Проснувшись как-то раз после беспокойной, полной тревожных сновидений ночи, Моби Дик обнаружил, что превратился в чудовищного Ахава.

Выбравшись по трещинкам и прорехам из кокона влажных простыней, он прохромал на кухню и налил воды в чайник. В уголках обоих глаз скопилась сукровица. Он сунул голову под кран; ледяная вода стекала по его щекам.

Весь пол гостиной был усеян пустыми пузырьками. Сотней и еще неполной дюжиной пустых пузырьков из-под робитусина и ромилара-ЦФ. Он пробился к входной двери и чуть приоткрыл ее. Дневной свет наотмашь хлестнул по глазам.

– Господи, – простонал он и, зажмурившись, подобрал с крыльца сложенную газету.

Вернувшись в полумрак, он развернул ее. Заголовок первой полосы гласил:

БОЛИВИЙСКИЙ ПОСОЛ ОБНАРУЖЕН МЕРТВЫМ. Из статьи следовало, что сильно разложившееся тело посла нашли в заброшенной фуре-холодильнике в Сейкаке, штат Нью-Джерси.

Засвистел, закипая, чайник.

Голышом он направился в направлении кухни, но задержался у аквариума. Чертова рыба оказалась все еще жива и как ни в чем не бывало пускала пузыри, лопавшиеся на покрытой грязной пеной поверхности воды. Он включил подсветку и сквозь чащу водорослей вгляделся в толщу. Рыбина категорически не желала подыхать. Она поубивала всех до единой других рыб в аквариуме: и тех, что были красивее, и тех, кто дружелюбнее, и тех, кто бойчее, и даже тех, кто был крупнее и опаснее. Убила всех, одну за одной, и выгрызла им глаза. Теперь она плавала в одиночестве – властелин никому не нужного царства.

Он даже сам пытался убить эту рыбину – ну, не то, чтобы прямо так взять и убить; скорее, уморить голодом. Но эта бледная, розовая как червяк тварь ухитрилась выжить в темной, мутной от грязи воде.

И, похоже, чувствовала себя замечательно. Он испытывал к рыбе такую ненависть, какой от себя даже не ожидал.

Он насыпал в аквариум корма из пластикового контейнера, предварительно раскрошив его пальцами – в точности как советовали специалисты – и посмотрел, как плавают на поверхности воды гранулы рыбьего мяса, икры, молока, креветок, мушиных яиц, овсяной муки и яичного желтка, пока из глубины не вынырнула отвратительная рыбья морда, всосавшая все это. Чертыхаясь, он отвернулся. Он ненавидел эту чертову рыбу. Она не сдохнет. Как и он сам.

На кухне, стоя над кипящим чайником, он в первый раз осознал подлинный статус своей ситуации. При том, что он, скорее всего, далек еще от зловещей границы безумия, ее отвратительный запах уже ощущался в воздухе, прилетая откуда-то из-за горизонта, так что подобно дикому зверю, закатывающему глаза на аромат падали и кормушки, в которой она лежит, он с каждым днем сползал все ближе к этой границе. Хватало даже запаха.

Он отнес на кухонный стол чайник, чашку, два заварных пакетика, и сел. На маленьком пластмассовом пюпитре, предназначенном вообще-то для кулинарных книг, еще с вечера лежал недочитанный перевод свода законов майя. Он налил в чашку кипятку, опустил туда оба пакетика и сделал попытку сосредоточиться. Ссылки на Ицамну, главное божество пантеона майя, и на медицину, основную сферу его интересов, доходили до сознания с трудом. В это утро – чертовски отвратительное утро – гораздо более адекватным божеством представлялась Икстаб, покровительница самоубийц. Он пытался читать, но видел только наборы букв или отдельные слова, которые отказывались складываться в мысли. В них не было музыки. Он отхлебывал чай и понял вдруг, что думает о холодном диске полной луны. Он оглянулся через плечо на часы. Семь сорок пять.

Он убрал со стола и, захватив с собой недопитый чай, вернулся в спальню. Воспоминание о теле, лежавшем в полном мучения сне, прочно отпечаталось на простыне. К наручникам, которые он прикрутил к металлическим накладкам в изголовьи, прилипли клочки окровавленных волос. Он потер запястья в тех местах, где веревки протерли их до крови, пролив при этом чай на левую руку. Интересно, подумал он, не входил ли боливийский посол в состав того заказа, которым он занимался месяц назад.

Его часы лежали на тумбочке. Он посмотрел на циферблат. Семь сорок шесть. До назначенной встречи с консультантом осталось чуть меньше часа с четвертью. Он прошел в ванную, встал под душ и открутил кран, чтобы иглы ледяной воды смыли, наконец, корку усталости. Не выключая воды, он потянулся к аптечке за шампунем. К зеркалу была прилеплена полоска бактерицидного пластыря с напечатанными на ней строчками:

ТВОЙ ПУТЬ ТЕРНИСТ И ОДИНОК,

НО ТЫ НЕ ВИНОВАТ, СЫНОК

И Лоуренс Толбот открыл шкафчик, достал из него пластиковый флакон шампуня с ароматом лесных трав, и, смирившись с ситуацией, повернулся и подставил свою истерзанную плоть беспощадным струям ледяного как сама Арктика душа.

Дверь с номером 1544 аэропорта Тишмен, как оказалось, вела в мужской туалет. Он прислонился к стене напротив двери с большой буквой «М» и достал из внутреннего кармана куртки конверт. Дорогая, плотная бумага потрескивала, когда он приподнял клапан и вынул из конверта единственный листок бумаги. Нет, все верно: и дом, и этаж, и номер помещения. Тем не менее номер этот определенно принадлежал мужскому туалету. Толбот повернулся, было, чтобы уходить. Если кто-то пошутил, то шутка вышла жестокая. Он не видел в ней ничего смешного; по крайней мере, при его нынешних обстоятельствах.

Он сделал шаг в направлении лифта.

Дверь мужского туалета дрогнула, помутнела как запотевшее ветровое стекло и преобразилась. Точнее, преобразилась табличка на ней. Теперь она гласила: «БЮРО ИНФОРМАЦИИ».

Дверь с номером 1544 принадлежала фирме-консультанту – той самой, что прислала приглашение на дорогой бумаге в ответ на письмо Толбота, который нашел ее по уклончиво, но соблазнительно сформулированному обьявлению в «Форбс».

Он открыл дверь и вошел. Сидевшая за тиковым столом секретарша улыбнулась ему. Он даже не знал, на что смотреть: на ямочки на ее щеках или на ее ноги – чертовски красивые, стройные ноги, закинутые одна на другую между тумбами стола.

– Мистер Толбот?

– Лоуренс Толбот, – кивнул он.

Она снова улыбнулась.

– Мистер Деметр готов принять вас, сэр. Не хотите ли чего-нибудь выпить? Кофе? Воды?

Толбот непроизвольно коснулся рукой кармана, в котором лежал конверт.

– Нет, спасибо.

Она встала и пошла к двери в противоположной стене.

– Что вы делаете, пока кто-то пытается протереть ваш стол? – спросил Толбот. У него и в мыслях не было острить. Напротив, он испытывал только раздражение. Она повернулась и уставилась на него. Однако она ничего не сказала, просто молчала.

– Мистер Деметр ждет вас здесь, сэр, – она открыла дверь и шагнула в сторону, пропуская его. Толбот прошел мимо нее; от секретарши пахло мимозой.

Интерьер кабинета смахивал, скорее, на читальню элитного мужского клуба. Дорогой. Тихий. Темное, массивное дерево. За низким потолком из акустических панелей по направляющим, наверное, можно было бы пробраться ползком – но на деле там наверняка не было ничего кроме электропроводки и вентиляции. В мягком ковре оранжевых и землистых оттенков ноги утопали по щиколотку. За огромным, во всю стену окном виднелся не город, но панорамный вид на залив Ханаума-бей острова Оаху. Волны чистейшей лазури извивались беспокойными змеями, вздымались подобно кобрам, вспенивались белыми барашками и, наконец, рассерженным табуном обрушивались на золотой песок пляжа. Не окно, разумеется – помещение вообще не выходило на улицу. Фотография. Яркая, четкая фотография, не проекция и не голограмма. Просто стена вела в другое пространство. Толбот абсолютно не разбирался в экзотической растительности, но почему-то не сомневался в том, что высокие, с острыми как кинжалы листьями деревья, что росли сразу за пляжем, ничем не отличаются от тех, что он видел в книгах про Землю каменноугольного периода – еще до завоевания суши пресмыкающимися. То, что он видел, принадлежало давним, очень давним временам.

– Мистер Толбот? Очень мило с вашей стороны навестить нас. Джон Деметр, – хозяин кабинета поднялся из кресла с высокой спинкой и протянул руку. Толбот пожал ее. Хватка у того была крепкая, уверенная. – Прошу вас, садитесь, – продолжал Деметр. – Кофе, воды?

Толбот покачал головой. Деметр кивнул секретарше, и та вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Толбот выбрал кресло напротив хозяйского и постоял, внимательно разглядывая Деметра. Чуть старше сорока лет, с пышной гривой начинавших седеть волос, падавших ему на лоб непослушными, явно не знавшими расчески волнами. Ясные голубые глаза, черты лица правильные, широкий, искренний рот. Хорошо выбрит. Темно-коричневый деловой костюм пошит вручную, по мерке. Деметр непринужденно сел и закинул ногу на ногу, открыв взгляду длинный, выше лодыжки черный носок. Довершали картину безукоризненно начищенные ботинки.

– Интересная дверь у вас на входе, – заметил Толбот.

– Мы будем обсуждать мою дверь? – спросил Деметр.

