В Германии сначала пришли за коммунистами, и я молчал, ведь я не был коммунистом. Потом они пришли за евреями, и я молчал, ведь я не еврей. Потом взялись за профсоюзы, и я молчал, потому что не был членом профсоюза. Потом расправились с католиками, и я молчал, ведь я был протестантом. И наконец они пришли за мной – но к тому времени не осталось никого, кто возвысил бы свой голос в мою защиту.

Они выкуривали ниггеров из подземных бункеров вдоль периметра, и Чарли Нокс убил одного, потому что ему показалось, что у черномазого был пистолет. Оказалось, что никакого пистолета не было, но Чарли выстрелил раньше, чем это понял.

Днем Нокс получил нагоняй от капитана на стрельбище за то, что слишком уж торопился при стрельбе.

– Это не состязание на скорость, Нокс. Смысл в том, чтобы поднять оружие на нужную высоту, направить его в нужную сторону и не отстрелить собственную ногу. Придется повторить. Еще один час огневой подготовки в субботу.

А еще раньше в тот же день Нокс обедал с женой. Еду он готовил сам, и они говорили о том, как трудно стало добывать свежие овощи, особенно морковь, после введения чрезвычайных мер.

– Но это необходимо, – говорила Бренда. – По крайней мере до тех пор, пока президент снова не возьмет все под контроль.

Нокс пробурчал что-то о проклятых радикалах, и Бренда сказала, что в том-то и проблема.

А утром, перед началом работы, в корзинке для корреспонденции Нокс обнаружил опломбированные инструкции Патриотической Партии. Он вскрыл красный, белый и синий пластиковые пакеты и увидел, что включен в вечернюю операцию.

И сейчас они лезли из земли, как колорадские жуки, черные и располневшие от крахмала, а следом за ними поднимались клубы инфильтрационного газа. Команда Нокса с дубинками в руках выждала, когда первые двое вылезли из люков. Их тут же уложили четко отработанными ударами. Они обмякли, и фильтраторам пришлось вытаскивать их наружу. Их оттащили в сторону и бросили на траву, чтобы они не блокировали путь тем, кто полезет следом.

Фильтраторы рассчитывали на то, что будет еще пара выходных люков.

Но тут земля словно разверзлась, выбрасывая ниггеров целыми пачками. Они тут же вскакивали на ноги и нацеливались на то, чтобы окружить фильтраторов. Ребята Нокса оставили дубинки и взялись за более серьезное оружие. Нокс видел, как Эрни Бушер рванул свое помповое ружье и разнес в клочья двух черномазых в тот момент, когда они вылезали из-под земли. Ошметки ниггеров разлетелись во все стороны.

В то же мгновение раздалось уханье филина справа от Нокса, и он повернулся на звук.

– Сзади, Чарли! – крикнул Тед Беквит.

Нокс развернулся и увидел, как из развороченной земли ползет как червь еще один негритос. В тусклом лунном свете его было толком не рассмотреть, но все же Нокс наугад лупанул дубинкой – и промахнулся.

– Стоп! – заорал он, но черномазый уже вскочил на ноги и собирался удрать.

– Я сказал: стоять, ниггер!

Негритос повернулся к нему, и Ноксу показалось, что он лезет в карман куртки за пистолетом.

Нокс среагировал в два раза быстрее, чем на стрельбище. В доли секунды он рванул пистолет из кобуры и нажал на курок до того, как снежок вынул руку из кармана. Башка ниггера лопнула как перезрелый арбуз. Ошеломленный Нокс увидел, как во тьме блеснуло содержимое черепа. В следующее мгновение мозги разлетелись по всей поляне.

– О Господи… – произнес Нокс. Казалось, его голос шел откуда-то издалека, и слова эти произнес кто-то, стоявший рядом. Но нет. Это был его, Нокса, голос.

Он слышал, как слова эти звучат снова и снова, становясь все тише и тише – эхо, исчезавшее в глубинах его сознания.

Со всех сторон раздавались выстрелы. Яркие вспышки дробовиков и автоматов осветили поляну. В хаос стрельбы ворвался пронзительный звук свистка капитана: три коротких и один длинный. Выстрелы зазвучали реже и, наконец, прекратились.

– Так, парни! Хватит! Этого никто не позволял! Прекратили сейчас же! Пленных увести!

