный шериф, который еле держался на трясущихся ногах. – Едва я услышал, что на улицах собирается толпа, как тут же прибежал сюда, и как раз застал вовремя, но окно оказалось выломано, сами поглядите! А вон там трое валяются без чувств, и еще одного мы отыскали в лесу. Это охранники, но они еще не пришли в себя и не успели рассказать, что тут стряслось. Мы как раз начали искать Элкинса, когда вы пришли и…

– Нечего меня искать! – гаркнул я и вышел на свет. – Я тут!

– Брекенридж! – воскликнул папаша. – Где ты был? И кого это ты с собой привел?

– Эти джентльмены хотят кое-что рассказать всем собравшимся, – сказал я и подтянул всю шеренгу поближе, чтоб их можно было как следует разглядеть. Все уставились на них, и я сказал: – Позвольте представить: мистер Пивной Бочонок Джадкинс. Это самый хитрый, изворотливый и болтливый плут из тех, что я знаю, так что пусть он все и расскажет. Да, цилиндра на нем сейчас нет, но хотя бы рот ему никто не затыкал. Говори, Пивной Бочонок!

– Чистосердечное признание крайне полезно для грешной души, – сказал он. – Прошу вас, выслушайте меня, сейчас я скажу такое, после чего меня отправят прямиком за решетку.

Вокруг стало так тихо, что упади хоть булавка, все бы тут же услыхали.

– Донован давно точил зуб на Элкинса за то, что не сумел отобрать у него Капитана Кидда, – начал Джадкинс. – И давно вынашивал план, как поквитаться с Элкинсом, не рискуя при этом собственной шкурой. Такое дело требует осторожности и уйму времени на подготовку. И вот как-то раз он наткнулся на группу преступников – из тех, что разъезжают от города к городу… сливки низшего общества, так бы я их назвал. Большинство из нас отсиживалось в той хижине в холмах, где нас этой ночью и нашел Элкинс. Сам же он, Донован, постоянно разъезжал по всем окрестностям. Однажды утром он нашел Элкинса в таверне у Мустанговой речки. Он подслушал его разговор с хозяином и узнал, что Элкинс совсем раздавлен, что он не хочет возвращаться на Медвежью речку и собирается поздно вечером отправиться в Боевой Раскрас. Услыхав все это да увидав лысый череп Элкинса, он вмиг сообразил, как осуществить свой план мести. Он подослал к Элкинсу меня, чтобы я его напоил до беспамятства и оставил ночевать в лесу. А сам я должен был скрыться, чтобы Элкинс не смог доказать свое алиби. Пока мы пили, Донован ограбил дилижанс на станции. Голову он специально выбрил налысо, чтобы походить на Элкинса, и, разумеется, это он, а вовсе не Элкинс, подстрелил старика Джима Харригана, чтобы горожане покрепче разозлились. Харли, Джексон и Слейд – это его подельники. Золото, которое было якобы украдено у Джексона, на самом деле принадлежало Доновану. Ограбив экипаж, Донован передал мешочек с золотом Джалатину, и тот немедленно отправился туда, где должен был встретить Элкинса. Затем Донован поскакал к хижине, спрятал свою гнедую кобылу в лесу неподалеку, нацепил парик, чтобы прикрыть свой бритый череп, сел на другую лошадь и поскакал к тому месту, где дорога с Кугуаровой Лапы на Топот Гризли пересекается с дорогой на Медвежью речку; он знал, что скоро по ней поскачет шериф с помощниками. На станции принялись разбираться, что к чему. Харли, Джексон и Слейд поклялись, что видали Элкинса и прежде, еще в Явапаи, и якобы узнали грабителя. Эшли и Харриган не могли сказать наверняка, но согласились, что грабитель был похож на Элкинса. И вы, джентльмены из Жеваного Уха, едва услышав об этом, принялись за строительство особой тюрьмы и тут же послали шерифа с помощниками на Медвежью речку, а с ними отправились Эшли и эти трое самозванцев, которые будто бы узнали Элкинса. По дороге они встретили Донована, как он и задумал, и он поехал с ними. Мы же с Элкинсом состязались в выпивке чуть ли не до самого утра, и наконец он уснул. Тогда я спрятал пустые кувшины и поскакал к хижине, чтобы отсидеться там, пока не представится возможность незаметно уехать подальше. Едва я пришел, Джалатин тут же отправился туда, где должен был проезжать Элкинс; там он поведал ему слезливую историю о своей бедной жене и дал ему мешочек с золотом; он попросил, чтобы Элкинс передал золото его жене, но при этом заставил пообещать, что он никому не скажет, откуда оно у него. Донован знал, что этот большой гризли никогда не нарушит свое слово, даже под страхом смерти. И вот, как всем вам прекрасно известно, шериф с помощниками не застали Элкинса на Медвежьей речке. Они пустились по его следу, отец Элкинса и несколько дядюшек присоединились к ним. Они встретили Элкинса на дороге, по которой он возвращался с того места, где происходила наша великолепная дуэль. Слейд, Харли и Джексон тут же принялись вопить, что это тот самый человек, а Эшли их поддержал; Эшли-то честный человек, он и впрямь решил, что Элкинс и есть грабитель, едва увидал его лысую голову. По плану Донована, Элкинса должны были застрелить при попытке бежать. А конец этой истории вам уже и без того известен.

