В тот день, когда он выполз из убийственно холодной Ледоландии, ледники, двигавшиеся к морю по огромной скале, были ярко-зелеными: бесконечные реки словно подсвечены изнутри сиянием ограненных изумрудов.

Воспоминания об упущенных шансах просвечивали сквозь лед. То был день, – и я прекрасно это помню – когда пурпурное небо Жароландии было сплошь усеяно скользящими вниз спорами-парашютиками, которые погибали в свете ультрафиолетовых ламп, установленных на полях серебристого полукруга. Да, этот день я помню прекрасно: Арго словно прилип к горизонту Жароландии огромной перевернутой миской рубинового стекла.

Он полз по направлению к нам: ко мне и старому фуксу, которого я назвал Амос Мудрый, полз, в буквальном смысле полз, по Наземному мосту, пролегшему от Западного провала к острову Медитаций. Полз через хлябь и снег, и янтарную грязь самого большого острова Терминатора.

Его термокостюм был заношен, грязен и уже зиял прорехами в нескольких местах. Он резким движением сорвал клапан на липучке, прикрывавший его рот, и полз по направлению к гниющей поляне ядо-сорняков.

Когда я понял, что он собирается это есть, я быстро подошел к нему и присел на корточки, преграждая ему путь к сорнякам.

– Я бы эту гадость в рот не совал, – сказал я. – Эта дрянь тебя убьет.

Он ничего не ответил, но посмотрел на меня снизу, стоя на ладонях и коленях. И его взгляд был красноречивее любых слов. Он умирал от голода, и, если я немедленно не предложу какую-то альтернативу гниющим ядо-сорнякам, он все равно будет их жрать, даже зная, что это его убьет.

Прошло всего сто девятнадцать лет с тех пор, как мы доставили на Медею чудеса человеческой цивилизации, и, хотя я мотал срок за свои грехи здесь, на острове Медитаций, я вовсе не горел желанием подружиться с другим человеком. Мне и так хватало проблем в общении с фуксами. И я уж точно не собирался брать на себя ответственность за его жизнь, даже за то, чтобы эту жизнь спасти.

Странные образы возникают порой в сознании. Я помню, что в тот момент, когда он умоляюще смотрел на меня, я вспомнил комикс, который когда-то видел, классическую картинку умирающего-от-жажды-человека-выползающего-из-пустыни с длинной цепью следов, тянущихся за ним до самого горизонта. Истощенный, заросший бородой путник. И на переднем плане – мужчина на коне, глядящий вниз на этого полудохлого бедолагу, с мольбой протягивающего руку, и тип на коне улыбается и спрашивает умирающего: «Может, сэндвич с арахисовым маслом?» Не думаю, что моего гостя такая картинка позабавила бы.

Я повыдергал ядо-сорняки, чтобы он не добрался до них до того, как я вернусь, быстрым шагом отправился к своему вигваму и принес ему шарик арахисового сыра, баллончик с водой, и помог ему сесть и подкрепиться.

Это заняло не пару минут, и, конечно, когда он завершил трапезу, мы были с ног до головы покрыты розовыми и белыми спорами. Вонь от них была страшная.

Я помог ему встать на ноги. Его шатало. Он держался за меня, пока мы шли к вигваму. Я уложил его на свой надувной матрас. Он закрыл глаза и мгновенно заснул. А может, потерял сознание, не знаю.

Его звали Вирджил Оддам. Но в то время я этого не знал.

Я вообще почти ничего не знал о нем. Ни тогда, ни позже. Ни даже сейчас. Это странно: все знают, что он сделал, но не знают, почему он это сделал, или кто он вообще такой, и так по сей день – ничего. Кроме его имени.

Вообще говоря, меня это всерьез бесит. Люди знают меня только потому, что я знал его, Вирджила Оддама. Но их не заботит ни моя жизнь, ни то, через что я прошел – только он, Вирджил, и то, что он сделал. А меня зовут Пог. Уильям Рональд Пог. И я тоже кое-что значу. Вам следует знать наши имена.

Ясон гнался за Тезеем в предзакатном небе над Терминатором, когда визитер проснулся. Поток летевших сверху дохлых спор уже иссяк, небо снова стало янтарным, и разноцветные полосы играли на поверхности Арго.

Я попытался поговорить с Амосом Мудрым.

Я всегда пытаюсь поговорить с Амосом Мудрым.

Ксеноантропологи на главной станции на Ферме Пердью назвали общение с фуксами экстазисом – в буквальном переводе «стоять вне себя». Это нечто вроде глубокой эмпатии, передающей концепции и эмоциональные состояния, но никогда – ни боже мой! – не словечка. И даже не образы. Я садился и принимался пялиться на какого-нибудь фукса, и он садился на задние лапы и пялился на меня, и каждый из нас наполнялся тем, что думал другой. Вроде как. Переполняясь неясными чувствами, общим эмоциональным состоянием того времени, когда этот фукс был охотником, когда у него была еще одна пара задних ног, которые он сбросил, становясь самкой, ощущение от увиденной им однажды приливной волны высотой с километр возле Семи Столбов на Кольце, погони за самками и бесконечные совокупления. Все это было сохранено, каждый момент того, что для фукса считается долгой жизнью: пятнадцать медейских лет.