Нокс осознал, что уже долгое время стоит на одном месте. К нему подошел Тед Беквит.

– Чарли, ты в порядке?

Нокс не сразу повернулся к нему. Он уперся взглядом в симпатичное лицо Беквита и услышал собственный голос, повторявший:

– О Господи, у него… она… лопнула как арбуз…

Чарли Нокс.

Человек.

Который.

Рост метр девяносто, вес сто девяносто один фунт, коротко подстриженные волнистые волосы, слегка косящие карие глаза, ухоженные густые усы, качается пятидесятифунтовыми гантелями дважды в день по десять минут, пьет молоко, когда его удается достать, или воду, когда молока нет, переболел коклюшем, корью, ветрянкой, дважды ломал левое предплечье, но в остальном вполне здоров.

Ему тридцать лет, он не любит кольца и любые другие украшения, вот уже девять лет женат на Бренде, двое детей – Ребекка, восьми лет и Бен, на год младше – никогда не носит шляпу, любит холодную погоду и прогулки по опавшим листьям, отлично поет, не дочитал до конца ни одной книги, в Партию вступил два года назад в последний разрешенный по возрасту момент, на правом бедре родимое пятно в форме ромба, никогда не умел плавать.

Очень многое из прошлого Нокс не помнит. Если. Когда-либо это прошлое знал.

– Чарли?

– Да?

– Ты любишь меня так же сильно, как в наш медовый месяц?

– Конечно.

– Так же или сильнее?

– Так же.

– Ни на чуточку сильнее?

– Нет. Точно так же.

– Как это может быть?

– Не люблю менять то, что и без того хорошо.

– Ах, ты…

Несколько минут молчания. И потом:

– Тебе стали сниться кошмары.

– Откуда ты знаешь?

– Ты говоришь во сне.

– И что я говорю?

– Слова различить не могу, но ты хнычешь.

– Я не хнычу.

– А как еще это назвать? Чарли?

Молчание.

– Бренда, а ты никогда не задумывалась, откуда берутся материалы?

– Что?

– Материалы. Из которых мы собираем технику на конвейере?

– Не знаю, Чарли. Это твоя работа.

Молчание.

– Ты сегодня идешь на смену?

– Ненадолго.

– А что ты читаешь?

– Прозвища. Стараюсь все их запомнить.

Молчание. Нокс старается запоминать. Он уже заучил их, почти все. Ниггер, дух, замарашка, черныш, негритос, баклажан, черномазый; еврейчик, йид, пейсатый, жид; мексикашка, латинос, гастер, бобоед; фриц, красномордый, халапеньо; полячишка, кишкожор, выползок, ирландыш, лягушатник, лайм, канадос, китаёза, косоглазый, азиоп, руски, желтомордый, негрилла, обезьяна, христоубийца.

– Что ты заучиваешь?

– Всякое разное.

Молчание.

– Мне кажется, ты меня не любишь.

– Люблю.

– Тогда почему не обращаешь на меня внимания?

– Я хочу продвинуться в Партии.

Молчание.

– И что я говорю?

– Когда?

– Во сне?

– Не знаю. Я просыпаюсь, успокаиваю тебя, и ты снова засыпаешь.

– Я говорил о чем-нибудь конкретном?

– О том, как ты убил человека.

– Об этом я не говорил бы.

– Я же не стану тебе врать, Чарли. Говорил.

– Нет.

Молчание.

– Интересно, откуда это взялось бы.

Молчание.

– Тебе плохо, Чарли?

– Нет, все в порядке.

– Может, тебе сегодня стоит остаться дома?

– Я не могу. Я должен продвинуться в Партии.

Молчание.

– И я люблю тебя, Бренда. Клянусь Богом.

– Иногда мне кажется, что ты за чем-то гонишься.

– Мне пора. Разбужу тебя, когда вернусь.

Две недели спустя, когда Нокс на сборочном конвейере вставлял прямоугольные зеленые блоки в соответствующие пазы на желтом шасси, к нему с поздравлениями подошел Старший Мастер.

– Слышал, пару недель назад ты завалил своего первого, – сказал он. Махнул рукой соседнему сборщику, чтобы тот на время подменил Нокса. – Говорят, ты действовал молодцом. Так держать, Нокс!

