Макграт проснулся внезапно – как раз вовремя, чтобы успеть увидеть огромный рот с острыми зубами, затягивающийся у него на боку. Секунду спустя, когда он тряс головой, стряхивая остатки сна, рот уже исчез.

Не покосись он вниз в момент, когда открыл глаза, он не увидел бы даже тоненькой розовой линии, остававшейся после того, как рот закрылся, да и та почти сразу же побледнела и исчезла, не оставив и следа от рта, который только что был на этом месте. Вот и второй секрет: рот, прячущийся под его кожей.

Поначалу он не сомневался в том, что просто видел особенно жуткий сон. Но воспоминание о том, что что-то вылетело из него через этот рот, жило в его мозгу слишком ярко – не как быстро выветривающийся страшный сон. И потом, он ясно ощущал холодок от того, что вылетело из него на свободу. Словно холодный воздух из сдувающегося шарика. Или словно прохладный сквозняк из окошка, открытого в дальней комнате. И ведь он видел этот рот. Он располагался вертикально, поперек ребер, чуть ниже левого соска, протянувшись почти до уровня пупка. По всему его левому боку тянулся безгубый рот, полный острых зубов, и этот рот отворился, чтобы выпустить из его тела дуновение чего-то.

Макграт сел в кровати. Его била дрожь. Лампа-ночник продолжала светиться, книга в мягкой обложке лежала на простыне, раскрытая на той странице, на которой он заснул. Обнаженное тело вспотело: ночь стояла августовская, жаркая. Лампа светила ему в бок, ярко высвечивая кожу в тот момент, когда он вдруг открыл глаза – в тот самый момент, когда он застал врасплох свое тело с его тайной пастью.

Он все не мог унять дрожь, и когда зазвонил телефон, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы снять трубку.

– Алло, – услышал он свой собственный голос словно со стороны. Или словно это говорил кто – то другой.

– Лонни, – послышался из трубки голос вдовы Виктора Кейли. – Извини, что тревожу тебя в такой час…

– Нет, ничего, – отозвался он. Виктор умер два дня назад. Салли доверила ему все связанные с похоронами хлопоты и сочувствия, а он не стал возражать. Много лет назад они с Салли… потом она как-то постепенно переместилась к Виктору, старшему и самому близкому из друзей Макграта – их обоих словно магнитом тянуло друг к другу. Кончилось все тем, что Макграт приглаил их обоих на обед в таверну «Штойбен» на 47-й Восточной, в тот самый старый, добрый «Штойбен» со спинками диванов из темного дерева и обалденными шницелями… от которого не осталось теперь ничего, его снесли – как и многое другое. Он усадил их рядом, сам сел напротив, взял обоих за руки…

– Я так люблю вас обоих, – говорил он тогда. – Я вижу, как вас влечет друг к другу… вы оба – мои лучшие друзья, от вас мой мир становится светлее… – и он соединил их руки, и улыбался, видя, как им неловко…

– Ты в порядке? Голос у тебя такой… напряженный, что ли? – ее голос звучал как обычно. Ну, с ноткой тревоги.

– Я… Да, я в порядке. Просто, приснилось… Ну, я задремал за книгой, и вот, приснилось всякое… – он замолчал и сделал еще одну попытку, на этот раз собравшись. – Я в порядке. Просто страшный сон.

В трубке тоже наступила тишина. Просто открытое соединение, нарушаемое только шорохом распадающихся ионов.

– Ты в порядке? – спросил на этот раз он, вспомнив позавчерашние похороны. Она попросила его выбрать урну. При виде «емкости» из розового аннодированного алюминия, которую ему пытались втюхать в похоронной конторе, его едва не стошнило. Макграт остановился на простой медной урне, отказавшись даже от «емкости» «Монако» из дюраля с полированным покрытием цвета морской дымки и с внутренней отделкой из самого лучшего ченнейского бархата, номер шестьсот по каталогу, безукоризненно скроенного и сшитого, в соответствующей большеразмерной упаковке, каковая, по словам старшего менеджера отдела погребальных урн, в наибольшей степени подходила «с учетом глубоких чувств, испытываемых к усопшему».

– Не могу уснуть, – призналась она. – Смотрела телевизор на ночь, и там показывали фильм про ехидну… ну, это такой австралийский муравьед…

Он издал звук, означавший, что он знает, о чем речь.