Но это все было плоским, выдохшимся. Как пьеса, которую играют с огромным профессионализмом, но без души. Мысли текли в случайном порядке, без связи, без последовательности. Ни цвета, ни интерпретации, ни понимания того, что это значит для дромидов.

Ни искусства, ни грациозности. Просто данные.

Так что пытаться «поговорить» с Амосом было то же самое, что добиться от компьютера написания настоящей высокой поэзии.

Иногда у меня возникало чувство, что его «приставили» ко мне, чтобы чем-то меня занять.

В тот момент, когда гость вылез из вигвама, я пытался добиться от Амоса систематичного изложения религиозного отношения фуксов к Кастору С, двойной звезде, которую Амос и его собратья по расе считали Дедушкой по Матери и Дедушкой по Отцу. Для человеческой расы они были просто Фрикс и Хелле.

Я пытался добиться, чтобы Амос понял игру и эмоциональную значимость цветов и оттенков. Но в этот момент между нами легла двойная тень, я поднял голову и увидел, что этот тип стоит позади меня. В то же самое мгновение я почувствовал, как резко упал уровень экстазиса между фуксом и мной. Словно какая-то другая принимающая станция отсасывала энергию на себя.

Визитер мой стоял, пошатываясь и стараясь сохранять равновесие. Он пялился на Амоса. В свою очередь фукс не отрываясь смотрел на него. Они явно общались, но чем они обменивались, я не знал. Потом Амос встал и удалился раскачивающейся походкой, типичной для фуксов-самцов после того, как они сбросили задние ноги. Я поднялся не без труда. После прибытия на Медею у меня развился артрит, и сидеть со скрещенными ногами мне стало тяжеловато.

Едва я встал, мужчина начал падать. Он был еще слишком слаб после ползания по ледникам Ледоландии. Я успел поймать его, но признаюсь, моей первой мыслью было то, что у меня завелся еще один подопечный, о котором придется заботиться.

– Эй, эй, – сказал я. – Полегче, парень.

Я помог ему дойти до вигвама и снова уложил на надувной матрас.

– Слушай, дружище, – сказал я. – Не хочу показаться бездушным типом, но я здесь живу один, отсиживая свой срок. Следующая доставка продовольствия будет не раньше, чем месяца через четыре, так что я не могу оставить тебя здесь.

Он ничего не ответил. Просто молча пялился на меня.

– Кто ты, черт тебя возьми? Откуда ты взялся?

Он по-прежнему молчал. И смотрел на меня, не отводя взгляда.

Я неплохой физиономист. Он смотрел на меня с ненавистью.

Я его знать не знал. А он понятия не имел, что есть что, почему я здесь, на острове Медитаций. У него не было ни малейшего повода меня ненавидеть.

– Как ты сюда попал?

Он просто смотрел. И не издал ни звука.

– В общем, так, мистер. Сейчас я все объясню. Без каких-либо недомолвок. Нет ни малейшей возможности связаться с кем бы то ни было, чтобы тебя отсюда забрали. А я не могу оставить тебя здесь, потому что продовольствия нам не хватит. И я не собираюсь позволить тебе остаться здесь и умереть с голоду. Какое-то время спустя ты наверняка протянешь лапы к моей еде, и мы сцепимся всерьез. Кто-то из нас двоих будет убит. И я не допущу, чтобы такая ситуация возникла, ты понял? Знаю, сейчас холода, но тебе придется уйти. Поживи здесь несколько дней, наберись сил. Если пойдешь прямо через Восточный Провал и дальше, через Жароландию, тебя могут заметить люди, опрыскивающие поля. Сомнительно, но может, и заметят.

Ни звука. Он просто впился в меня ненавидящим взглядом.

– Откуда ты пришел? Явно же не из Ледоландии. Там никому не выжить. Минус тридцать по Цельсию. Там. – Молчание. – Только ледники. Там.

Молчание. Я почувствовал, как во мне поднимается волна ярости.

– Слушай, ты, придурок, я с тобой не шутки шучу. Ты понял? Я никаких проблем не потерплю. Ты должен уйти. Мне наплевать, будь ты хоть графом Монте-Креспо или наследным принцем Трекса, но ты уберешься отсюда как только снова сможешь ползать.

Он пялился на меня, и я хотел влепить этому уроду изо всех сил. Но мне надо было контролировать себя. Из-за таких вот «влепить» я и оказался на острове Медитаций.

Вместо этого я сел на корточки и смотрел на него. Долго. Он ни разу не моргнул, не сводя с меня взгляда. Наконец я очень мягко произнес:

– А что ты сказал фуксу?

Со стороны входа на пол упала двойная тень. Я поднял голову. Это был Амос Мудрый. Он отбросил полог вигвама хвостом, потому что руки у него были заняты. На его длинных мощных пальцах были нанизаны шесть свежепойманных скорорыб – по три на каждую руку. Он стоял в проеме, и кроваво-красный свет, лившийся с неба, создавал необычную ауру вокруг его голубой мохнатой фигуры. Он протягивал нам рыбу.