Нокс робко улыбнулся. Он так и не научился принимать похвалы.

– Спасибо, мистер Хэйл.

Из громкоговорителей неслись марши Сузы в исполнении оркестра Овального Кабинета. Музыка текла над лентой конвейера, и Нокс заметил, что отвечает ей в ритм.

– Нокс, – сказал Хэйл, – пойдем-ка со мной. Надо поговорить.

Нокс расстегнул ремни и выскользнул из фиксатора. И проследовал за начальником в угол цеха, где штабелями хранились блоки, готовые к загрузке на конвейер.

– Ты знаешь того парня, что работает через два человека справа от тебя? – спросил Хэйл. Он внимательно, очень внимательно смотрел на Нокса.

Нокс почувствовал, что ответить надо правильно и четко.

– Квинта?

– Ты хотел сказать «Квинтану»?

Хэйл выпалил это так резко, что Нокс даже не успел ответить: да, знаю, говорил с ним пару раз, вроде, нормальный парень. Но он не успел этого сказать, и Хэйл явно ждал какого-то ответа.

– Он что, имя поменял?

Начальник многозначительно кивнул.

– О, – негромко произнес Нокс. Он оглядывался вокруг, словно пытаясь сориентироваться в ситуации.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы он говорил что-нибудь… – Хэйл не закончил фразу, но интонация указывала, куда он клонит.

– Что-нибудь… Что?

– Ну, что-нибудь… странное. Нежелательное, ты же понимаешь, о чем я?

Внезапно до Нокса дошло, что имел в виду Хэйл.

– Я с ним особо и не разговариваю. Держусь сам по себе.

Хэйл не унимался:

– Но ты же с ним разговаривал? И он говорил всякое разное, верно?

У Нокса голова пошла кругом.

– Да не особо, просто…

– Просто что?

– Разок о скорости конвейера, вот и все.

– И когда это было?

– О черт, мистер Хэйл, я не пом…

– Может, месяц назад, когда линия была перегружена блоками, и ее пришлось остановить на час?

– Ну… я не знаю наверняка, но может быть.

– Постарайся вспомнить, Нокс. Мы же не хотим обвинить человека просто на основании догадки. – Старший буравил Нокса взглядом.

Обвинение. Это слово пламенем вспыхнуло в мозгу Нокса. Но если Хэйл задает эти вопросы – а Хэйл был в Партии лейтенантом – на то должны быть причины. Нокс лихорадочно соображал. Квинт.

Поправка: Квинтана. Человек не меняет фамилию, если ему нечего скрывать. «Квинтана». Явно иностранная фамилия. Похоже, латинос. И да, Квинт…ана говорил о том, что конвейер двигался слишком быстро, и что никакого смысла в их работе не было, собирать блоки и снова разбирать их, это было на той самой неделе, когда случился затор, теперь Нокс был в этом уверен. И чем больше он обо всем этом думал, тем яснее для него становилось, что Квинтана вовсе не тот, за кого себя выдает. Эти маленькие глазки. И то, как он сучил руками, собирая блоки.

– Уверен.

– Нокс, – сказал Хэйл, хищно улыбаясь, – теперь ты не просто пассивный партиец. Ты выявил врага. Как-нибудь вечерком загляни ко мне в офис.

Нокс вернулся на свое место, пристегнулся и включился в ритм работы. И с этого момента он непрестанно поглядывал на Квинтану.

И когда лента конвейера дернулась и затормозилась, Нокс сразу же повернулся направо. Квинтана. Перед ним громоздилась куча блоков, и Квинтана рукой пытался забить зеленый блок в бракованное отверстие. Так и есть. Квинтана саботажник.

Кто-то закричал:

– Держите его!

Нокс мгновенно расстегнул ремни и выскочил из фиксатора.

Может быть, из-за разговора с Хэйлом он был начеку. Остальные толпились вокруг конвейера, вертя головами и пытаясь понять, кого надо было «держать». А Нокс знал. Рядом со своим местом он увидел грузовую тележку, которой прежде не было, – но теперь она была, здесь, рядом – должно быть, кто-то вопреки правилам оставил ее. Он выдернул стальной прут, служивший тормозом. Три шага, три размашистых шага, и он уже стоит над Квинтаной, отчаянно пытавшимся разобрать завал.