– Нет, если вам этого не хочется. Я здесь не за этим.

– Мне этого не хочется. Поэтому давайте-ка обсудим вашу проблему.

– Ваше объявление. Оно меня заинтриговало.

Деметр понимающе улыбнулся.

– Четверо копирайтеров весьма ответственно подошли к выбору нужных слов.

– Верный подход к бизнесу.

– К очень верной отрасли бизнеса.

– Намек на богатую клиентуру. Весьма сдержанный. Консервативный портфолио, почти никакого шика, ровное восхождение. Мудрые старые филины.

Деметр сцепил пальцы перед собой и кивнул – ни дать, ни взять добрый, всепонимающий дядюшка.

– Точный выстрел, мистер Толбот. Мудрые старые филины.

– Мне нужна кое-какая информация. Весьма специфическая, надежная информация. Насколько конфиденциальны ваши услуги, мистер Деметр?

Добродушный дядюшка, мудрый старый филин, уверенный бизнесмен прекрасно понял все подчеркнутые интервалы. Несколько раз кивнул, потом улыбнулся.

– На вас ведь произвела впечатление моя дверь, не так ли? Вы абсолютно правы, мистер Толбот.

– Я бы сказал, это явное преуменьшение.

– Будем надеяться, она отвечает на вопросы наших клиентов в большей степени, чем кажется на первый взгляд.

Толбот, наконец, сел.

– Полагаю, такой ответ меня устраивает.

– Отлично. В таком случае, почему бы нам не перейти к конкретному разговору? Вы, мистер Толбот, испытываете определенные сложности со смертью. Я достаточно точно обрисовал проблему?

– В очень, мистер Деметр, мягких выражениях.

– Чем богаты.

– Да. Вы уловили суть.

– Однако вас беспокоят проблемы, причем не совсем обычного характера.

– Горячо.

Деметр встал и прошелся по кабинету. Потрогал астролябию на полке, хрустальный графин на столике, подшивку лондонской «Таймс» с деревянным корешком.

– Мы всего лишь специалисты по информации, мистер Толбот. Мы можем узнать для вас то, что вам необходимо, но претворять это в жизнь вам придется самому.

– При наличии инструкций я как-нибудь справлюсь.

– Вы кое о чем умолчали.

– Немного.

– Консервативный портфолио, почти никакого шика, ровное восхождение?

– В яблочко, мистер Деметр.

Деметр вернулся к столу и сел.

– Что ж, в таком случае отлично. Если вы не пожалеете драгоценного времени и точно, очень точно напишете, что именно вам нужно – общее представление об этом я составил по вашему письму, но для контракта мне необходима абсолютная точность – полагаю, мне удастся предоставить вам информацию в достаточном для решения вашей проблемы объеме.

– И во сколько это мне обойдется?

– Давайте сначала точно определим, чего вы хотите, ладно?

Толбот кивнул. Деметр протянул руку и нажал кнопку рядом с пепельницей. Дверь отворилась.

– Сьюзен, будьте добры, проводите мистера Толбота в святилище и обеспечьте его письменными материалами.

Она улыбнулась и кивнула Толботу, приглашая следовать за собой.

– Да, и принесите мистеру Толботу чего-нибудь, если он захочет… ну, скажем, кофе? Или сока?

Это предложение Толбот оставил без ответа.

– Знаете, мне требуется некоторое время, чтобы подобрать точные слова. Наверное, придется потрудиться ответственно – примерно, как вашим копирайтерам. Быстро не получится. Давайте, я подумаю дома и принесу завтра?

Вид у Деметра сделался озабоченный.

– Не уверен, что это самая удачная идея. Мы специально арендуем это спокойное место для того, чтобы клиент мог думать здесь без помех.

– То есть, вы хотите, чтобы я остался и сделал это прямо сейчас?

– Точное попадание, мистер Толбот.

– И если я приду завтра, здесь будет туалет?

– В яблочко.

– Тогда пойдемте, Сьюзен. И принесите мне стакан апельсинового сока, если у вас есть.

Следом за ней он прошел по коридору, который вел из дальнего конца приемной. Прежде он его не замечал. Она остановилась у двери и открыла ее. В маленькой комнате стояли секретер и удобное рабочее кресло. Негромко играла музыка.

– Апельсиновый сок я вам сейчас принесу, – сказала секретарша.

Он вошел и сел. И долго думал, прежде чем написать на листе бумаги семь слов.

Прошло два месяца. За это время к нему неоднократно приезжали немногословные курьеры с черновыми вариантами контракта, требовавшими вычитки и встречных предложений, возвращавшихся с новыми, исправленными вариантами. Наконец, курьер вернулся с окончательным, подписанным Деметром контрактом и ждал, пока он прочитает и скрепит своей подписью два экземпляра. Так вот, по прошествии двух месяцев самый последний немногословный курьер привез ему географическую карту. В тот же день он организовал последний платеж из оговоренного контрактом счета; при этом он старался не задумываться о том, зачем «Бюро информации» пятнадцать железнодорожных вагонов маиса, выращенного по традиционным технологиям племени Зуни.

Спустя еще два дня маленькая заметка на одном из внутренних разворотов «Нью-Йорк Таймс» сообщила о том, что пятнадцать вагонов сельскохозяйственной продукции загадочным образом исчезли где-то в районе Альбукерка. Начато официальное расследование.

Карта была очень точной, детальной и производила впечатление правдоподобной.

Несколько дней он посвятил изучению «Анатомии» Грея, и только убедившись в том, что Деметр и его фирма оправдывают головокружительно-высокие расценки, снял телефонную трубку. Оператор международной связи набрала названный им номер, и он принялся ждать соединения, слушая треск помех в трубке. Он настоял на том, чтобы будапештский оператор выждал двадцать гудков – вдвое больше, чем обычно отводилось звонившему. На двадцать первом гудке трубку сняли. Странное дело, помехи в трубке разом исчезли, и он слышал шолос Виктора так ясно, словно тот находился в этой же комнате.

– Алё? Ну, привет, – по обыкновению угрюмо, недовольно.

– Виктор? Ларри Толбот.

– Ты откуда?

– Из Штатов. Ты как?

– Занят. Чего надо?

– Есть один проект. Мне нужны твоя помощь и твоя лаборатория.

– Забудь. Я как раз на важнейшей, финальной стадии разработки и не могу отвлекаться.

Судя по голосу, он готов был повесить трубку, поэтому Толбот поспешил продолжить разговор.

– Сколько времени у тебя еще уйдет?

– На что?

– На то, чтобы освободиться?

– Не меньше шести месяцев, но это в идеале. А если возникнут осложнения – и восемь, и даже десять. Говорю же: забудь, Ларри. Мои услуги недоступны.

– Давай хотя бы поговорим.

– Нет.

– Мне кажется, Виктор, или за тобой числится небольшой должок?

– Ты что, решил вдруг вспомнить про долги? Спустя столько лет?

– С годами долги только созревают.

Последовала долгая пауза, на протяжении которой Виктору начало казаться, что их разговор слушает кто-то еще. Наконец, когда он уже, было, решил, что собеседник отключился, линия ожила.

– Ладно, Ларри. Так и быть, поговорим. Только это тебе придется прилететь: я слишком занят, чтобы скакать по аэропортам.

– Отлично. Свободное время у меня как раз есть, – он помолчал. – Ничего кроме свободного времени.

– После полнолуния, Ларри, – осторожно, не называя даты, произнес Виктор.

– Разумеется. Встретимся на том же месте, где встречались в прошлый раз, в тот же час, тринадцатого числа. Запомнишь?

– Запомню. Идет.

– Спасибо, Виктор. Буду очень тебе признателен.

Ответа не последовало. Толбот смягчил тон:

– Как твой отец?

– До свидания, Ларри, – в трубке послушались гудки.

Они встретились тринадцатого числа того же месяца в безлунную полночь, на плавучем складе покойников, стоявшем на якоре между Будой и Пештом. Ночь выдалась самая что ни на есть подходящая: со стороны Белграда на город наплывали промозглые полотнища тумана.

Они обменялись рукопожатием в тени штабеля дешевых деревянных гробов, поколебались несколько секунд и все же обнялись как братья. Толбот улыбался – довольно натянуто, но в свете переносного фонаря и ходовых огней баржи этого было все равно не разглядеть.

– Ладно, скажем так, мне не надо ждать, пока откинется и второй тапок.

Виктор ухмыльнулся и зловеще процитировал:

Даже тот, кто чист как агнец

С незапятнанной душой

Обернется волком серым

Ночью, под луной.

Толбот поморщился.

– Ну, и прочие песни с альбома.

– Так ты все еще молишься перед сном?

– Перестал, как только понял, что вся эта хрень никому не слышна.

– Ладно. Мы ведь не хотим свалиться с воспалением легких, обсуждая глупые стишки?

Усталые морщины на лице Толбота сложились в угрюмую ухмылку.

– Мне, Виктор, нужна твоя помощь.

– Я весь внимание, Ларри. До тех пор, пока это не выльется во что-то сомнительное.

Толбот обдумал это предостережение.

– Три месяца назад я обратился по объявлению, напечатанному в «Форбс». От «Бюро Информации». Очень грамотно составленному, короткому, размещенному в исключительно правильном месте. Рассчитанному только на тех, кто в теме. Не буду утомлять тебя подробностями, но дальше все было так: я написал им, обрисовав свою проблему настолько, чтобы это не делало меня уязвимым. Намекнул на достойную оплату. У меня появилась надежда. Короче, я в них поверил. Они ответили на мое письмо, предложили встретиться. Я понимал, что это, возможно, всего лишь очередная пустышка. Видит бог, я уже столько раз обманывался…

Виктор закурил «Собрани Блэк энд Голд» и выпустил клуб дыма, почти сразу же растворившийся в тумане.