Я провел шесть месяцев на острове Медитаций. И каждый божий день я пытался попасть дротиком в скорорыбу. Вся мороженная хрень, арахисовый сыр, сухпаек осточертевали очень быстро. Блевать хотелось при одном виде упаковочной фольги. Я хотел свежей пищи. Каждый день из этих шести месяцев я пытался добыть что-нибудь живое. Но они были слишком быстрыми. Потому их и не называют медленнорыбы. А фуксы за мной наблюдали. И ни разу ни один из них не пошевелился, чтобы показать мне, как они это делают. А теперь этот старый кастрат Амос предлагал мне целых полдюжины. И я понял, что мой гость ему сказал.

– Кто ты такой, черт тебя дери?

Я был взбешен. О, как я хотел врезать ему разок, стереть с его физиономии этот ненавидящий взгляд, отправить его хоть к чертовой бабушке, лишь бы не нужно было возиться с ним. Но опять не сказал ни слова, сжигая меня ненавидящим взглядом. Но тут фукс вошел в вигвам – в первый раз за все время, чтоб им сдохнуть, тварям косоглазым – и встал между нами, протягивая мне все шесть рыб.

Каким-то образом этому типу удается управлять аборигенами! Он не сказал ни единого слова, но фукс понял достаточно для того, чтобы встать между нами и настаивать, чтобы я взял рыбу. Что я и сделал, про себя проклиная их обоих.

А когда я снял рыб с его пальцев, то почувствовал, как старый фукс тащит меня в наше с ним «Как», тащит сильнее, чем когда бы то ни было, сильнее, чем тогда, когда мы входили в экстазис. Амос Мудрый дал мне знать, что это было очень святое создание, это нечто, приползшее из Ледоландии, и мне стоит обращаться с ним помягче, а не то… Не было ни поясняющей картинки, ни чем это «не то» может обернуться, но это было мощное «Как», очень мощное «Как».

Я взял рыб и положил их в кладовку, и дал фуксу понять, что я очень благодарен, но он обращал на меня не больше внимания, чем на блоху. Он уже вошел в экстазис с моим гостем, разлегшимся на матрасе, а потом Амос выскользнул из вигвама и был таков.

Я просидел почти всю ночь, наблюдая за ним. В одно мгновение он смотрел на меня, а в следующее уже спал, и я провел эту первую ночь сидя и наблюдая, как он падал в сон и вываливался из него, и мечтая о том, где я спал бы сейчас, если бы этот негодяй не появился. Он ненавидел меня даже во сне.

Но он был слишком слаб для того, чтобы бодрствовать и наслаждаться ненавистью.

Я смотрел на него всю ночь, гадая, кто он, к чертовой матери, такой – до тех пор, пока уже не мог все это выносить. И к утру я отметелил его по полной.

Фуксы продолжали тащить еду. Не только рыбу, но и растения, которых я никогда не видел, потому что они росли в Жароландии к востоку от нас. Оттуда всегда несло кислятиной, как от перегнившего мусора.

Некоторые из растений надо было варить, другие и сырыми были превосходны на вкус. Но я знал, что они никогда бы не показали мне ничего подобного, если бы не этот тип.

Он ни разу не заговорил со мной, и ни словом не обмолвился фуксам о том, что я избил его во время первого его ночлега в лагере. Поведение его ни на йоту не изменилось. О, я знал, что говорить он умеет, потому что во сне он то и дело ворочался и выкрикивал всякую чушь. Я не смог понять ничего из его бреда – это был какой-то инопланетный язык. Но что бы оно ни было, ему становилось плохо при одном воспоминании о делах минувших. Он мучился даже во сне.

Он настроился на то, чтобы остаться. Я это понял уже на второй день, когда прихватил его на краже продуктов.

Нет, это будет не вполне точно. Он делал это, нимало не прячась и не скрываясь. И я его не прихватывал. Он рылся в запасах, хранившихся в транспортных ангарах, вытаскивая всякое добро, которое мне на данный момент было не нужно, и забирая вещи, чьи функции уже не соответствовали моим нуждам. Он уже вытащил некоторые из этих предметов, когда я заметил его активность на складе, и среди прочего кожаную палатку, которой я пользовался до того, как сделал себе вигвам из поваленных ураганом елей, запасной надувной матрас, голографический проектор, на котором развлечения ради прокручивал лазерные записи, в основном спектакли театра но и пьесы с головоломками. Однако довольно скоро они мне надоели: они не казались мне достойной частью моей жизни в период покаяния. Он сграбастал проектор, но не взял лазерные записи. Все отобранные вещи он вытащил наружу и сложил в кучу.

– И что ты, по-твоему, делаешь? – Я стоял у него за спиной, сжав кулаки и надеясь, что он ответит какой-нибудь грубостью.

Он не без труда выпрямился, держась за ребра, по которым я отпинал его прошлой ночью. Потом он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Я удивился: похоже, он уже не пылал ненавистью, как за день до того. Он меня явно не боялся, хотя я был тяжелее и выше, чем он, и я уже доказал, что могу избить его, если захочу избить, или оставить в покое – если решу оставить его в покое. А он просто пялился на меня, выжидая, когда до меня дойдет смысл всего, что он делает.

И смысл был в том, что он здесь не на день-другой.

Нравится оно мне или нет.