Нокс бил от бедра. Стальной прут ударил Квинтану по плечам, и он повалился на ленту конвейера лицом вверх. Он изворачивался, прикрывая голову ладонями, а Нокс размахнулся снова.

Прут угодил по горлу Квинтаны, и Нокс услышал, как хрустнули позвонки. Тут подоспели и другие, оттащив Квинтану от его места.

Его начали избивать, и собравшиеся сзади расталкивали стоящих впереди, чтобы каждый получил свой шанс, но в центре всего был он, Нокс. Со стальным прутом в руках он стоял над саботажником, вонючим мексикашкой, широко расставив ноги и изогнувшись назад, с напряженными мышцами живота и крепко сжимая прут обеими руками. Он бил снова и снова, и размозжил череп Квинтаны; звук был такой, словно дохлую рыбу швырнули на мраморный прилавок.

Потом Нокс отбросил стальной прут в сторону и обвел всех взглядом.

– Он больше не сможет нам вредить. Давайте, за работу!

Когда Нокс пристегивался к фиксатору, он снова осмотрелся. Мистер Хэйл улыбался и смотрел на Нокса с нескрываемой гордостью. Хэйл подмигнул Ноксу и двумя пальцами показал ему знак победы – V. Чарли Нокс. Мужчина. Который.

Лежит и видит сны.

Ему снится, что люди в черном пришли за ним. Стоп. Они не люди. Нет, люди. Нет.

Чарли Нокс не может сказать, люди они или нет.

Он думает (во сне), что они люди, но походка у них не такая, как у людей. Какие-то чужие, нечеловеческие движения – как ящерица: бросок, стоп, еще бросок, – как курица, вприпрыжку: выпад, стоп, выпад, чужие – конечности у них изогнуты неправильно. Но это люди. Нет. Должны быть людьми.

Нет. Безусловно нет.

– Чарли!

Молчание.

– Чарли, проснись, ты плачешь!

– Нет, все в порядке… что, что… это было?

– Ты кричал во сне.

– Это от кофе.

– Кто такой Квинтана, Чарли?

– Никто. Просто человек. Никто.

– Чарли, с тобой творится что-то страшное.

– Заткнись, Бренда. Дай мне спать.

Молчание.

– О Боже.

– Ну, Чарли. Иди ко мне.

– Обними меня.

– Не плачь.

Молчание.

Они стояли рядом с еврейским магазином, выжидая, пока посетительница не рассмотрит всю кухонную технику. Наконец, она ушла, ничего не купив. И тогда Нокс с Эрни Бушером вошли внутрь.

– Мистер Капп, – сказал Эрни, – я пришел за моим диваном и набором кресел. Мы с другом уже подогнали грузовик.

Каппу было за шестьдесят. Когда он чему-либо удивлялся, его лицо покрывалось сетью глубоких морщин.

– Набор кресел, говорите? Будьте добры, напомните вашу фамилию.

– Бушер, – сказал Эрни. И произнес ее по буквам. – Вы сказали, что к сегодняшнему дню все будет готово.

– К сегодняшнему? В субботу? У нас не бывает доставки в субботу. Вы уверены, что мы говорили о субботе?

– Ну, ну, Капп, – произнес Эрни на октаву ниже. – Кончай свои еврейские штучки. Я заплатил тебе, ты сказал сегодня, так что гони мебель.

Глаза Эрни сузились, на лице заиграли желваки, он сжал руку в кулак, потом разжал ее и сжал снова. Эрни был непредсказуем, он слишком торопился.

Пархатый занервничал.

– Дайте мне минутку, я проверю книгу заказов. Когда вы оплачивали покупку?

– Не морочь мне голову, жидовская морда, гони мебель, пока я тебе кишки в спину не втоптал!

Капп начал бормотать что-то насчет ненужных оскорблений, но Эрни уже не надо было подогревать. Для партийного расследования уже хватало, все записывалось на диктофон. И когда Капп поднял правую руку, чтобы укоризненно покачать пальцем, Эрни перехватил его руку и сломал палец. Для Нокса все происходило слишком быстро, но раз уж началось, так началось.