– Но ты все же пошел.

– Пошел. Они занятно обставили себя. Изощренная система безопасности. У меня сложилось сильное впечатление, будто они явились из… Ну, даже не знаю, откуда. И из какого времени.

Интерес в глазах у Виктора разом разгорелся на несколько киловатт ярче.

– Из какого времени, говоришь? Путешественники во времени?

– Не знаю. Честно.

– Знаешь, я ждал чего-нибудь в этом роде. Это неизбежно. И они не могли рано или поздно не дать о себе знать.

Он помолчал, раздумывая. Толбот бесцеремонно вернул его обратно на землю.

– Я не знаю, Виктор. Право же, не знаю. В данный момент меня волнует совсем другое.

– А. Да. Извини, Ларри. Продолжай. Так, говоришь, ты пообщался с ними…

– С мужчиной по фамилии Деметр. Мне кажется, это тоже намекает на что-то. В смысле, фамилия. Тогда я не подумал об этом. Деметр… был, кажется, в Кливленде флорист с такой фамилией. Но когда я потом полез в энциклопедию, нашлась еще древнегреческая богиня. Деметра, богиня земли. Никакой связи. По крайней мере, мне так кажется. Мы с ним поговорили. Он понял суть моей проблемы и сказал, что готов взяться за ее решение. Но он хотел, чтобы я сформулировал ее как можно конкретнее для контракта – бог знает, для чего ему нужен был четко сформулированный контракт, но он на этом настаивал. Знаешь, Виктор, у него там было окно, и оно выходило в…

Виктор покрутил сигарету в пальцах и щелчком отправил ее в темную как кровь дунайскую воду.

– Ларри, ты несешь чушь.

Слова, готовые сорваться с языка Толбота, застряли на полпути. И правда…

– Я полагаюсь на тебя, Виктор. Боюсь, все это немного выбило меня из колеи.

– Ладно, успокойся. Позволь мне узнать остальное, а там посмотрим. Расслабься.

Толбот благодарно кивнул.

– Я написал для него суть моей просьбы. Это уложилось в семь слов, – он полез в карман пальто и достал сложенный в несколько раз листок бумаги. Виктор развернул его и прочел:

АБСОЛЮТНО ТОЧНЫЕ ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ КООРДИНАТЫ МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ МОЕЙ ДУШИ

Даже когда смысл этих двух строчек дошел до сознания Виктора, тот еще несколько секунд продолжал смотреть на них. Потом он вернул листок Толботу, и вид у него при этом сделался более проснувшийся.

– Ты ведь никогда не отступишься от своего, а, Ларри?

– А твой отец?

– Никогда, – лицо человека, которого Толбот называл Виктором, сделалось печальным. – И, – добавил он нехотя, – именно по причине того, что он не сдается, он и лежит, подключенный к аппарату жизнеобеспечения. Шестнадцатый год лежит, – он снова помолчал, а когда заговорил, голос его смягчился. – Видишь ли, Ларри, никогда не вредно знать, когда пора сдаться. Никогда не вредно. Иногда лучше просто оставить все идти своим чередом.

Толбот негромко хмыкнул.

– Хорошо тебе так говорить, дружище. Ты-то умрешь.

– Несправедливо это, Ларри.

– Так помоги мне, черт тебя возьми! Я приблизился к тому, чтобы отделаться от всего этого, ближе, чем был когда-либо! Теперь мне нужен ты. У тебя опыт.

– А ты не пробовал связаться с ребятами из 3М, или «Рэнд», или «Дженерал дайнэмикс»? Там есть очень толковые специалисты.

– Пошел ты.

– Ладно. Извини. Дай подумать немного.

Баржа резала тупым носом невидимую воду – беззвучная, окутанная туманом… Никакого Харона, никакого Стикса: просто одна из публичных услуг, свалка оборванных на полуслове предложений, невыполненных поручений, нереализованных мечтаний. За исключением этих двух разговаривающих мужчин, груз баржи оставил все чаяния и разочарования далеко позади.

– Мы могли бы, – негромко произнес Виктор, обращаясь, скорее, к себе самому, не к Толботу, – мы могли бы осуществить это с помощью микротелеметрии. Или с помощью технологий уменьшения до миниатюрных размеров, или уменьшения одного блока сервомеханизмов с датчиками и системой управления движением. Введя его в кровеносную систему капельницей. Устроить тебе «Русский сон» и подключить все это напрямую к твоей нервной системе, чтобы ты мог управлять им, как если бы… скажем так, сознательно контролировал смену точек зрения.

Толбот выжидающе смотрел на него.

– Нет, – мотнул головой Виктор. – Не прокатит. Забудь.

Он продолжал думать. Толбот полез в другой карман пальто и достал собственную пачку «Собрани». Потом закурил и принялся молча ждать. С Виктором всегда так. Ему надо было пробраться по лабиринту сложных аналитических размышлений.

– Или лучше биотехнологический вариант того же: специально созданный микроорганизм… внедренный… с телепатической связью… Нет. Слишком много уязвимых мест, да и конфликт эго возможен. Не стыкующиеся восприятия. Может, если попробовать рой искусственных организмов, внедренных во множество… – пауза. – Нет. Не выйдет.

Толбот затянулся сигаретой. Загадочный восточный дым клубился у него в легких.

– А что, если… Ну, так, для обсуждения… – произнес Виктор. – Допустим, какая-то доля самосознания существует в каждом отдельном сперматозоиде. Если допустить возможность такого, нам, вероятно, удалось бы сделать хотя бы один разумнее, и направить его… Забудь. Это все метафизический вздор. Черт, черт, черт! Все это надо обдумать хорошенько и не спеша. Ступай, Ларри, дай мне время. Я с тобой свяжусь.

Толбот стряхнул пепел о поручень и выдохнул последний клыб дыма.

– Ладно, Виктор. Я вижу, ты заинтересовался достаточно, чтобы взяться за это дело.

– Я же ученый, Ларри. А это значит, я на крючке. Я был бы идиотом, если бы не… И это имеет непосредственное отношение к тому… К тому, что мой отец…

– Я понимаю. Не буду тебе мешать. Я подожду.

Они помолчали еще немного; один думал о возможных путях решения проблем, второй – о самих этих проблемах. На прощание они обнялись.

Толбот улетел на следующее же утро и с месяц терпеливо ждал, понимая, что ему не помогут даже молитвы. Молитвы лишь мутят воду. И раздражают богов.

Когда телефон зазвонил, Толбот, уже поднимая трубку, знал, о чем пойдет разговор. Он знал это каждый раз, когда снимал трубку – вот уже больше двух месяцев.

– Мистер Толбот? «Вестерн юнион». Вам телеграмма из Млдавы, Чехословакия.

– Будьте добры, прочитайте.

– Она совсем короткая, сэр. В ней говорится: «Приезжай немедленно. Намечено испытание». И подпись: «Виктор».

Он выехал меньше, чем через час. «Лирджет» стоял наготове с момента его возвращения из Будапешта – с заправленными под горловину баками, с проложенным планом перелета. Чемодан ждал, собранный, у двери уже семьдесят два дня. Паспорт и визы – во внутреннем кармане пиджака. Он вышел, и по опустевшей квартире еще некоторое время гуляло эхо захлопнувшейся двери.

Перелет показался ему бесконечным, хотя он понимал, что все будет дольше обычного. Таможенники – трио усатых типов в мундирах – казалось, досматривают его с особым, садистским наслаждением, сполна пользуясь своим официальным положением – и это несмотря на все казенные разрешения (получить которые само по себе было шедевром подлога) и взятки. Да и прочие службы в аэропорту представлялись Толботу не просто медлительными, но напоминали ему Человека-Тянучку, который не способен двинуться с места, пока его не разогреют, а разогретым становился слишком мягким, чтобы вообще двигаться.

Как и можно было бы ожидать, по всем правилам дешевого готического романа на подъезде к месту назначения вдруг разразилась гроза. Черная как зияющее отверстие могилы, она вывалилась из-за горной гряды, мгновенно заполонила небосклон и обрушилась на дорогу, сразу же лишив их какой-либо видимости.

Водитель, неразговорчивый мужчина, произношение которого позволяло предположить в нем серба, вел огромный древний лимузин точно по осевой линии дороги с ловкостью наездника родео.

– Мистер Толбот?

– Да?

– Гроза усиливается. Повернуть назад?

– Нам далеко еще?

– Километров семь.

Фары высветили деревце на склоне у дороги, корни которого выворачивались из земли под порывом ветра. Водитель крутанул руль и нажал на газ. Машина рванула вперед; ветви хлестнули по крышке багажника со звуком когтей, царапающих грифельную доску. До Толбота дошло, что он затаил дыхание. Смерти он был неподвластен, но сознание этого не мешало бояться.

– Мне нужно попасть туда.

– Тогда едем дальше. Не беспокойтесь.

Толбот откинулся на спинку сидения. В зеркале заднего вида он видел ухмылку водителя-серба. Немного успокоившись, он выглянул в окно. Полосовавшие небо молнии выхватывали из черноты резкие, зловещие фрагменты пейзажа.

Наконец, они добрались до места назначения.

Лаборатория, нелепый модернистский куб, белела костью на фоне темных базальтовых откосов высоко над изрезанной колеями дорогой. Они уже несколько часов углублялись в сердце Карпат, и теперь горы нависали над ними со всех сторон – ни дать, ни взять хищники, выжидающие момента для нападения.

Последние полторы мили до лаборатории дались водителю с особым трудом: машина буквально прорывалась сквозь встречный поток воды, смешанной с грязью и сучьями.