– Главное, держись от меня подальше, – сказал я. – Ты мне неприятен, и в этом плане перемен не предвидится. Я уже совершил ошибку, когда повыдергал ядо-сорняки, но таких ошибок больше не будет. И не смей лезть в мои склады продовольствия. И не встревай между мной и дромидами. У меня работы до черта, а тут еще ты под ногами путаешься… Смотри, не то я тебя пристукну, швырну в речку, а то, что с тебя не догрызут рыбы, выбросит на лед Холодильника. Врубаешься, нет? – Понятное дело, я просто трепал языком. Хуже всего было даже не то, что я настраивался на агрессивность, которая однажды уже испортила мне жизнь. Хуже всего было то, что он знал, что я просто треплю языком. Он смотрел на меня достаточно долго для того, чтобы я уже не мог разыгрывать оскорбленное достоинство – и снова принялся ковыряться в мусоре. Я отошел, чтобы поискать фуксов для беседы, но они в этот день нас избегали.

А ночью он уже обустроил собственное жилище.

На следующий день Амос привел с собой двух самок, которые устроились на своих восьми ногах почти как на стульях. И старый кастрат объяснил мне, что эти две самки – в экстазисе он спроецировал образ «готовые для случки» – соединятся со мной в «Как», чтобы попробовать объяснить их отношение к Дедушке по Матери. Это был первый случай, когда племя само вызвалось в чем-то помочь мне, за последние шесть месяцев.

И я понял, что мой незваный гость платит мне за гостеприимство.

Позднее, в этот же день, я обнаружил, что между опорами моего вигвама всунута колючая ветка изумрудоягодного кустарника. На ней была целая гирлянда плодов.

Где аборигены нашли ее посреди совершенно пустой равнины, я не знаю. Ягоды уже начинали портиться, но я торопливо рвал их, царапая руки о шипы, и выдавливал зеленый сладкий сок прямо в рот.

Так мы и сосуществовали. Он рыскал повсюду, сидел, беседуя с Амосом и его племенем целыми часами, а я ковылял вокруг вигвама, играя роль Хозяина Поместья и постоянно заходя в тупик, пытаясь понять расу существ, которые внимательно меня слушали, а потом явно намекали на то, что я слабоумный, потому что никак не мог понять, в чем заключается неутолимая жажда Дедушки по Матери.

А в один прекрасный день он исчез. Было начало переходного сезона, и яростные ветра дули с Жароландии. Я вылез из вигвама и понял, что остался один.

Все-таки я пошел к его палатке и заглянул внутрь. Пусто – как я и предполагал. На склоне холма неподалеку два фукса-самца и старый кастрат были заняты тем, что утаптывали землю. Я подошел к ним и спросил, куда делся этот тип. Охотники отказались входить со мной в контакт и продолжали топтаться на склоне, словно совершая какой-то ритуал. Старый фукс почесался и объяснил мне, что святой ушел в Ледоландию. Снова.

Я прошел к краю Западного Провала и принялся напряженно вглядываться в безжизненное пространство ледников. У нас стало теплее, но там, на льду, было абсолютное запустение. Я видел следы, оставленные его лыжами, но идти за ним я не собирался. Если ему приспичило покончить с собой, это его личное дело.

Но меня охватило необъяснимое чувство потери.

Оно длилось с полминуты, а потом я улыбнулся и вернулся к старому фуксу, с которым попытался затеять беседу.

Восемь дней спустя он вернулся.

Теперь он меня пугал не на шутку.

Он заштопал свой термокостюм. На нем по-прежнему было множество трещин, и он выглядел, как отработанный товар, но гость мой приближался бодрым шагом, а лыжи проворно несли его вперед до тех пор, пока он не добрался до покрытой мхом тундры. Тогда он наклонился и, почти не сбавляя скорости, сбросил лыжи, продолжая идти. Прямо к базовому лагерю, поднимаясь по краю Западного Провала. Капюшон он сбросил, дышал глубоко и ровно, словно подъем не стоил ему никаких усилий, а его длинное лошадиное лицо покраснело от ходьбы. Оно было покрыто двухнедельной щетиной, и будь я проклят, но он выглядел точь-в-точь как те солдаты удачи, что, покуривая трубки и прихлебывая выдохшееся пиво, ошиваются в барах вокруг порта Медеи. Герой.

Искатель приключений.

Он прошлепал по грязи, через ямы, наполненные водорослями, и прошел мимо меня к своей палатке, куда и залез. Я не видел его до конца дня. Но в эту ночь, когда я сидел у вигвама, вдыхая теплый ветер, который запахами рассказывал мне о Жароландии ближе к Арго, на вершине мира, я увидел, как Амос Мудрый и два столь же старым дромида появились из-за холма и скользнули к его палатке. Я наблюдал за ними до тех пор, пока героический искатель приключений не вышел и не сел с ними в круг.

Они не двигались, не жестикулировали, да вообще не делали ни черта, они просто включились в общую беседу, передавая друг другу образы, словно курильщики опиума, передающие по кругу дымящуюся трубку сновидений.

А на следующее утро я проснулся от лязганья и грохота. Откинув полог вигвама, я вышел наружу и увидел, как он соединяет сегменты сляпанного кое-как подобия саней. Он раздербанил полки в транспортных ангарах и повытаскивал все до единого кожаные хомуты, которыми погрузчики стягивали доставляемые грузы.