– Попробуй только выстрелить в моего друга, ты, жидовский сучий потрох, – сказал он очень громко и отчетливо, чтобы диктофон зафиксировал каждый звук, – а как тебе такое угощение?

Одним движением он выдернул цепь, заправленную в брюки вместо пояса и с размаха хлестнул Каппа по плечам. Заточенные звенья цепи рассекли одежду и кожу Каппа. Старик завопил, и Эрни отступил на шаг, чтобы не мешать Ноксу.

Нокс ощутил внезапную радость от своей миссии, но цепь была слишком обезличенной для такой игры. Он двинулся на маленького еврейчика с кулаками.

Эрни Бушер швырнул стол в витрину. Стол вылетел на улицу. Нокс схватил еврея за горло и придавил к стене. Тот барабанил каблуками по стене, не доставая ногами до пола. Размеренно, словно работая с мешком в спортзале, Нокс начал обрабатывать лицо Каппа: правая скула, нос, левая скула, нос, челюсть, нос – вот, нос уже сломался – левая скула, правая скула, нос, нос, нос. При звуке разлетевшейся вдребезги витрины люди на улице принялись разбегаться.

Они облили керосином столики и кушетки, свалили стулья в самом центре магазина и крикнули Уотсону, чтобы тот тащил напалмовые гранаты.

– Нокс, закругляйся! – заорал Эрни. Нокс нанес два последних удара по изувеченному лицу Каппа, потом взвалил низенького жиденыша на плечо и понес его к горе раскуроченной мебели в центре магазина. Он сбросил его с плеча, и Капп упал прямо на край разбитого стола. Позвоночник старика хрустнул, точь-в-точь как расколовшаяся фанера.

Нокс выбежал на улицу к остальным. Уотсон вручил ему напалмовую гранату, потому что это все-таки была миссия Нокса, и Нокс, выдернув запал, швырнул гранату в проем разбитой витрины.

Они перешли на другую сторону улицы и, когда волна жара выхлестнула наружу, отвернулись, защищая глаза. Жар накатил, как сирокко, за ним налетела ударная волна, и все, что было в магазине, включая Каппа, ошметками вылетело через витринный проем. Следом за этой шрапнелью вырвались языки пламени, и все здание взлетело на воздух.

– Черт! – выругался Нокс. Кусок стекла поранил ему руку. – Черт дери!

Чарли Нокс. Человек, который.

Не задает себе лишних вопросов.

Даже если бы и мог, не стал бы задавать. Но он не может. Об этом позаботились. Он не может. Он даже не знает. Что они существуют.

Эти вопросы. И другие вещи в том числе.

Тренировка очень важна для Чарли Нокса. Для Нокса тренировка – это важно. Всегда быть в форме. Быть жестким. Потому что.

Это значит.

Выжить. А иногда чтобы выжить, надо быть жестоким.

Слабость убивает.

И тогда приходят люди в черном и…

Нет.

Их не бывает. Они сон. Они наваждение. Они чувство вины. Они фантомы. Их не бывает. Этих людей в черном, когда разверзается небо, и они входят.

Нет.

Подумай об этом. Нет.

– Почему ты так на меня смотришь?

– Как?

– Ты знаешь как!

– Тебе показалось.

– Ты все время это делаешь, все время.

– Ничего я не делаю. Заткнись.

– Ты никогда со мной так не говорил.

– Я говорю, как говорил всегда.

– Нет. Ты стал другим. Ты изменился, изменился!

– Заткнись.

– Ты сейчас словно животное, Чарли. Я боюсь тебя.

– Может, это и было нужно. Чтобы ты боялась. Может, это привело бы тебя в чувство.

– О чем ты говоришь?!

– Не ори на меня, а то я могу и врезать.

– Чарли, милый, что ты делаешь? Ты пугаешь меня.

– Не плачь. Извини. Ради Бога, извини. Просто… В подразделении будет очередная чистка.

– Но я-то здесь при чем?

Молчание.

– Чарли?

– Ничего. Прекрати плакать.

– Ты меня любишь?