Виктор ждал его. Без долгих приветствий он поручил чемодан Толбота заботам ассистента, а сам повел его в подземный зал, где хлопотало с приборами полдюжины техников, а с потолка, почти не видного за паутиной кабелей, свисала на тросиках массивная стеклянная пластина.

Воздух казался наэлектризованным ожиданием. Толбот ощущал это и по быстрым, осторожным взглядам, которые бросали на него техники, и по тому, как вел его за руку Виктор, и по вибрирующим словно лошади перед стартом заезда машинам причудливого вида, вокруг которых суетились мужчины и женщины. И еще поведение Виктора позволяло понять, что в лаборатории вот-вот родится нечто небывалое, совершенно замечательное. Что, возможно, после стольких жутких, лишенных света лет его ждет в этом облицованном белым кафелем помещении его ждет… покой? Виктору, однако, не терпелось поговорить.

– Последние приготовления, – объявил он, махнув рукой в сторону двух женщин в белых халатах, колдовавших над двумя одинаковыми машинами, стоявшими у противоположных стен по обе стороны от стеклянной плиты. Толботу машины напомнили большие лазерные проекторы не совсем обычного дизайна. Женщины медленно поводили их объективами вправо-влево; каждое такое движение сопровождалось негромким электрическим гудением. Виктор дал Толботу возможность осмотреть машины.

– Не лазеры, – поправил он Толбота. – Гразеры. Усилители гамма-излучения. Отнесись к ним с уважением: решение твоей проблемы по меньшей мере наполовину зависит от них.

Техники переглянулись друг с другом сквозь стеклянную пластину и удовлетворенно кивнули.

– Связь установлена, доктор, – окликнула Виктора та, что постарше, лет сорока пяти.

Виктор одобрительно махнул рукой и повернулся обратно к Толботу.

– Мы были бы готовы и раньше, когда бы не эти чертовы грозы. Они не прекращаются уже неделю. Все бы ничего, но одна молния угодила нам в главный трансформатор. В результате энергия поступала к нам по аварийной схеме, так что потребовалрсь некоторое время, чтобы выйти на необходимый уровень.

На галерее справа от Толбота отворилась дверь. Точнее, она отворялась медленно, словно была очень тяжелой, и открывающему ее механизму недоставало сил. На двери виднелась табличка с надписью крупными буквами, на французском языке:

ВХОД БЕЗ ИНДИВИДУАЛЬНОГО ДОЗИМЕТРА ЗАПРЕЩЕН

Дверь, наконец, распахнулась до конца, и Толбот увидел табличку на ее внутренней стороне:

ОСТОРОЖНО, ЗОНА РАДИОАКТИВНОСТИ

Под надписью виднелся значок радиоактивной опасности: круг, а в нем три желтых сектора на черном фоне. Толботу ни с того, ни с сего пришла на ум Святая Троица: Бог-отец, Бог-сын и Бог-Дух Святой.

А потом он увидел еще одну табличку, ниже:

ПРИ ОТКРЫВАНИИ ДВЕРИ НА СРОК БОЛЕЕ 3 °CЕКУНД НЕОБХОДИМО МЕДИЦИНСКОЕ ОБСЛЕДОВАНИЕ

Внимание Толбота поделилось между этой дверью и тем, что говорил Виктор.

– Похоже, эта гроза тебя беспокоит.

– Не то, чтобы беспокоила, – возразил Виктор. – Но требует осторожности. Я не вижу, чем она могла бы повлиять на эксперимент, если, конечно, не ударит в трансформатор еще раз, что маловероятно: мы приняли меры предосторожности. Мне не хотелось бы рисковать, если энергия вдруг вырубится в самый разгар залпа.

– Залпа?

– Сейчас объясню. Я просто обязан тебе объяснить, чтобы у твоего двойника было хоть какое-то представление, – Виктор улыбнулся, увидев замешательство Толбота. – Да ты не беспокойся…

Из двери вышла и остановилась у перил, явно ожидая, пока они закончат свой разговор, пожилая женщина в лабораторном халате.

Виктор поднял взгляд.

– Что, Надя?

Толбот посмотрел на нее и ощутил в животе сосущую пустоту.

– Вчера нам пришлось потратить много сил на то, чтобы установить причины горизонтальной нестабильности силового поля, – произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом. Таким обычно зачитывают показания приборов. – Срыв воспомогательного потока не позволил достичь эффективных показателей, – лет восемьдесят, не меньше. Серые глаза утонули в морщинистой коже цвета печеночного паштета. – Сегодня мы останавливали ускоритель исправить кое-что, – утомленная работой и жизнью, да и вообще необходимостью таскать тяжелое тело. – Лучевую пушку блока Ц48 вообще пришлось заменить вакуумной камерой: имела место утечка вакуума, – Толботу сделалось физически больно, очень больно. Воспоминания навалились на него лавиной, словно темная волна муравьев жадно набросилась на все, что было в его мозгу мягкого и уязвимого. – И мы потеряли два часа из-за того, что соленоид новой вакуумной камеры…

– Мама? – хриплым шепотом произнес Толбот.

Пожилая женщина вздрогнула, повернулась в его сторону, и глаза ее расширились.

– Виктор? – произнесла она; в голосе ее звучал неподдельный страх.

Толбот не делал попытки пошевелиться, но Виктор взял его за локоть, удерживая на месте.

– Спасибо, Надя. Спускайся в блок Б и следи за воспомогательными потоками. Давай, не задерживайся.

Прихрамывая, она прошла мимо них и скрылась в двери в дальней стене. Одна из женщин помоложе придержала для нее дверь. Толбот смотрел ей вслед; в глазах его стояли слезы.

– Боже мой, Виктор, это же…

– Нет, Ларри, это не так.

– Да так же! Бог свидетель, это была она! Но как, Виктор? Скажи, как?

Виктор развернул его лицом к себе и свободной рукой приподнял ему подбородок.

– Посмотри на меня, Ларри. Да, черт подери, посмотри же! Это не она. Ты ошибся.

В последний раз Лоуренс Толбот плакал, проснувшись под кустом гортензии в ботаническом саду рядом с музеем искусств Миннеаполиса, а рядом с ним лежало что-то неподвижное, окровавленное. Под ногти набились плоть, грязь и запекшаяся кровь. В тот раз он научился избавляться от оков в одном состоянии сознания. Но не в другом.

Теперь ему снова хотелось плакать. Не без причины.

– Постой-ка, – спохватился Виктор. – Ларри, постоишь здесь минутку? Я сейчас.

Толбот кивнул, отвернув лицо, и Виктор ушел. Пока Толбот ждал, пытаясь справиться с захлестывавшими его болезненными воспоминаниями, в дальнем конце зала снова приоткрылась дверь, и в нее просунул голову еще один техник в белом. Сквозь щель Толбот разглядел еще один зал, еще большего размера, а в нем какие-то массивные устройства. Титановые электроды. Конусы из нержавеющей стали. Ему показалось, что он узнает: ускоритель частиц Кукрофта-Уолтона.

Вернулся Виктор со стаканом молочно-белой жидкости, который протянул Толботу.

– Виктор… – окликнул техник от двери.

– Выпей это, – скомандовал Виктор Толботу, прежде чем повернуться к технику.

– Мы готовы к запуску.

Виктор махнул рукой.

– Дай мне еще десять минут, Карл, потом запускайте первую фазу, только дайте нам сигнал.

Техник кивнул и скрылся за дверью, которая тут же скользнула по направляющим и задраила проем, скрыв от глаз всю замысловатую машинерию.

– Это была часть мистической, магической составляющей того, что должно решить твою проблему, – сообщил физик с улыбкой гордого родителя.

– Что это я выпил?

– То, что тебя стабилизирует. Я не могу позволить, чтобы ты галлюцинировал в процессе.

– Я вовсе не галлюцинировал. Как ее зовут?

– Надя. Ты заблуждаешься: ты никогда ее не видел прежде. И вообще, я тебе хоть раз солгал? Если ты хочешь идти до конца, мне необходимо полное твое доверие.

– Я в порядке, – белая жидкость уже начала действовать. Раскрасневшееся лицо Толбота приобретало нормальный оттенок, руки перестали дрожать.

Виктор вдруг собрался: ученый, которому некогда отвлекаться на мелочи. Ему еще предстояло проинструктировать Толбота.

– Отлично. На какое-то мгновение мне показалось, что все наши приготовления… ладно, – он снова улыбнулся. – Скажем так: на мгновение мне показалось, что ко мне на вечеринку никто не придет.

Толбот невесело усмехнулся и вместе с Виктором подошел к батарее мониторов в углу зала.

– Ладно. Давай-ка кратко тебя просветим, – он по очереди включил все двенадцать экранов, каждый из которых показывал свой фрагмент массивных устройств.

На первом виднелся бесконечный подземный туннель со стенами и потолком цвета яичной скорлупы. Два последних месяца Толбот почти только и делал, что читал, поэтому сразу опознал в туннеле часть кольца гигантского ускорителя. Огромные электромагниты в бетонных нишах тускло отсвечивали в неярком освещении туннеля.

На втором мониторе виднелась другая часть туннеля. На третьем – выпрямительный блок предварительного ускорителя Кокрофта-Уолтона. Монитор номер четыре показывал вид ускорителя, номер пять – интерьер обменника. С шестого по девятый демонстрировали три помещения с эксперименталтными мишенями для мезонных, нейтринных и протонных бомбардировок.

Три оставшихся монитора показывали приборные залы подземного лабораторного комплекса, причем последний – главный зал, где Толбот стоял, глядя на двенадцать мониторов, на последнем из которых виднелся Толбот, смотревший на двенадцать мониторов…

Виктор выключил экраны.