– И ведь Вик так любил вспоминать нашу поездку в Флайндерз-Рейндж в восемьдесят втором, и он вообще любил австралийских животных, и я повернулась, чтобы посмотреть, как он улыбается…

Она расплакалась.

Он почувствовал, как сжимается у него в горле. Он понимал ее. Повернуться к лучшему другу со словами о том, что вы пережили вместе, или в поисках поддержки, сопереживания, да хотя бы ради того, чтобы увидеть выражение его лица. А лица нет. На его месте только пустота. Он это понимал. Он сам за последние три дня три дюжины раз обращался к Виктору в надежде заполнить пустоту. Он это очень даже хорошо понимал.

– Салли, – пробормотал он. – Я понимаю, я понимаю…

Она немного собралась, пошмыгала носом и кашлянула.

– Да нет, ничего. Я в норме. Просто было такое мгновение…

– Попробуй поспать. Нам завтра много нужно провернуть.

– Да, конечно, – отозвалась она, и на этот раз голос ее звучал, действительно, нормально. – Пойду, лягу. Извини.

Он предложил ей не нести чушь: уж если нельзя позвонить другу, чтобы поговорить о ехидне, кому тогда вообще можно звонить?

– Джерри Фалуэллу, – не задумываясь, ответила она. – Если уж кого и тревожить в три ночи, так уж лучше такое дерьмо, как он.

Оба посмеялись, не особенно, правда, весело, она пожелала ему спокойной ночи и добавила, что они с мужем оба его любили, он ответил, что знает это и повесил трубку.

Лонни Макграт лежал на спине; книга в бумажной обложке так и лежала рядом, лампа продолжала греть ему бок, влажные простыни липли к коже, а он все таращился в противоположную стену, на поверхности которой – как и на поверхности его кожи – не виднелось ни намека на тайные пасти с острыми зубами.

– Не могу выкинуть это из головы.

Д-р Джесс провела пальцами по его коже и пригляделась попристальнее.

– Ну, здесь есть покраснение, но ничего, хоть отдаленно напоминающего страшилки из Стивена Кинга.

– Покраснело потому, что я тер. У меня, похоже, пунктик насчет этого места. И не смейтесь, Джесс. Я, правда, не могу выкинуть это из головы.

Она вздохнула и зарылась пальцами в свою пышную шевелюру.

– Извини, – она встала со стула и подошла к окну. – Можешь одеваться, – произнесла она, словно спохватившись. Пока Макграт сползал со смотрового стола, едва не стукнувшись пяткой, она смотрела в окно. Он сложил накрахмаленный халат, которым прикрывался ниже пояса, и положил его на стул. Когда он, наконец, натянул трусы, д-р Джесс повернулась и посмотрела на него. В сотый, наверное, раз он подумал, что его давние страхи, которыми он делился с ней раньше, просто смешны. Доктор, его старый друг, смотрела на него заботливо, но без чувства, какое может возникнуть между мужчиной и женщиной.

– Сколько времени прошло со дня смерти Виктора?

– Почти три месяца.

– А Эмили?

– Шесть месяцев.

– А Стива? И сына Мелани?

– Господи, Джесс!

Она надула губы.

– Слушай, Лонни, я не психотерапевт, но даже я вижу, что все эти смерти друзей сказываются на тебе. Возможно, сам ты этого не замечаешь, но ты сам назвал верное определение: «пунктик». Никому не под силу вынести столько боли за такой короткий период времени, потерю стольких близких людей, не сорвавшись при этом в штопор.

– Что показал рентген?

– Я тебе уже сказала.

– Но ведь не может не быть ничего. Какое-нибудь уплотнение или воспаление, нарушение кожного покрова… ну, что-нибудь!

– Да ну же, Лонни. Я тебе хоть когда-нибудь лгала? Ты сам смотрел со мной эти снимки, ты хоть что-нибудь заметил?

Он глубоко вздохнул и мотнул головой. Она развела руками, словно говоря: «Ну вот, видишь? Я не могу изобрести что-то там, где ничего нет».

– Думаешь, мне надо лечиться?

Она снова отвернулась к окну.

– Ты приходишь ко мне в третий раз, Лонни. Видит бог, ты мой друг, но мне кажется, тебе нужна консультация другого специалиста.

Макграт завязал галстук, заправил его под воротник и разгладил ткань. Она не оборачивалась.

– Ты меня беспокоишь, Лонни. Тебе бы жениться.

– Я был женат. И потом, ты ведь не жену имеешь в виду. Ты имеешь в виду сиделку.