Том Беквит был лучшим другом Нокса. Они вместе вступили в Партию, их жены постоянно обменивались своими секретами, их дети ходили в походы к периметру. Беквит ненавидел эту жизнь с бесконечной, тупой и бессмысленной работой на конвейере, идиотскими игровыми шоу на головидении, нашивки на рукавах за героизм и убогую ненависть ко всему чужому. Тед Беквит был членом подпольной группировки. Он старался не выдать себя, не показать ненависть ко всему, чем стал Нокс. Раньше Том думал, что когда-нибудь Нокс присоединится к ним. Они прогуляются у периметра, и он все расскажет Ноксу.

– В жизни должно быть нечто большее, чем митинги, тренировки и молебны о здоровье Президента, – сказал бы он Ноксу в тот день. – Должно быть. Мир не ограничен тем, что мы видим здесь, Чарли.

Вот это он и сказал бы Ноксу в тот день. Однако Нокс начал меняться, еще до той ночи, когда он прикончил этого черного бедолагу. Задолго до того. Но в ночь рейда темп перемен ускорился. И теперь вся эта история с Квинтом. Тоже ведь бедолага – он ни с кем и ни с чем не был связан. Просто оказался слишком нерасторопным, чтобы угнаться за конвейером. Но тогда это уже был новый Нокс, который менялся на глазах.

И теперь Беквит знал, что Нокс стал одним из этих, одним из героев с нашивкой на рукаве. И теперь Тед уже ничего ему не скажет. Беквит должен оставаться лучшим другом Нокса, при этом презирая его всей душой.

Тед Беквит думал, что Нокс ничего не знает о его связи с подпольем.

Беквит ошибался.

Тед Беквит пришел домой. Нокс наблюдал за ним из укрытия. Идя к крыльцу своего маленького дома, Беквит увидел нечто ужасное, нечто, во что он не мог поверить. У него была собака, красавица, золотой ретривер. На ступеньках Тед остановился и замер, не веря собственным глазам. Слезы душили его. Он опустился на верхнюю ступеньку и плакал, не в силах остановиться. Кто-то поднял за горло его красавицу собаку и прибил длиннющим гвоздем к деревянной стене дома. Гвоздь был вколочен по самую шляпку и теперь посверкивал сквозь шерсть ретривера, отражая свет фонаря на крыльце. Все четыре лапы собаки тоже были прибиты к стене. Когда животное умирало, его кишечник опорожнился, и вся стена была вымазана экскрементами.

Беквит сидел на ступеньке, не в силах поднять глаза на ужасную картину на стене своего дома.

Сидел он долго, а потом поднялся и вошел в дом. Внутри было темно. Нокс увидел, как зажегся свет в доме, и через окно наблюдал, как Беквит уставился на стену в гостиной, которая представляла собой зрелище более страшное, чем мертвая собака на крыльце. Взору Беквита предстал ряд прибитых к стене вещей: лучшее платье жены, костюмчик дочери, майка и джинсы сына. На уровне глаз. Смысл предостережения был ясен. Нокс и старался сделать послание ясным. И Беквит понял.

Его семья ужинала в доме Нокса. Беквит должен был присоединиться к ним после работы. Он знал, кто все это сделал.

Нокс.

Партия просто убила бы Теда. Однако Нокс, должно быть, сказал: «Я сам о нем позабочусь. Тед Беквит мой лучший друг, и я сам его деактивирую».

И всеми этими гвоздями Нокс говорил: «Прекрати делать то, что ты делаешь. Немедленно. Прямо сейчас. Иначе я сделаю то, что велит мне Партия. Я даю тебе этот шанс, потому что я твой лучший друг. А теперь умывайся и приходи ко мне ужинать. И выключи свет на крыльце».

Нокс участвовал в рейде на среднюю школу. Он был командиром отряда, с тремя нашивками и почетной грамотой за исправную службу. Он затащил лидера бунта, девочку шестнадцати лет, на школьную колокольню, трижды ее изнасиловал и сбросил вниз.

Нокс получил звание лейтенанта и собрал доказательства того, что Хэйл был ревизионистом. Нокс взял контракт на Хэйла. И он же произнес речь на церемонии у большой мясорубки.

Нокс возглавил штурмовой отряд Западного Квадранта.

Он носил защитный кожаный костюм, шагая сквозь облака инфильтрационного газа, стрелял только из дробовика. Он испытывал радость, тщательно прочесывая сектор за сектором, улицу за улицей, дом за домом, комнату за комнатой, расстреливая все, что шевелилось, ползло, скулило, дергалось или умоляло о пощаде.