У него получилась уродливая хлипкая конструкция, но похоже было, что по льду она как-нибудь прокатит, как только он минует тундровый мох.

И тут до меня дошло, что он собирается утащить все это добро вглубь Ледоландии.

– А ну-ка стоп, мистер, – сказал я. Он ни на секунду не прервал свою работу. Я подошел к нему и пнул его ногой в бедро.

– Я сказал: стоп!

Он вытянул правую руку, схватил меня за левую лодыжку и поднял. Внезапно я оказался на земле, а когда поднял голову, то увидел, что лежу на спине в двух метрах от него, жадно хватая ртом воздух. А он продолжал работать.

Я встал на ноги и бросился к нему. Не помню, чтобы он поднял голову, но иначе как он мог прикинуть траекторию моей атаки? Когда я уже не задыхался и выплюнул всю грязь изо рта, то попытался повернуться и сесть, но чья-то нога придавливала меня к земле. Я подумал, что это был он, но когда давление на спину ослабло и я смог повернуть голову, то увидел покрытую синей шерстью фигуру охотника-фукса, державшего в левой руке копье. Оно не было нацелено на меня, но направить его на меня было бы делом секунды. Смысл послания был прост: не смей мешать святому человеку.

Часом позже он, впрягшись в кожаные ремни от хомутов, потянул на себя сани, и потом потащил их за собой, вниз к Наземному Мосту и дальше, в тундровую грязь. Он наклонялся вперед, стараясь не дать саням утонуть в этой каше, и пытаясь успеть вытащить их на твердый лед. Как персонаж старых голофильмов, где иной раз показывали кули, влезавших в упряжь и тащивших плуг, вспахивая землю.

Он исчез вдали, а у меня хватило ума, чтобы не спрашивать, убрался ли он насовсем и так далее. Он тащил за собой пустые сани.

А что будет на них, когда он вернется?

На них была толстая, сегментированная труба в полтора метра длинной.

Он сколол с нее лед, в котором она пролежала двадцать лет – и я знал, что это такое, и откуда оно взялось. О нем самом я такого сказать не могу.

Это была сердцевина лазера упавшего энергетического спутника «Дедал», орбита которого необъяснимым образом схлопнулась через два года после того, как энергетическая региональная служба Северного Мыса этот спутник запустила. Спутник был разработан для того, чтобы раскалывать на части ледники, которые слишком близко подползали к прибрежным поселениям, и потом растапливать эти части.

Спутник упал в Ледоландии, где-то между Восточным полюсом и Холодильником, двадцать лет назад. Я пролетал над обломками когда меня повязали в Энрике, и летчик, доставлявший меня на Остров Медитаций, решил показать мне местные красоты. Мы смотрели вниз на обломки, ставшие ледяной скульптурой, изваянной ветрами.

И этот безымянный говнюк, бесцеремонно влезший в мою жизнь, ходил туда, и каким-то чудом выковырял изо льда лазерную пушку, да еще и ее энергетический блок, если я верно предположил, что было в здоровенной коробке у конца трубы, выковырял – и тащил черт знает сколько километров – но для чего? Два часа спустя я обнаружил, что он залез в один из люков, в шлюз, ведший к энергостанции базового лагеря, к реактору, к запасам дейтерия – к контейнеру, который надо было наполнять каждые шестнадцать месяцев. Своей установки для получения дейтерия у меня не было.

Он изучал энергоизлучатели, подававшие тепло и электричество в лагерь. Я никак не мог понять, что он пытается сделать, и на всякий случай заглянул в шлюз и заорал, приказывая ему утаскивать свои мощи оттуда, пока мы оба не замерзли насмерть из-за его тупости.

Вскоре он выбрался наружу, задраил люк и принялся возиться со своим лазером, которому место было на свалке.

В последующие недели я старался держаться подальше от него.

Он усердно работал над лазером, воруя всякие железки, которые ему удавалось найти на границе лагеря, хотя было очевидно, что экраны солнечных батарей, даже замедлив скорость падения «Дедала», не предохранили лазерную пушку от практически полного разрушения. Я понятия не имел о том, чего он хочет добиться, но надеялся, что если он эту железяку подлечит, то может быть, уберется к чертям – и не вернется.

В таком раскладе я оставался бы там же, где начинал: наедине с существами, которые не рисовали на скалах, не пели песен, не водили хороводы, не делали идолов. Представление об искусстве было им чуждо. Они реагировали на мои попытки общаться с ними на эстетическом уровне с безразличием детишек, вынужденных развлекать спятившую старую тетушку.

Для меня это было серьезным наказанием.

И вот в один прекрасный день он закончил. Он погрузил на сани лазер, какой-то самопальный приемник энергии, который он примотал к трубе, мой голопроектор, кожаную упряжь и какую-то подставку на треножнике. Потом он снова залез в шлюз, где проторчал около часа. Когда он вылез, то затеял беседу с Амосом, который явился словно по немому приказу. Когда он закончил свою беседу, то снова влез в упряжь и медленно потащил сани. Я было пошел за ним, чтобы понять, куда он нацелился, но Амос остановил меня. Он встал передо мной, вошел со мной в экстазис и посоветовал не тревожить святого человека и не трогать новые сети, которые он наладил в энергоблоке лагеря.