Она так и не обернулась. Он застегнул пиджак и подождал. Потом взялся за дверную ручку.

– Может, ты и права. Я никогда не считал себя меланхоликом, но все это… слишком часто… Возможно, ты права.

Он отворил дверь. Она смотрела в окно.

– Мы поговорим, – он шагнул за порог. – Это посещение бесплатно, – добавила она, так и не обернувшись.

Он вяло улыбнулся. Но она этого не увидела.

Он позвонил Томми и отпросился с работы. Томми этому не обрадовался.

– Я же захлебнусь, Лонни, – возмутился он оскорбленным тоном вдовствующей императрицы. – Сегодня же черная, чтоб ее, пятница! Героическая Симфония! И эта тетка… Фаренгейт… Фарренсток… как там ее…

– Фаннесток, – поправил его Лонни с улыбкой, первой за много дней. – А я-то надеялся, что мы видели ее в последний раз… после того, как ты предложил ей сюжет: ее саму с проказой на лице.

Томми вздохнул.

– Эта старая гротескная сука просто ненасытна. Видит бог, ее давно пора в смирительную рубашку. Чем хуже я с ней обращаюсь, тем чаще она приходит.

– Что она на этот раз принесла?

– С полдюжины пошлых гравюр. Я даже смотреть на них не могу. Истекающие кровью мученики и виды депрессивных кварталов – в Айове, так мне кажется, а может, в Айдахо или Иллинойсе… не знаю. В общем, где полным-полно народу, играющего в боулинг.

В конце концов оформлять ужастики миссис Фаннесток приходилось самому Лонни. Томми бросал на них один взгляд и уходил на второй этаж багетной мастерской полежать немного. Макграт как-то спросил у дамы, что она со всем этим делает. Та ответила, что дарит друзьям и знакомым. Узнав об этом, Томми пал на колени и взмолился Господу (в которого не верил), дабы эта дама не зачислила его в число своих друзей, достойных такого подарка. Но она платила, еще как платила.

– Дай попробую угадать, – сказал Макграт. – Она хочет разместить их в паспарту так тесно, чтобы даже гривеннику места не нашлось. И рамку хочет черную, лакированную, от Чейпин Молдингз. Так?

– Еще бы не так, – мрачно буркнул Томми. – И это еще одна причина, по которой я нахожу твое нынешнее поведение особенно огорчительным. Вот прямо только что приезжал грузовик от Чейпина, сгрузил сотню футов овального орехового профиля. Его надо распаковать, перемерить и перенести на склад. Ты не можешь брать выходной.

– Томми, только не надо давить на жалость. Я же гой, ты забыл?

– Если бы мы не давили на жалость, гои смели бы нас с лица земли еще три тысячи лет назад. Жалость штука эффективнее оборонительных систем из «Звездных Войн», – он помолчал, явно надув губы и обдумывая, насколько осложнит его жизнь отсутствие помощника. – Тогда утром в понедельник? С утра?

– Приду не позже восьми утра, – пообещал Макграт. – Начну с этих гравюр.

– Идет. И, кстати, голос у тебя неважный. Знаешь, что хуже всего, если ты атеист?

Лонни улыбнулся. Томми считал, что сделка в кармане, если ему удавалось ввернуть одну из своих плоских шуточек.

– Нет. А что хуже всего, если ты атеист?

– Тебе не с кем поговорить, когда трахаешься.

Лонни посмеялся, но про себя. Обойдется без одобрения. Впрочем, Томми наверняка знал. Он не видел собеседника, но Лонни знал, что тот ухмыляется на том конце провода.

– Пока, Томми. Увидимся в понедельник.

Он повесил трубку на рычаг, вышел из телефонной будки и посмотрел на офисное здание по ту сторону бульвара Пико. Он жил в Лос-Анджелесе уже одиннадцать лет, с тех пор, когда они с Салли и Виктором сбежали из Нью-Йорка, но он до сих пор не привык к золотой патине, которой обволакивало здесь все каждый день. Только не в дождь. В дождь здесь все становилось настолько чужим, что ему начинали мерещиться огромные грибы, растущие прямо на тротуарах. Офисное здание было самым заурядным: три этажа, красный кирпич. Однако, когда на него ложились вечерние тени, оно начинало напоминать ему восемнадцать полотен Моне с видами собора в Руане, которые он писал с 1892 по 1893 годы: один и тот же фасад в разное время суток. Он ходил на выставку Моне в музее современного искусства. Потом он вспомнил, с кем ходил на эту выставку, и снова ощутил холодок чего-то, вылетающего из его тела через этот тайный рот. Он отошел от будки; ему не хотелось ничего, только спрятаться где-нибудь и плакать. А ну прекрати, скомандовал он себе.