Вскоре он получил звание капитана, став Старшим смены на заводе.

Часы отдыха он проводил в камерах для допросов, пытая недовольных. Он начал коллекционировать пальцы. Они сохраняли свежий вид значительно дольше, чем уши или половые члены.

Нокс провел три года, продвигаясь по служебной лестнице, но он даже не заметил, как пролетало время.

Чарли Нокс. Человек, который. Был. Обучен и тренирован.

– Только не меня, Чарли… Прошу тебя, Чарли… Что ты делаешь?

– Прекрати пятиться назад. Я управлюсь быстро.

Через спальню. Она взяла с пола шлепанец, розового ослика с помпоном. Он шел за ней. С ножом.

Она подняла шлепанец над головой, угрожающе замахнувшись им.

– Это ошибка, Чарли.

– Никаких ошибок.

– В списке было вовсе не мое имя, дорогой, прошу тебя.

– Они не ошибаются.

Шлепанец – слабая защита.

– Чарли, только не меня. Я люблю тебя, дорогой.

Он. Останавливается.

Он. Видит какое-то движение. Краем. Глаза.

Он смотрит внимательнее.

– Не меня, Чарли!

Его установка. Вдребезги.

Люди в черном. Вон там.

Они всегда там были. Но теперь он видит. Их.

Они стоят и смотрят, как Нокс с ножом в руке загоняет свою жену в угол.

– О Боже… Бренда! Ты их видишь?

– Прошу тебя, Чарли…

– Нет, все в порядке. Я не причиню тебе зла, но… ты их видишь?

– Кого, Чарли?

Они молчат. Нокс, не отрываясь, смотрит на них. И понимает, что они часто наблюдали за ним во время рейдов, и на заводе, и тогда, когда он вбивал гвозди, и на колокольне, и на всех ступенях продвижения по партийной лестнице. Они всегда были рядом.

– Я начинаю вспоминать, многое всплывает в памяти.

– Чарли, о чем ты?.. Не делай мне больно, дорогой.

– Бренда, слушай: прямо там, они стоят вон там, ты что, их не видишь?

– Я ничего не вижу, Чарли. С тобой все в порядке? Может, тебе прилечь на минутку, а, Чарли? Дети придут не раньше, чем через пару часов.

– Я не знаю, откуда они, может быть, из другого мира, но это не важно. Они тренируют нас, чтобы мы делали работу за них. Но мы недостаточно жестоки. Им придется доделывать работу за нас.

Она опустила шлепанец. Он бормотал что-то невнятное. Люди в черном стояли и смотрели на него, на их лицах была грусть и разочарование, словно они потратили массу времени на то, чтобы смастерить что-то сложное, красивое и эффективное, а теперь оно сломалось. Судя по их лицам, ремонту это что-то не подлежало.

– Они дают нам работу на конвейере, и слова, и задания, и здоровье Президента. Когда они появились? Как давно? Чего они хотят от… – Нокс умолк.

Он. Знал.

Чарли Нокс. Это. Человек, который. Был человеком.

Получил подготовку.

Без которой он не выжил бы там, куда его отправляли.

Чарли Нокс – это человек, который понял, чем он был.

И чем он стал.

И чем он должен стать.

Стать. Там.

– О Боже…

Боль. И молчание. Нокс смотрел на жену молящими глазами, словно у того чертова ретривера – в последние минуты жизни собаки.

– Я не буду этого делать.

– Не будешь делать что, Чарли? Чарли, прошу, говори внятно. Приляг.

– Ты знаешь, что я люблю тебя, клянусь Богом, люблю.

Он взялся за нож двумя руками и вонзил его по самую рукоять себе в живот. Для Нокса свет на крыльце погас.

Она сидит на краю кровати и не может отвести глаз от человека, с которым прожила девять лет.

Память остается, тело на полу вроде и знакомо, но безусловно чужое.

Наконец она встает и начинает протирать пыль в комнате. Она прибирается тщательно, механически. Не обращая внимания на черные силуэты, которые она видит краем глаза. Силуэты, которые кажутся ей пылью. Ее она и убирает. Тщательно. Механически.

Бренда Нокс. Это.

Женщина. Которая.

Единственное, чего мы должны бояться на нашей планете – это человек.