– Неплохо сказано, Пивной Бочонок, – сказал я и скинул Донована с седла прямо под ноги шерифу. – Вот и вся история, и все вы в ней замешаны. А я свое дело сделал и теперь умываю руки.

– Мы совершили большую ошибку, Элкинс, – сказал шериф. – Но откуда же нам было знать…

– Забудьте, – сказал я, и тут ко мне подъехал папаша. У нас на Медвежьей речке люди очень-то разговорчивы, но мы умеем выразить многое всего парой слов.

– Я был неправ, Брекенридж, – угрюмо сказал он, и эти слова значили для меня больше, чем мудреные речи всех остальных. – Впервые в жизни, – говорит, – я допустил ошибку. Но, – говорит, – единственная ложка дегтя в этой бочке меда все-таки есть. Как этакий замухрыга смог перепить Элкинса? – И он ткнул пальцем в Пивного Бочонка Джадкинса.

– Да, я одержал эту достойную победу с честью, – скромно признался Джадкинс. – Триумф разума над мышцами, мои законопослушные друзья!

– Разума, как бы не так! – злобно процедил Джалатин. – Этот койот не выпил ни капли того виски! До того как Донован подбил его на это дело, он был фокусником в разъездном театре. Он просто-напросто спрятал под рубаху резиновый мешок, и вот туда-то и заливал виски. Этот чертов обманщик никогда в жизни не смог бы перепить Брекенриджа Элкинса!

– Признаю, все так и было, – вздохнул Пивной Бочонок. – Склоняю голову от стыда.

– Ну, – говорю, – видал я людей и похуже. Вот что я тебе скажу, Джадкинс: не лезь туда, где ничего не смыслишь, ты, чертов пустоплет!

– Благодарю вас, мой щедрый друг, – сказал он, а папаша натянул поводья и спросил:

– Ты идешь домой, Брекенридж?

– Скачи вперед, – говорю. – Мы с Глорией вас догоним.

Папаша и все остальные мужчины с Медвежьей речки развернулись, вышли на дорогу и колонной двинулись домой. Стволы ружей сверкали в свете факелов, и никто ничего не говорил, только скрипели седла да мягко стучали копыта – так у нас на Медвежьей речке принято ездить верхом.

Когда они скрылись из виду, горожане из Жеваного Уха облегченно вздохнули, а затем схватили Донована и его банду и бросили их в тюрьму… не в ту, которую я разломал, конечно, а в ту, что уцелела.

– Ну вот, – сказала Глория, отшвырнув дубинку в сторону. – Вот все и кончено. Теперь-то ты не поскачешь в чужие земли, так ведь, Брекенридж?

– Не-ет, – говорю. – Мои родственники попросту ошиблись, так что я уж их простил.

Мы постояли так с минуту, глядя друг на друга, и вдруг она сказала:

– А ты… ты ничего не хочешь мне сказать, Брекенридж?

– Ну, конечно, – говорю, – хочу. Я тебе благодарен за все, что ты сделала.

– И все? – спросила она, слегка скрипнув зубками.

– А что еще мне говорить? – не понял я. – Я же ведь тебя поблагодарил, разве нет? Бывали времена, когда я мог сказать что-то еще, и ты с ума сходила от бешенства, Глория, но теперь, когда я знаю, что ты меня ненавидишь…

– Ах, чтоб тебя! – крикнула Глория и, прежде чем я успел сообразить, что она задумала, она схватила камень размером с хороший арбуз и треснула меня им по голове. Я был так ошарашен, что отшатнулся и прямо-таки сел на землю, а потом, когда поднял на нее глаза, меня будто молнией ударило.

– Так она же меня любит! – выпалил я.

– А я-то все гадаю, когда же до тебя дойдет! – воскликнула она.

– А чего ж ты тогда со мной так обращалась? – допытывался я. – Я-то думал, ты меня терпеть не можешь!

– Мог бы и сам догадаться, – сказала она и прильнула ко мне. – Сперва я разозлилась на тебя за то, что ты поколотил моего отца и моих бестолковых братьев. Я тогда наговорила лишнего, но это же я от злости, не взаправду. А ты вспылил и тоже наговорил глупостей, и я еще больше разозлилась, а потом уж я из гордости стала делать вид, будто мне все равно. На самом-то деле я никого не любила, кроме тебя, но ни за что бы в этом не призналась, пока о тебе говорили на каждом углу, пока ты разбрасывался деньгами и разъезжал с красивыми девицами, и все хотели с тобой подружиться. А я-то тебя любила и чуть с ума не сошла, но никому не показывала. Я бы никогда ни на кого даже и не посмотрела, кроме тебя! Но видишь, как быстро примчалась к тебе на помощь, как только ты попал в беду? Эх ты, огромный болван!

– Ну, тогда я даже рад, что все так вышло, – говорю. – Я ведь тоже никого, кроме тебя, в жизни не любил. Я только пытался позабыть тебя да заставить тебя ревновать, когда водился с другими девушками. Я-то думал, что тебя уже не вернуть, а потому хотел позабыть поскорей. Теперь-то я все понял и признаю свою ошибку. Ни одна девица не сравнится с тобой, красивей и храбрей тебя на всем свете не сыскать!

– Наконец-то ты одумался, Брекенридж, – сказала Глория.

Небо уже начало розоветь, в лесу защебетали первые пташки, а я вскочил на Капитана Кидда, поднял Глорию на руки, усадил ее перед собой, и мы поскакали по дороге на Медвежью речку.