Все это, ясное дело, было выражено не вербально. Были просто смутные чувства и не слишком четкие образы. Намеки, впечатления, проблески интуиции. Но я понял послание. Я был один одинешенек на Острове Медитаций с молчаливого согласия дромидов. И так оно будет, если я не буду мешать святому страннику, пришедшему ниоткуда и накачавшему меня яростью по самые уши.

Так что я отвернулся от Ледоландии, скатертью дорожка всем странникам, и попытался найти какой-то смысл в тотальной бесполезности моей жизни здесь.

Но кем бы он ни был, я был уверен, что он не вернется. И я ненавидел его за то, что он заставил меня понять, что я до сих пор лишь попусту тратил время.

Вечером у меня был малоприятный разговор с бирюзового цвета фуксом. На следующий день я сбрил бороду и стал подумывать о том, чтобы удрать отсюда.

В последующие два года мой гость приходил и исчезал одиннадцать раз.

Где и как он жил там, во льдах, я так и не узнал. Каждый раз, когда он возвращался, он казался все более и более худым и измученным, но и более исступленным и вдохновленным. Словно там, во льдах, он обрел Бога. В течение первого года фуксы затеяли настоящее паломничество, идя по его следам. Они исчезали на несколько дней, потом возвращались и садились, устраивая толковище. Я спросил Амоса: что они делали во время своей хиджры, и он – мы общались в экстазисе – ответил:

– Ему ведь надо жить, разве нет?

На что я ответил:

– Наверное.

При том, что мне хотелось сказать: «Необязательно».

Однажды он вернулся, чтобы забрать термокостюм. За это время у нас побывал корабль с припасами, и мне прислали термокостюм последней модели. Так что я не возражал, когда он сграбастал мой старый костюм.

Еще один раз он появился на похоронах Амоса Мудрого. Похоже, он даже руководил всей церемонией. Я стоял в общем круге и не произнес ни слова, потому что никто меня об этом и не просил.

И еще один раз он появился, чтобы проверить схему подключений термоядерного реактора.

Но по прошествии двух лет он не появился ни разу.

Теперь дромиды стекались отовсюду. Они приходили из самого далекого далека, пересекая Остров Медитаций, переходя Наземный Мост и двигаясь вглубь Ледоландии. Они появлялись сотнями, а потом и тысячами, минуя меня и исчезая в области вечной зимы. Пока не наступил день, в который они подошли ко мне, и их вожак, Бен Древний, вступил со мной в беседу, сказав:

– Пойдем с нами к святому человеку.

Раньше, когда я пытался это сделать, они останавливали меня.

– Почему? Почему вы сейчас хотите, чтобы я шел? Раньше вы мне это запрещали!

Я чувствовал, как во мне закипает гнев, все мои мышцы напряглись, я сжал кулаки. Раньше вы, негодяи, сгорите в Арго, чем я пойду проведать этого говнюка! И тогда старый фукс сделал нечто, что меня поразило. За три года они не делали ничего необычного, разве что приносили мне еду по просьбе моего гостя. Но сейчас абориген протянул руку вправо, и один из самцов, крупный охотник с ярко-синей шерстью, передал ему свое копье. Бен Древний направил копье вниз и несколькими движениями нарисовал на засохшей грязи у моих ног две фигуры.

Это были фигуры людей, стоявших бок о бок и взявшихся за руки. У одного из них из головы шли какие-то лучи, а над фигурами дромид нарисовал круг, от которого тоже расходились лучи вовне.

Это был первый образчик сознательного искусства, когда-либо созданного медейскими аборигенами. И это произошло у меня на глазах. Сердце мое бешено колотилось. Я добился этого! Я все-таки внушил понятие об искусстве хоть одному из этих созданий!

– Я пойду с вами повидать его, – сказал я.

Может быть, мой срок в чистилище подходил к концу. Может быть, мне это зачтется как искупление вины.

Я проверил реактор, посылавший энергию в мой термокостюм, надел снегоступы и ледяные кошки, забросил за спину рюкзак с продовольствием, и побрел за дромидами.

Туда, куда мне запрещалось ходить, чтобы я не потревожил святого странника. Ну что ж, посмотрим, кто из нас двоих значит больше – безымянный бродяга, который приходил и уходил без единого слова благодарности, или Уильям Рональд Пог, человек, давший обитателям Медеи искусство! Впервые за много лет я чувствовал свою значимость. Я побрызгал фиксатором на рисунок, сделанный на засохшей грязи. Он может стать самым ценным экспонатом в музее искусства аборигенов имени Пога. Я хмыкнул, потешаясь над собственной глупостью, и побрел за небольшой группой фуксов вглубь Ледоландии.

Наступал переходный сезон, и ветры дули все ожесточеннее. Не настолько яростно, как ожидалось месяцем позже, но весьма и весьма неприятно.

Мы пересекли первый ледник, который был виден с Острова Медитаций, ледяной хребет, названный картографами Сера. Теперь мы ползли вверх по Безымянной Расщелине, фуксы двигались резво, вгрызаясь в лед когтями и копьями. На расщелину опускались зеленые тени. В одно мгновение мы еще были в зоне заката, а в следующее уже не могли различить ничего вокруг.