Тряхнув головой, он пересек улицу, пройдя через разрезавшую тротуар напополам тень.

В маленьком вестибюле он остановился перед списком арендаторов. Насколько он мог судить, в основном офисы здесь снимали дантисты и филателисты. Однако одна из надписей, набранная из белых пластмассовых буковок, вставленных в пазы на черном щите, гласила: БДГ-ГРУП 306. Он поднялся по лестнице.

На площадке третьего этажа он постоял, гадая, налево ему повернуть или направо. Никаких указателей со стрелками на стене он не видел. Он пошел направо и угадал. По мере того, как номера офисов уменьшались, до него начал доноситься голос.

– Сон бывает разных видов. Сон со сновидениями, сопровождающийся так называемыми быстрыми движениями глаза – тем, что мы называем БДГ, обнаружен наукой преимущественно у млекопитающих, которые не откладывают яйца. Хотя встречается также у некоторых птиц и рептилий.

Макграт стоял перед дверью из матового стекла с номером 306. Живородящие млекопитающие, подумал он. Теперь он мог разобрать, что говорила женщина, и то, что она избегала термина «живородящие», убеждало его в том, что обращалась она к непрофессионалам. Ехидна, подумал он. Известное яйцекладущее млекопитающее.

– Мы полагаем, что сны зарождаются в коре головного мозга. Раньше сны истолковывали как предсказание будущего. Фрейд пользовался снами как материалом для исследования бессознательного. Юнг считал, что сны образуют мостик, связывающий сознательное с бессознательным…

Это был не сон, подумал Макграт. Я уже проснулся. Уж я-то знаю разницу.

– …те, кто пытается заставить сны работать на себя – сочинять стихи или решать ту или иную проблему; считается, что сны помогают укрепить память. Кто из вас не верил в то, что, если вам только удастся, проснувшись, вспомнить то, что вам снилось, вы наверняка поймете что-то очень важное или вспомните что-то, что считали забытым?

Кто из вас… Макграт понял, наконец, что пришел в самый разгар занятия группы. Ближе к вечеру в пятницу? Должно быть, здесь одни женщины от двадцати до сорока лет.

Он открыл дверь, чтобы проверить, верно ли угадал.

К нему повернулось шестеро женщин, ни одной из которых не исполнилось сорока. Все сидели с поднятыми руками – не иначе, в знак того, что верят в возможность воскресить воспоминания, сохранив в памяти только что виденный сон. Он закрыл за собой дверь.

– А я не верю, – заявил он. – Мне кажется, мы видим сны, чтобы забыть. А иногда и это не работает.

Он смотрел на женщину, стоявшую перед сидевшей с поднятыми руками шестеркой. Некоторое время она смотрела на него, не произнося ни слова, и тогда все шестеро снова повернулись к ней. Руки так и застыли в воздухе. Женщина отступила на пару шагов и присела на край стола.

– Мистер Макграт?

– Да. Простите, что опоздал. День выдался сложный.

Она улыбнулась быстрой, чуть снисходительной улыбкой.

– Меня зовут Анна Пиккет. Триша говорила, что вы придете сегодня. Будьте добры, садитесь.

Макграт кивнул и взял один из трех стульев, стоявших сложенными у стены. Он разложил его и поставил слева от выстроившихся полукругом стульев. Шесть голов с ухоженными волосами и безукоризненным макияжем продолжали смотреть на него, хотя руки медленно, одна за другой опустились.

Он до сих пор сомневался в том, что его бывшая жена поступила правильно, записав его в группу к этой Анне Пиккет. После развода они остались друзьями, и он привык доверять ее суждениям. При том, что он старался не злоупотреблять ее помощью после того, как они расстались, и она вернулась-таки к научной работе в университете, он мало сомневался в том, что в качестве консультанта по семейным проблемам в Южной Калифорнии мало кто может сравниться с Тришей. Он был потрясен, когда она предложила ему записаться в группу сонников. И все же пришел: большую часть дня он шатался вокруг этого дома, пытаясь понять, хочет ли он этого: делиться своими страхами с совершенно незнакомыми людьми. Он бродил, заглядывая то в один магазинчик, то в другой, то покупая себе порцию мороженого, то морщась на то, как обуржуазился этот район. Эта часть города и впрямь изменилась довольно радикально: мелкие торговцы, которые придавали ей особое очарование, покидали ее из-за неимоверно выросшей стоимости аренды, и в результате прогулка по здешним улицам лишний раз убеждала в том, что ничто не вечно. Магазин за магазином, квартал за кварталом, человек за…

До тех пор, пока последний не останется один.