– Ну, и что ты увидел?

Все, о чем мог думать Толбот – это о пожилой женщине по имени Надя. Но этого не могло быть…

– Ларри! Что ты увидел?

– То, что я успел увидеть, – произнес Толбот, – больше всего похоже на ускоритель частиц. На вид не меньше, чем ускоритель ЦЕРНа в Женеве.

Это произвело на Виктора впечатление.

– Ты успел кое-чего поначитаться.

– Пришлось.

– Ну, ну. Посмотрим, удастся ли мне произвести впечатление на тебя. Ускоритель ЦЕРНа достигает энергии в тридцать три миллиарда ватт. Кольцо под этим залом – до пятнадцати гигаватт.

– «Гига-» – это триллион?

– Нет, ты и впрямь поначитался! Пятнадцать триллионов ватт. Я ведь ничего от тебя не утаиваю, не так ли, Ларри?

– Кроме одного.

Виктор вопросительно посмотрел на него.

– Ты можешь сделать это?

– Да. Метеорологи говорят, разгар грозы почти миновал. У нас в распоряжении больше часа – более, чем достаточно для осуществления наиболее опасной части эксперимента.

– Но ты это сможешь сделать?

– Да, Ларри. И совершенно не обязательно заставлять меня повторить это дважды.

В голосе его не прозвучало ни тени сомнения, никаких оборотов вроде «да, но…», какими он частенько грешил раньше. Значит, Виктор все-таки нашел путь.

– Извини, Виктор. Нервничаю. Но если все готово, к чему все эти инструктажи?

Виктор ехидно ухмыльнулся и откашлялся как перед лекцией.

– Как твой персональный чародей, я намерен предпринять рискованную и необъяснимую с технической точки зрения прогулку в верхние слои атмосферы. С целью консультаций, споров и просто трепа с коллегами-чародеями.

Толбот поднял руки вверх.

– Довольно.

– Что ж, ладно. Но все же послушай. Поверь мне, я бы ни за что не стал бы делать этого без нужды; в конце концов, кому, как не мне знать, насколько скучное занятие – выслушивать мои лекции. Но твоему крошке-двойнику необходимо обладать той же информацией, которой обладаешь ты. Так что вот оно: скучное, но необходимое объяснение.

Западноевропейский ЦЕРН – Conseil européen pour la Recherche nucléaire – выбрал для размещения своей Большой Машины Женеву. На эту престижную роль претендовала и Голландия, но проиграла в силу всеобщего убеждения в том, что еда в этих низменных краях так себе. Мелкий фактор, однако он оказался решающим.

Восточноевропейскому ЦЕЕРНу – Conseil de l’Europe de l’Est pour la Recherche Nuclеaire – пришлось выбрать местом размещения своего ускорителя сердце Карпат (отринув такие на первый взгляд более соблазнительные места как румынский Клюй, венгерский Будапешт или польский Гданьск) – только потому, что это место выбрал приятель Толбота, Виктор. У ЦЕРНа имелись Даль, и Вайдероу, и Говард, и Адамс, и Райх. У ЦЕЕРНа был Виктор. По весу это примерно равнялось всем вышепоименованным, вместе взятым. В общем, он мог диктовать условия.

Поэтому лабораторию с огромным трудом построили в соответствии с его требованиями, и по сравнению с ее ускорителем женевский казался детской игрушкой. Игрушкой смотрелся и ускоритель лаборатории Ферми в Иллинойсе. В общем, из всех синхрофазотронов в мире этот мог считаться самым большим. И самым совершенным.

Лишь семьдесят процентов от всех экспериментов в этой подземной лаборатории осуществлялось на средства ЦЕЕРНа. И уж наверняка все сто процентов работавшего в ней персонала были душой и телом преданы не ЦЕЕРНу, не Восточному Блоку, не каким-либо философиям или догмам, но лично Виктору. Человеку. Как следствие, тридцать процентов экспериментов на ускорителе диаметром шестнадцать миль задумывались и проводились лично Виктором. Если в ЦЕЕРНе и знали об этом (а узнать об этом было бы для них делом затруднительным), они, во всяком случае, молчали. Семьдесят процентов трудов гения лучше, чем ни одного.

Знай Толбот прежде, что работа Виктора касается природы элементарных частиц, он бы ни за что не тратил бы времени на всяких прсевдоученых и просто шарлатанов, годами занимавшихся его проблемой, обещавших ему все и не получивших в результате ничего кроме пыли. Впрочем, до того момента, когда «Бюро информации» подсказало ему, в каком направлении двигаться – в совершенно неожиданном направлении, смешивавшем тени с материей, фантазии с реальностью – у него и повода не возникало использовать экзотические способности Виктора.

В общем, пока ЦЕЕРН утешал себя тем, что их гений помогает им опередить женевских коллег, Виктор посвящал своего самого старого друга в то, каким именно образом он намерен одарить его смертным покоем, каким именно образом Лоуренс Толбот обретет, наконец, свою душу, и как он войдет, наконец, в свое собственное тело.

– Решение твоей проблемы зависит от двух аспектов. Во-первых, мы создадим идеальную имитацию тебя, симулякра размером в сто тысяч раз меньше тебя, то есть, оригинала. Во-вторых, нам необходимо будет оживить его, превратить бесплотный образ в нечто материальное, вещественное. Миниатюрного тебя, обладающего всеми твоими познаниями, всей твоей памятью.

Толбот ощущал себя совсем размякшим. Молочно-белая жидкость смыла всю грязную пену с его памяти. Он улыбнулся.

– Рад, что проблема оказалась не слишком сложной.

Вид у Виктора сделался скорбный.

– В следующий раз изобрету паровую машину. Серьезнее, Ларри.

– Это все коктейль из вод Леты, которым ты меня напоил.

Виктор недовольно сжал губы, и Толбот сообразил, что ему лучше держать себя в руках.

– Прости. Продолжай, пожалуйста.

Виктор помолчал еще пару секунд, убеждаясь в том, что чувство вины у Толбота гарантирует серьезность восприятия.

– Первое мы решаем с помощью разработанных нами гразеров. Мы создадим голограмму тебя, используя волны, сгенерированные не электронами, а частицами ядра… в общем, волнами в миллион раз короче, эффективность которых выше, чем у лазера, – он подошел к стеклянной пластине, подвешенной в центре лаборатории. – Иди сюда.

Толбот подошел к нему.

– Это для голограммы? – удивился он. – Это же просто фотографическая пластина, правда?

– Не туда смотришь, – покачал головой Виктор. – Сюда! – он ткнул пальцем в точку посередине пластины, и Толбот придвинулся поближе посмотреть. Поначалу он не увидел ничего, потом разглядел какую-то едва заметную рябь, а почти прижавшись к этой точке носом, разглядел какую-то фактуру, напоминающую поверхность дорогого шелкового платка. Он повернулся к Виктору.

– Микроголограмма, – пояснил Виктор. – Меньше обычного чипа. Вот здесь мы запечатлели твой дух, уменьшенный в миллион раз. Размером в клетку, даже мельче.

Толбот хихикнул.

– Ладно, пошли, – устало произнес Виктор. Тебе пришлось выпить больше нормы, это я виноват. Остальное по ходу представления. К моменту, когда все будет готово, ты придешь в себя… Надеюсь только, твоя копия не окажется косой.

Обнаженный, он стоял перед пластиной. Старшая из женщин-техников нацелила на него гразер, послышался негромкий звук, словно механизм зафиксировался в нужном положении, а потом Виктор кивнул.

– Хорошо, Ларри. Пока все.

Толбот уставился на него, ожидая чего-то еще.

– Все?

Техников его реакция, похоже, позабавила.

– Все, – подтвердил Виктор. Как-то очень быстро. Толбот даже не заметил, как излучение гразера запечатлело его образ.

– Что, правда, все? – повторил он. Виктор рассмеялся. Смех подхватили и остальные находившиеся в лаборатории. Техники цеплялись за свои приборы, по щекам Виктора катились слезы; все хохотали, пока не начали задыхаться, только Толбот стоял нагишом перед крошечной рябью на стекле, ощущая себя полным тормозом.

– Правда, все? – беспомощно повторил он еще раз..

Прошло никак не меньше минуты, прежде чем все вытерли слезы, и Виктор отвел его в сторону от стеклянной пластины.

– Все сделано, Ларри, можно двигаться дальше. Не замерз?

Толбот, и впрямь, покрылся гусиной кожей. Один из техников принес ему халат. А потом ему оставалось только стоять и смотреть. Центр всеобщего внимания явно сместился с него.

Теперь все смотрели на противоположный гразер и на пятнышко ряби на стеклянной пластине. Минута веселья – явно, разрядки нервного напряжения после завершения первого этапа – миновала, и лица лабораторного персонала снова посерьезнели. На голове Виктора красовались наушники с микрофоном для переговоров.

– Хорошо, Карл, – донесся до Толбота его голос. – Вводи полную мощность.

Почти сразу лаборатория заполнилась гулом генераторов. Гул становился громче и громче; у Толбота заболели зубы. Тональность звука повышалась, пока не перестала восприниматься человеческим ухом.

Виктор дал знак рукой младшей из женщин-техников у противоположного гразера. Она еще раз склонилась к окуляру оптической регулировки, потом что-то нажала. Толбот не видел никакого луча, только услышал такой же щелчок, как несколько минут назад, а потом что-то негромко загудело, и в воздухе, на том месте, где он только что стоял, возникла голограмма – он сам, обнаженный, в натуральную величину. Он вопросительно посмотрел на Виктора. Тот кивнул, и Толбот подошел к своей копии. Рука его свободно прошла сквозь изображение. Он вгляделся в карие глаза своего двойника, в пористый нос, он рассматривал его пристальнее, чем свое отражение в зеркале. Ощущение было – словно кто-то ходил по его могиле.