Целый час мы лежали, вжимаясь в лед, а истеричный ветер пытался оторвать нас от поверхности и сбросить вниз на зубья льда. Странные двойные тени плясали вокруг нас. И потом вдруг все залило красным светом, ветер стих, и мы достигли вершины гряды по другую сторону Сера.

Перед нами открывался длинный склон, развертывавшийся в равнину льда и луж подтаявшего снега, совсем непохожий на сухой лед, лежавший к западу от нас, на безжизненных просторах Дальней Стороны. Светлый день быстро сменялся темным.

По ту сторону равнины мы не могли ничего рассмотреть из-за огромной стены тумана, поднимавшегося над тундрой. Мне удалось увидеть через плотные клубы огромную сияющую поверхность Рио де Лус, гигантскую многокилометровую гору льда, служившую последним барьером между землями Терминатора и замерзшим небытием Дальней Стороны. Рио де Лус – Река Света.

Мы двинулись вниз по склону. Некоторые фуксы подгибали под себя две, четыре или шесть ног и просто скользили вниз. Я дважды падал, шлепаясь на задницу, пытался подняться и падал снова, пока не решил воспользоваться рюкзаком как тобогганом. К тому времени, когда мы пересекли, наконец, равнину, уже наступала Ночь, и туман не давал рассмотреть хоть что-то впереди. Мы решили стать лагерем до Рассвета, вырубили во мху тундры углубления для сна и зарылись по самые уши.

Северное сияние в небе играло красным, зеленым и багровым. Я закрыл глаза и, расслабившись в тепле моего термокостюма, настроился на то, чтобы уплыть на волне сна. Чего может «святой человек» хотеть от меня в этот раз? Мы прошли через завесу тумана, через Рио де Лус, искрившуюся под покровом серо-зеленых испарений. Я прикинул: мы удалились на более чем тридцатикилометровое расстояние от Острова Медитаций. Стало значительно холоднее, и кристаллы льда поблескивали как рубины и изумруды на синей шерсти фуксов. Аборигенов охватило какое-то непонятное предвкушение. Они шли гораздо быстрее, не обращая внимания на лютый ветер и озерца подтаявшего снега под ногами.

Фуксы подталкивали друг друга, стремясь добраться до Реки Света и до того, что приготовил мой бродяга, потребовавший моей помощи. Это был долгий путь, и все это время я видел только стену льда, возвышавшуюся на полторы тысячи футов над тундрой. Но когда туман начал постепенно рассеиваться, а мы все ближе подходили к основанию ледяной горы, мне пришлось отводить глаза, чтобы не видеть того, что ждало нас впереди: непрекращающееся сияние в глубине льда, величественная игра света, на которую страшно было смотреть.

Потом фуксы рванули вперед, и я остался один, шлепая по тундре по направлению к Рио де Лус.

Я вышел из тумана.

Я задирал голову выше и выше, глядя на то, что вздымалось надо мной, касалось гневного неба и протягивалось, как мне казалось, на сотни километров – но ведь это было невозможно.

Я услышал собственный стон.

Но я не мог отвести взгляд, хотя это зрелище буквально выжигало мне глаза.

Подсвеченные постоянно меняющимся занавесом неба Медеи разломы и потеки играли тысячью цветов, заливая лед все новыми и новыми узорами. С ними менялась и Рио де Лус. Этот человек провел три года, плавя, обтесывая и превращая километры живого льда – сколько их было, сказать невозможно – в произведение высокого искусства.

Багряно-красные лошади мчались вдоль долин, залитых серебряным светом.

Звезды рождались, дышали и умирали в единой кружевной спирали. Осколки янтарного света разбивались о граненую стену льда, расцвечивая ее через тысячи отверстий, пробуренных в гигантской фронтальной колонне. Сказочные башенки – слишком изящные, чтобы устоять на лютом ветру, поднимались из теней у основания колонны и метр за метром меняли цвет. Легионы радуг плясали, перескакивая с пика на пик, словно водопады драгоценных камней. Фигуры, формы и пространства между ними сливались, росли и исчезали, а взгляд уже притягивала все новая и новая игра света. В трещине стены он создал гемму, черную и зловещую, как призрак смерти. Но когда свет внезапно падал на нее, стекая в чашу под ней, гемма превращалась в золотую птицу, обещавшую море возможностей. Небо тоже было здесь. Всё оно, без конца и края. Черное и новое, едва родившееся, пойманное и заключенное в лед. Арго и далекие солнца, Фрикс и Гелла, Ясон и Тесей, и память о солнцах, некогда сиявших в черных пустотах, солнцах, от которых не осталось даже воспоминаний. Мне виделись давно прошедшие времена, когда я смотрел на озеро меняющихся красок, которое росло и пело. Сердце мое наполнилось чувствами, оставленными в далеком детстве. Языки голубого пламени скользили по волнистым стенам украшенного барельефами льда, чтобы исчезнуть в зеленом забвении. Я услышал собственный стон и отвернулся, глядя на гряду, прорезавшую туман и тундру – и я не видел ничего, ничего! Нет, не смотреть на то, что он сделал, было невозможно. У меня сдавило горло от страха, что я пропущу хоть единый момент этого невероятного зрелища, разворачивавшегося на ледяном занавесе. Я снова повернулся к стене, и на ней все было абсолютно новым, и я видел все как в первый раз, но и так же, как несколько минут назад… Минут ли? Как долго я стоял и, не отрываясь, смотрел в озеро снов?.. Сколько лет прошло?.. И выпадет ли мне счастье провести остаток моей жизни, просто стоя здесь и всем существом впитывая эту сумасшедшую, немыслимую красоту?.. Не знаю. Я не мог думать ни о чем, и сделал глубокий вдох лишь тогда, когда понял, что забыл о необходимости дышать.