Виктор разговаривал с тремя техниками, а потом те подошли к голограмме – с приборами, явно способными оценить сложность и правильность фантомного образа. Толбот следил за их действиями с завороженным ужасом. Казалось, он вот-вот отправится в главное путешествие своей жизни, путешествие к самой заветной цели: к ее прекращению.

Один из техников помахал Виктору.

– Все чисто, – сообщил тот Толботу и повернулся к женщине-технику за дальним гразером. – Все хорошо, Яна, убери его оттуда.

Она нажала кнопку, зажужжал электропривод, и вся махина повернулась на обрезиненных колесах и отъехала в сторону. Объемное изображение Толбота, обнаженного и уязвимого, на глазах у Толбота-настоящего, даже немного огорченного таким оборотом, растаяло как утренний туман: техник выключила проектор.

– Хорошо, Карл, – говорил Виктор в микрофон. – Мы готовим пьедестал. Сделай разрешение поуже и жди моей команды, – он снова повернулся к Толботу. – А вот теперь, дружище, посмотрим на твою крошку.

Толботу показалось, будто его воскрешают.

Старшая женщина-техник выкатила в центр лаборатории пьедестал из нержавеющей стали высотой фута в четыре и устаночила его так, чтобы установленный на него крошечный полированный шпиндель касался нижней точки ряби на стеклянной пластине. Больше всего это напоминало сцену для дальнейшего действия, да так оно, наверное, и было на самом деле. Голограмма в натуральную величину служила, скорее, для проверки качества полученного образа. Теперь же настало время для сотворения живого существа, обнаженного Лоуренса Толбота размером в клетку, но обладающего всеми познаниями, всеми воспоминаниями Толбота настоящего.

– Готов, Карл? – спросил Виктор. Отчета Толбот не услышал, но увидел, как Виктор склонил голочу набок, прислушиваясь. – Ладно, – произнес он. – Врубайте луч!

Все произошло так быстро, что Толбот почти ничего не заметил.

Микроскопической толщины луч частиц, в миллион раз меньше размером, чем протон, меньше кварка, меньше даже мюона или пиона – Виктор назвал их микропионами – вырвался из отворившегося в стене проема, пронзил рябь голограммы, и тут же оборвался. Отверстие в стене закрылось.

Все вместе заняло миллионную долю секунды.

– Готово, – произнес Виктор.

– Я ничего не вижу, – пробормотал Толбот и сообразил, насколько глупо, должно быть, выглядит в глазах этих людей. Разумеется, он и не мог ничего увидеть. Он при всем желании не увидел бы ничего… невооруженным глазом. – Он… оно здесь?

– Ты здесь, – кивнул Виктор. Он махнул рукой одному из техников, стоявших у панели контрольных приборов в защитных кожухах, и тот подошел к ним, держа в руках отсвечивающий металлом цилиндр микроскопа. Он укрепил его на легком кронштейне над пьедесталом и отошел в сторону.

– Что ж, Ларри, – объявил Виктор. – Вот и вторая часть твоей проблемы решена. Посмотри сам.

Лоуренс Толбот подошел к микроскопу, настроил резкость и увидел себя самого, в голом виде уставившегося на себя самого. Он понял, что смотрит на себя, хотя все, что видел – это исполинский карий глаз, смотрящий сверху вниз с чего-то, похожего на висящий в небе стеклянный спутник.

Он помахал. Глаз моргнул.

Ну, начинается, подумал он.

Лоуренс Толбот стоял на краю огромного кратера, образованного пупком Лоуренса Толбота, и смотрел вниз, на складки плоти – остатки давным-давно атрофировавшейся пуповины. Выпуклости и впадины уходили вниз и терялись в непроглядном мраке. Он собирался с духом для спуска, вдыхая запахи собственного тела.

В первую очередь пахло потом. Затем следовали запахи, доносившиеся из глубины, из внутренностей. Запах пенницилина – так пахнет фольга, если ее прикусить нечищенными, больными зубами. Запах аспирина, напоминающий запах мела, щекотал нос, напоминая о школе: словно встряхнули тряпку для вытирания грифельной доски. Запахи несвежей пищи – словно из мусорного ведра. Ну, и так далее, целая симфония запахов, окрашенных в темные тона.

Он сел на скругленную кромку пупка и заставил себя соскользнуть вниз.

Он проехался немного на пятой точке, перевалил через выступ, сорвался с него, пролетел некоторое расстояние по воздуху и вновь заскользил вниз, в темноту. Свободное падение продолжалось совсем недолго; по большей части он ощущал под собой мягкую, слегка эластичную поверхность в месте, где пуповина была перевязана. Чернота внизу неожиданно сменилась ослепительным светом, залившим в е пространство пупка. Прикрыв глаза рукой, Толбот запрокинул голову и посмотрел вверх, в небо. Там ярче сотни сверхновых сияло солнце – это Виктор, помогая ему, придвинул хирургическую лампу. Что ж, какая-никакая, а помощь.

Что-то темное, плохо различимое двигалось за источником света, и Толбот напряг сознание, пытаясь понять, что это: почему-то это представлялось ему очень важным. И в мгновение перед тем, как зажмуриться от этого нестерпимо-яркого света, он сообразил, что это. Кто-то следил за ним, вглядываясь в освещенный хирургической лампой пупок обнаженного Лоуренса Толбота, лежавшего под анестезией на операционном столе.

Та самая пожилая женщина, Надя.

Некоторое время он постоял неподвижно, думая о ней.

Потом опустился на колени и ощупал мягкое покрытие внутренней поверхности пуповины.

Ему показалось, что он видит под ней какое-то движение, что-то вроде тока воды подо льдом. Он распластался на животе и прикрыл лицо по сторонам ладонями, отгораживаясь от света. Это было как если всматриваться сквозь матовое стекло. Сквозь вибрирующую мембрану он разглядел почти атрофировавшуюся пупочную вену. Отверстия в мембране он не обнаружил. От посильнее надавил ладонями на эластичную поверхность, и она подалась, но совсем немного. А ведь для того, чтобы найти сокровище, ему предстояло пройти весь указанный Деметром маршрут, заученный и намертво запечатлевшийся в его памяти. И для того, чтобы встать на этот маршрут, он не мог не найти доступа внутрь своего тела.

Вот только отворить этот вход ему было нечем.

Стоя изгоем у запертого входа в собственное тело, Лоуренс Толбот медленно закипал злостью. Вся его жизнь представляла собой сплав муки, вины и страха, лишенных смысла последствий событий, происходивших помимо его воли. Пентаграммы, полнолуния, кровь и ни грамма жира благодаря богатой белками и стероидами диете, в разы здоровее диеты любого нормального взрослого мужчины. Идеально сбалансированное содержание триглицерина и холестерина. И ни малейшего шанса для смерти. Гнев жег его изнутри. Он услышал приглушенный стон и упал куда-то вперед, прогрызая себе путь сквозь атрофировавшуюся плоть – зубами, уже привыкшими к такого рода работе. Сквозь кровавую дымку до него доходило осознание того, что он терзает свое собственное тело, и это показалось ему абсолютно уместным актом самоистязания.

Чужак. Всю свою сознательную жизнь он был чужаком, и теперь гнев не позволял ему и дальше оставаться за бортом. Отчаянным, почти демоническим усилием он продирался сквозь плоть, пока мембрана, наконец, не порвалась, открывая ему путь внутрь себя…

И его ослепили взрыв яркого света, порыв ветра, движение чего-то, что находилось под поверхностью, а теперь рвалось высвободиться, и в последнюю секунду перед тем, как провалиться в беспамятство, он понял, что Дон Хуан, каким его изобразил Кастанеда, говорил правду: толстый пучок белых паутинистых нитей, окрашенных золотом, волокон света, вырвавшихся из мертвой вены, взмыл по колодцу пуповины вверх и ударил в стерильное небо.

Совершенно метафизический, не видимый никак иначе бобовый стебель вырос перед ним, устремляясь все выше и выше, и он погрузился в небытие.

Он лежал на животе, точнее, не лежал, а полз по-пластунски, пробираясь под просевшими сводами туннеля, по которому вены возвращались из амниотического мешка к плоду. Отталкиваясь от упругой поверхности локтями и коленями, раздвигая стенки и свод головой, он медленно, но неуклонно пробирался вперед. Это оказалось не так уж и сложно; внутренности мира, который назывался Лоуренсом Толботом, освещались неярким золотистым свечением.

Карта вела его из этого тесного туннеля через нижнюю полую вену к правому предсердию, а оттуда через правый желудочек, легочные артерии, через клапаны к легким, легочным венам, пересекающим левую сторону сердца (левое предсердие, левый желудочек), аорту – минуя три коронарные артерии над аортальными клапанами – и вниз по дуге аорты – минуя сонную и другие артерии – к целиакическому стволу, где артерии начали хаотически ветвиться: гастродуоденальная к желудку, печеночная – к печени, селезеночная – к селезенке. Дальше, ближе к позвоночнику, минуя диафрагму, он опускался бы вниз вдоль по главному протоку поджелудочной железы к самой железе. И там, среди островков Лангерганса, согласно координатам, которые вычислили для него в Бюро Информации, он найдет, наконец, то, что похитили у него жуткой лунной ночью много, много лет тому назад. Там он найдет верный способ обрести вечный сон. Не просто физическую смерть от серебряной пули, а настоящий вечный сон. Там он остановит свое сердце – как именно, он пока не знал, но не сомневался в том, что ему удастся это сделать, – и это будет означать конец Лоуренсу Толботу, который превратился в то… он только что видел, во что. Там, в дальнем конце поджелудочной железы его ждет величайшее сокровище из всех, какие бывают. Дороже дублонов, дороже пряностей и шелков, дороже ламп с заключенными в них джиннами. Там его ждет окончательный, желанный вечный покой, освобождение от превратившего его в монстра заклятья.

Он протолкался сквозь последние футы давно умершей вены, и голова его вынырнула в какое-то открытое пространство. Он висел вниз головой в пещере с оранжевыми стенами.

Толбот высвободил руки, оттолкнулся ими от того, что судя по всему представляло собой потолок пещеры и, извиваясь, выдернул тело из туннеля. Уже падая, он сделал попытку извернуться, чтобы упасть на плечи, но все равно больно ударился шеей.

Он полежал немного, ожидая, пока прояснится в голове. Потом встал и зашагал вперед. Пещера выходила на скальный уступ; он вышел и огляделся по сторонам. У склона утеса лежал скелет, отдаленно напоминавший человеческий. Толбот побоялся разглядывать его слишком пристально.

Он двинулся в путь по миру мертвых оранжевых скал, перекрученных и перекореженных словно топографическая модель лобной доли мозга, вынутой из черепной коробки.

Небо имело светло-желтый цвет, что ему даже нравилось.

Большой Каньон его тела казался нагромождением выветрившихся скал, умерших с тысячу лет назад. После недолгих поисков он нашел тропу, ведущую вниз, и начал свое путешествие.

Тут была вода, и это помогало ему остаться живым. Судя по всему, дожди в этом засушливом краю шли все-таки чаще, чем казалось. Счет дням, а потом и месяцам он потерял, поскольку день здесь ничем не отличался от ночи: восхитительное золотое сияние неизменно заливало все вокруг. Однако Толбот предполагал, что его путешествие по центральному хребту оранжевых гор заняло почти шесть месяцев. За это время дождь шел сорок восемь раз, то есть, примерно дважды в неделю. Похожие на купели для крещения младенцев лужицы заполнялись водой с каждым дождиком, и он обнаружил, что, если мочить босые ступни и сохранять их влажными, он может идти, почти не уставая. Если он и ел, он не мог вспомнить, что именно, и как часто это делал.

Никаких признаков жизни ему не встречалось.

Ну, не считая лежавших у оранжевых скал скелетов. У некоторых недоставало черепа.

В конце концов он нашел проход через горную гряду и перешел на ту сторону. Теперь он шел между более или менее пологими холмами, которые вскоре снова сменились скалами. Ему пришлось пробираться узкими ущельями, которые вели его все выше и выше, ближе к палящему небу. Однако за перевалом тропа сделалась ровной, широкой, и спускаться по ней стало легче. Спуск занял гораздо меньше времени, всего несколько дней – так, по крайней мере, ему показалось.

Спустившись в долину, он услышал птичье пение. Он пошел на этот звук, и это привело его к вулканической скале, возвяшавшейся над зеленой равниной. Она выросла перед ним совершенно неожиданно, и он, поднявшись по склону, оказался на краю кратера.

Жердо вулкана превратилось в озеро. От воды поднимался отвратительный запах – от него почему-то становилось невыносимо грустно. Птичье пение не смолкало, хотя, запрокинув голову, он не разглядел на золотом небосклоне ни одной птицы. От поднимавшейся с поверхности озера вони его замутило.

Он уселся на край кратера, свесил ноги вниз и только теперь заметил, что озеро заполнено дохлыми тварями, которые плавали в нем брюхом кверху: иссиня-лиловыми как задушенные младенцы, трупно-белыми, медленно покачивающимися на поверхности серой воды, лишенными каких-либо индивидуальных черт, даже конечностей. Он спустился на нижний выступ скалы и всмотрелся в эти трупы.

Что-то стремительно плыло в его сторону. Он отодвинулся от края. Это что-то только ускорило свой ход; приблизившись к краю кратера, оно всплыло на поверхность, издало трель точь-в-точь как сойка, вильнуло в сторону, чтобы оторвать шмот гниющей плоти от плавающего мертвого тела, и застыло на мгновение, словно для того, чтобы напомнить ему: это не его, Толбота, владения, а ее.

Подобно Толботу эта рыба не могла умереть.

Толбот довольно долго сидел на краю кратера, глядя на воду и тела мертвых снов, круживших и качавшихся в ней, как куски вареной червивой свинины в похлебке на плите.

Спустя некоторое время он встал, перевалил через край кальдеры и продолжил свое путешествие. Он плакал.

Когда он, наконец, добрался до побережья поджелудочного моря, он обнаружил там множество вещей, которые потерял или просто выкинул в детстве. Он нашел деревянный пулемет на треноге, который трещал короткими очередями, если нажать на деревянный курок. Он нашел набор оловянных солдатиков – два отряда: один пруссаков, второй французов во главе с крошечным Наполеоном Бонапартом. Он нашел игрушечный микроскоп с пластинами, чашками Петри и полочкой химических реактивов в маленьких пузырьках с аккуратными этикетками на каждой. Он нашел бутылочку из-под молока, наполненную медяками с головой индейца на реверсе. Он нашел куклу-перчатку с головой обезьянки и именем Роско, написанным на ткани красным лаком для ногтей. Он нашел шагомер. Он нашел замечательное изображение тропической птицы, выполненное из настоящих птичьих перьев. Нашел трубочку из кукурузного початка. Нашел коробку с призами радиовикторин: картонный набор для детектива с тальком для поиска отпечатков пальцев, невидимыми чернилами и списком полицейских кодов. Еще нашлось колечко с прикрепленным к нему чем-то, похожим на пластиковую бомбу; когда он оторвал от бомбы красный ярлычок и взял ее в сложенные ковшиком ладони, в глубине заряда замелькали искорки света. Нашлись фарфоровая кружка, на одной стороне которой были изображены девочка с собачкой, и брелок с лупой в корпусе из красного пластика.

И все же чего-то не хватало.

Он никак не мог вспомнить, чего именно, но знал, что это важно. Насколько он мог судить, это было важно для того, чтобы опознать ту неясную фигуру, что маячила за хирургической лампой, когда он смотрел вверх из глубины пупка. В общем, он знал, что, чем бы это ни было, это очень важно.

Он сел в лодку, привязанную у берега панкреатического моря, и сложил все свои находки в водонепроницаемый ящик под одной из банок для сидения. Он достал большой, похожий на католический собор радиоприемник и поставил его на банку перед уключинами.

А потом он отвязал лодку, оттолкнул ее от берега, напрягая все силы перевалился через борт, поднял парус и направился по алой воде в направлении островов. Черт, действительно, не хватало чего-то очень важного.

Ветер стих, когда острова только-только показались на горизонте. Окидывая взглядом кроваво-красное море, Толбот дрейфовал в точке с координатами 38° 54’ северной широты, 77° 00’ 13” восточной долготы.

Он попробовал пить морскую воду, и его стошнило. Он поиграл с игрушками из водонепроницаемого ящика. И послушал радио.

Он прослушал программу про толстяка, который разгадывал убийства, потом радиоспектакль по «Женщине в окне» с Эдвардом Г. Робинсоном и Джоан Беннетт, потом историю, начавшуюся на большом железнодорожном вокзале, потом фантастический рассказ про богатого человека, который мог становиться невидимым, воздействуя на мозги других так, что они его не видели. Больше всего ему понравилась психологическая драма человека по имени Эрнест Чейпелл, в которой группа людей спустилась в батискафе на дно затопленной шахты и там, на глубине пяти километров, на них напали птеродактили. Потом он прослушал выпуск новостей, зачитанный Грэмом Макнейми. Помимо всего прочего уже под конец выпуска Толбот услышал, как голос Макнейми произносит:

– Из Коламбуса, штат Огайо, сообщают. Марта Нельсон провела в учреждении для умственно отсталых людей девяносто восемь лет. Ей сто два года, и она поступила в лечебницу близ города Ориент, штат Огайо, двадцать пятого июня тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Ее документы и медицинская карта погибли при пожаре в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году, так что никто точно не знает, по какой причине ее положили в лечебницу. На момент ее поступления лечебница называлась «Больницей для умалишенных города Коламбус». «У нее не было ни единого шанса», – заявил доктор А. З. Софоренко, два месяца назад назначенный главным врачом лечебницы. Он сообщил, что она, возможно, стала жертвой «евгенической паники», которая, по его словам, получила широкое распространение в конце девятнадцатого века. В то время полагали, что, поскольку человек создан «по образу и подобию божьему», люди с отклонениями являются демонами или детьми диавола, и считать их полноценными человеческими существами нельзя.

– В то время полагалось, – говорит доктор Софоренко, – что человек, перемещенный из общества в психиатрическую клинику, уже не может в это общество вернуться. Она, – продолжает доктор, – стала пленницей тогдашней системы мышления. Никто не может сказать с уверенностью, была она тогда больна психически или нет, но жизнь ее безвозвратно погублена. Для своего возраста она вполне разумна. Насколько нам известно, никаких родственников у нее не осталось, и, если не считать сотрудников лечебницы, она не общалась ни с кем на протяжении последних восьмидесяти лет.

Толбот тихо сидел в маленькой лодчонке; парус висел на мачте бесполезным украшением.

– Внутри тебя, Толбот, – сказал Толбот, – я плакал больше, чем за всю мою прошлую жизнь.

Но остановиться уже не мог. Мысли о Марте Нельсон, женщине, о которой он раньше никогда не слышал, о которой бы никогда и не услышал, когда бы не совершенно случайнейшая случайность, случайность из случайностей, вихрились в его голове подобно холодным ветрам.