Но тут меня потащили, и я закричал, не желая согласиться с тем, что меня лишат хоть единой секунды погружения в этот невероятный наркотик.

Но меня оттаскивали – и притащили к основанию Реки Света, и оказалось, что тащил меня Бен Древний. Он заставил меня сесть спиной к горе и лишь спустя долгое время – в течение которого я рыдал и пытался сделать вдох – я осознал, что едва не пропал, захваченный в плен чарами бесконечного сна. Но я не был благодарен фуксу. Моя душа рвалась назад, туда, где я мог бы стоять и вечно смотреть на буйство невероятной красоты.

Фукс вошел со мной в экстазис, и я почувствовал, что уже не погружен в тот немыслимый спектакль. Цвета гасли в гротах прямо на моих глазах. Фукс крепко держал меня в экстазисе до тех пор, пока я снова не стал Уильямом Погом. Уже не инструмент, на котором ледяная гора играла свою симфонию, а Пог, снова Пог.

А потом я поднял голову и увидел фуксов, сгрудившихся у тела их «святого». И они что-то чертили на льду своими когтями. И я понял, что не я, нет, не я познакомил их с миром прекрасного.

Он лежал на льду вниз лицом, одной рукой продолжая сжимать лазерную пушку. К ее голопроектору был присобачен компьютер. И вся система продолжала проецировать трехмерную скульптуру. Она почти вся была в красных линиях. Она почти исчезала и появлялась вновь, когда на проектор поступала энергия из базового лагеря. Красная – вся целиком – скульптура, лишь одна малая часть ее на самом верху, представлявшая висячий мост и нечто вроде минарета, была синего цвета.

Какое-то время я пялился на нее. Потом Бен сказал, что ради этого меня привели сюда. Святой человек умер до того, как успел закончить свою феерию снов и мечтаний. В мощном экстазисе фукс показал мне, где – в скульптуре – они впервые поняли, что такое красота, что такое искусство, и как они воссоединились с Предками в небесах. Потом Бен создал ясный и четкий образ: человека, летящего, чтобы слиться в единое целое с Арго. Эта была фигура, нацарапанная в грязи, из головы которой исходили лучи света.

В экстазисе фукса была мольба. Сделай это для нас. Сделай то, на что ему не хватило времени. Заверши его дело.

Я уставился на лазер, лежавший на льду, с незавершенной голограммой, на которой поблескивали красные и белые сполохи. Это была тяжелая, здоровенная штуковина, метра полтора длиной. И аппарат все еще был включен. Мой гость умер за работой.

Я смотрел, как они трудятся над своими первыми рисунками – все они, даже совсем молодые – и беззвучно плакал, оплакивая Пога, который дошел так далеко, насколько у него хватило сил, но лишь для того, чтобы понять, что дошел он недостаточно далеко.

И я ненавидел его за то, чего я не мог сделать. И я знал, что, закончив работу, он удалился бы в пустоту Дальней Стороны, чтобы умереть во тьме, завершив свое покаяние… и сделав даже больше того.

Они прекратили царапать лед, словно по сигналу Бена, который приказал им обратить внимание на меня. Сейчас они пялили на меня свои раскосые лисьи глаза, в которых читались и хитрость, и ожидание чуда. Я, не моргая, смотрел на них. Почему я? Какого черта вдруг я? И ради чего? Не ради меня самого, уж это точно. Мы долгое время сидели, то вместе, то порознь, пока Вселенная не зажгла свои огни, отдавая дань уважения фантазии снов и мечты.

Тело грешника, искупившего свой грех, лежало у моих ног.

Время от времени я брался за упряжь, которая позволяла удерживать лазер для работы с ледяной стеной. Наплечные ремни были в крови.

Через какое-то время я встал и поднял аппарат. Он был гораздо тяжелее, чем я думал.

Теперь любопытные слетаются отовсюду, чтобы увидеть это. Теперь это называется Гобеленом Оддама, а не Рио де Лус. Теперь все говорят о магии. Когда-то в далеком прошлом Оддам стал причиной гибели тысяч живых существ на другой планете, однако, как утверждают, он сделал это ненамеренно. Но то, что он подарил обитателям Медеи, было сознательным актом. Поэтому справедливо, что все знают имя Вирджила Оддама, и знают то, что он создал на Восточном Полюсе.

Но стоило бы знать и меня. Я был там! И я тоже проделал кое-какую работу.

Меня зовут Уильям Рональд Пог, и я кое-что значу. Я стар, но я сыграл свою роль. Вам следует знать наши имена.

Посвящается гению Саботини Родиа,

создателя Башен Уоттс