И холодные ветры задули, и парус наполнился, и он больше не дрейфовал, но плыл прямиком к берегу ближайшего островка. По чистой случайности.

Он стоял над точкой, в которой согласно карте Деметра должен был найти свою душу. Пару секунд он хихикал как безумный, сообразив, что ожидал увидеть здесь огромный мальтийский крест или крестообразную метку капитана Кидда, отмечающую точное место. Но видел только зеленый песок, тонкий как тальк, облачка которого летели по дуновению ветра по направлению к кроваво-красному панкреатическому морю. Точка находилась на полпути от полосы прибоя к огромной сумасшедшего вида структуре, возвышавшейся над островом.

Он без всякого удовольствия покосился на крепость, расположенную в самом центре этого клочка земли. Приземистая, высеченная из огромной черной скалы, возможно, из утеса, выросшего здесь в результате какого-то стихийного бедствия. Он не видел ни одного окна, ни одного проема – по крайней мере, на двух открытых его взгляду гранях. Это действовало ему на нервы. Казалось, какое-то темное божество правит отсюда своим безлюдным царством. Ему вспомнилась рыба, которая отказывалась сдохнуть, а потом мысль Ницше о том, что боги умирают, когда умирает последний верующий в них.

Он опустился на колени (в последний раз он делал это несколько месяцев назад, чтобы продраться сквозь свою атрофировавшуюся пуповину) и принялся разгребать руками зеленый песок.

Чем глубже он рыл, тем больше тонкого песка стекало обратно в яму. Он залез в получившееся углубление и начал отшвыривать песок между ног обеими руками – ни дать, ни взять собака, откапывающая кость.

Когда рука, наконец, коснулась края коробки, он сломал несколько ногтей и вскрикнул от боли.

Он обкопал коробку со всех сторон и, морщась, погрузил окровавленные пальцы в песок, чтобы вытащить ее. Коробку пришлось покачать туда-сюда, но потом она подалась, Толбот выдернул ее из песка, отнес к краю воды и сел рядом.

Самая обыкновенная деревянная коробка. Как коробка из-под сигар, только больше. Он повертел ее в руках и даже не удивился, не обнаружив на ее поверхности никаких иероглифов или каббалистических знаков. Ну да, это сокровище совсем другого рода. Наконец, он повернул ее крышкой наверх и открыл. Внутри лежала его душа. Это было совсем не то, что он ожидал найти. Но именно то, чего недоставало в ящике с игрушками.

Крепко зажав коробку в руке, он обогнул яму в зеленом песке и направился к черному бастиону.

Когда же он, наконец, оказался в угрюмой темноте крепости – найти вход в которую оказалось гораздо легче, чем он предполагал, – ему не осталось иного пути, как спускаться. Влажные, черные камни спиральной лестницы уводили его все ниже и ниже, в глубокие подземелья, лежавшие явно ниже уровня панкреатического моря. Пологие ступени оказались сглажены тысячами ног, спускавшихся по ним с незапамятных времен. Здесь царила темнота, но не такая, чтобы Толбот не видел, куда ставить ногу. Света, правда, тоже не было. Он не задумывался о том, как такое получается.

Спустившись на самый нижний уровень – ни одной комнаты, ни одной камеры по дороге ему не встретилось – он оказался в зале, в дальнем конце которого темнела дверь. Он сошел с последней ступени и направился к двери – железной, такой же черной и сырой, как камни, из которых была сложена крепость. В щели между стальными прутьями он увидел помещение, похожее на темницу, а в нем – что-то светлое, неподвижное.

Дверь оказалась не заперта.

Она отворилась, стоило ему коснуться металлической поверхности.

Тот, кто жил в этой камере, явно не пытался открыть ее. А может, и открывал, но решил не выходить.

Он ступил в темноту, более густую, чем на лестнице.

Довольно долго царила полная тишина. Потом он наклонился и помог ей встать на ноги. Это было как если поднимать мешок высушенных цветов – хрупких, в ореоле мертвого воздуха, не способного сохранить даже память о былом аромате.

Он поднял ее на руки и понес.

– Прикрой глаза от света, Марта, – сказал он и начал подниматься по лестнице обратно к золотому небосводу.

Лоуренс Толбот сел на операционном столе. Он открыл глаза и посмотрел на Виктора. Тот улыбался – до забавного мягко. Впервые за все время их знакомства Виктор не увидел на лице Толбота и намека на боль.

– Все прошло хорошо, – сказал он. Толбот кивнул.

Они уставились друг на друга и оба расплылись в улыбке.

– Как там твои криогенные устройства? – спросил Толбот. Брови Виктора удивленно полезли вверх.

– Ты хочешь, чтобы я тебя заморозил? Мне казалось, ты предпочитаешь что-то, более окончательное… серебро, скажем.

– Не обязательно.

Толбот огляделся по сторонам. Он увидел ее – она стояла у стены, рядом с одним из гразеров. Она смотрела на него с нескрываемым страхом. Он сполз со стола и завернулся в простыню – ту самую, на которой только что лежал. Импровизированная тога сделала его похожим на римского патриция.

Он подошел к ней и заглянул в старческое лицо.

– Надя, – мягко произнес он. Спустя долгое мгновение она подняла на него взгляд. Он улыбнулся, и на долю секунды она сделалась юной девушкой. Потом она отвела взгляд. Он взял ее за руку, и она послушно пошла за ним к столу, к Виктору.

– Я был бы весьма признателен за краткое изложение, Ларри, – сказал тот. Поэтому Толбот рассказал – все с начала до конца.

– Моя мать, Надя, Марта Нельсон – они практически одинаковы, – сказал Толбот в завершение своего рассказа. – Их жизни прошли зря.

– А что все-таки было в той коробке? – поинтересовался Виктор.

– Как у тебя с символизмом и иронией космического масштаба, старина?

– До сих пор проблем с Юнгом и Фрейдом не возникало, – ухмыльнулся Виктор.

Толбот крепче сжал руку старой женщины.

– Там лежал старый, ржавый значок с изображением куклы. Хауди-Дуди.

Виктор отвернулся. Потом снова повернулся к Толботу. Тот ухмылялся.

– Никакая это не ирония космического масштаба, Ларри. Так, глупая хохма, – Виктор, похоже, рассердился и не собирался скрывать этого.

Толбот помолчал, давая ему подумать.

– Кой черт это должно означать? – произнес Виктор наконец. – Невинность?

Толбот пожал плечами.

– Думаю, если бы я знал ответ, я бы ее не потерял. Но что есть, то есть. Маленький железный диск диаметром дюйма полтора на булавке, с этой дурацкой пучеглазой физиономией. Рыжие волосы, улыбка до ушей, нос пуговкой, веснушки – все как положено, – он немного помолчал. – Знаешь, мне это показалось уместным, – добавил он.

– И теперь, когда значок снова у тебя, ты не хочешь умереть?

– Мне вовсе не нужно умирать.

– Но ты хочешь, чтобы я тебя заморозил?

– Нас обоих.

Виктор уставился на него, не веря своим глазам.

– Господи, Ларри!

Надя стояла молча, словно не слышала их разговора.

– Послушай, Виктор: Марта Нельсон там. Жизнь, прожитая зря. Надя здесь. Не знаю, как и почему… но… ее жизнь тоже прожита зря. Я хочу, чтобы ты сделал ее копию, такую же микроскопическую – и послал ее туда. Он ждет ее, и он сделает все как надо. Правда, Виктор. На этот раз – как надо. Он сможет быть с ней, когда она сбросит все годы, что у нее украли. Он сможет стать – я смогу стать – ее отцом в младенчестве, другом в детстве, бойфрендом в юности, поклонником, любовником, мужем, компаньоном в старости, наконец. Пусть она побудет всеми женщинами, которыми ей не удалось побывать. Не укради это у нее еще раз, Виктор. А когда все закончится, все начнется снова…

– Но ради бога, как? Чтоб тебя, как? Подумай хорошенько, Ларри! Что за метафизическую чушь ты несешь?

– Не знаю, как – это тебе лучше знать! Я ведь был там, Виктор, был несколько месяцев, а может, и лет, и я ведь не изменился, ни разу не обратился волком. Там ведь нет луны. Нет ни ночи, ни дня – только золотой свет и тепло, и я могу попытаться возместить весь ущерб. Я могу вернуть не одну жизнь, а две. Прошу тебя, Виктор! Пожалуйста!

Ученый молча смотрел на него. Потом на старую женщину. Та улыбнулась ему в ответ, а потом корявыми от артрита пальцами сняла одежду.

Когда она продралась сквозь остатки пуповины, Толбот ждал ее внизу. Вид она имела очень усталый, и он понимал, что ей необходимо отдохнуть, прежде чем они начнут свой путь через оранжевые горы. Он помог ей спуститься и уложил на мягкий, светло-желтый мох, который захватил с собой с островов Лангерханса на обратном пути с Мартой Нельсон. Две старые женщины лежали бок о бок на мху; Надя почти сразу же заснула. Он стоял над ними, глядя на их лица.

Они совершенно не отличались друг от друга.

Потом он вышел из пещеры и постоял, глядя на оранжевый горный хребет. Скелет у склона его больше не пугал. Воздух вдруг сделался холоднее, и он понял, что Виктор начал приготовления к заморозке.

Он долго стоял так, крепко сжимая в левой руке маленький металлический значок с изображенным на нем яркими красками хитрым, невинным кукольным лицом фантастического существа.

И спустя некоторое время¸ когда до него донесся из пещеры детский плач, он повернулся и двинулся в самое легкое за всю его жизнь путешествие.

Где-то далеко-далеко чудовищная рыба-дьявол растопырила жабры, медленно перевернулась брюхом вверх и погрузилась в темноту.