Один посреди пустоши. Где у горизонта задувают полные холодной темноты ветры, и ты понимаешь, что за этим горизонтом нет больше ничего, кроме бездонной пустоты вечного одиночества, и что ветер, дующий из этой пустоты, не стихнет больше никогда. Что тот, кто стоит сейчас, один-одинешенек, посреди этой пустоши, очередной в цепочке тех, кого ты любил, и кто исчез в мгновение ока.

Вот так он прошатался весь день и, наконец, позвонил Томми и, наконец, позволил себе послушаться совета Триши, и вот результат: он сидит на жестком складном стуле и просит абсолютно незнакомую женщину повторить то, что она только что сказала.

– Я спросила, почему вы не согласны с группой в том, что вспоминать сны полезно? – она вопросительно выгнула бровь, чуть склонив голову набок.

На короткое мгновение Макграту сделалось неуютно. Он покраснел. Такие вещи всегда вгоняли его в смущение.

– Ну, – медленно начал он, – мне не хотелось казаться самоуверенным всезнайкой, одним из тех, кто немного почитал научно-популярной литературы и считает себя авторитетным…

Она улыбнулась при виде его испуга, румянца на его щеках.

– Прошу вас, мистер Макграт, все в порядке. В том, что касается снов, мы все случайные странники. Что вы читали?

– Теорию Крика-Митчисона. Статьи по «непознанному». Ну, не знаю… мне это показалось убедительным.

Одна из женщин поинтересовалась, о чем это он.

– Сэр Френсис Крик, – ответила за него Анна Пиккет. – Вы должны бы слышать о нем: он получил Нобелевскую премию за раскрытие структуры ДНК. И Грем Митчисон, весьма уважаемый исследователь мозга из Кембриджа. Речь идет о их экспериментах начала восьмидесятых. Они исходили из того, что мы спим для того, чтобы забыть, а не вспомнить.

– Насколько я понял, – сказал Макграт, – они сравнивали это с уборкой офиса в ночное время, после того, как сотрудники разошлись по домам. Устаревшие документы выкидываются в корзину, ненужные перфокарты измельчаются в шредере, старые записки просто спускаются в унитаз. Каждую ночь наш мозг за час или два быстрых движений глаза подвергается очистке. Каждый день сны прибираются за нами: выметают прочь все ненужное, неверное или просто дурацкие воспоминания, которые могут помешать нам вспомнить что-то важное и даже не давать нам логически мыслить, когда мы проснемся. Поэтому попытки запоминать сны не продуктивны: ведь наш мозг силится избавиться от всякого ненужного мусора, чтобы функционировать лучше.

Анна Пиккет улыбнулась.

– Вас прямо небо послало, мистер Макграт. Когда вы пришли, я как раз собиралась переходить к этой теории. Вы избавили меня от долгих объяснений.

– Значит, вы не хотите, чтобы мы записывали свои сны, а потом обсуждали их здесь? – подала голос одна из женщин. – А я даже магнитофон у кровати поставила. Вот, например, сегодня мне приснился мой велосипед, и он…

Он досидел до конца занятия, выслушивая ерунду, которая его бесила. Эти самодовольные клуши ухитрялись мельчайшие житейские неприятности подавать как неодолимые горные вершины. Они ничем не напоминали его знакомых женщин. Они казались ему ископаемыми существами из незапамятных времен, оказавшихся в чужом для них, пугающем времени, которое вдруг потребовало от них самих отвечать за свое существование. Они хотели, чтобы их утешали и говорили им, какие они прекрасные, самое прекрасное, что есть в этом мире. Они верили в то, что все в этом мире – и то, что существовало реально, и то, что только казалось – существовало единственно для того, чтобы огорчать их, мешать им и делать их беспомощными. Пятеро из шестерых были разведены, и только одна из этих пятерых имела постоянную работу: торговала недвижимостью. Шестая приходилась дочерью криминальному авторитету. Макграт не видел ничего, что могло бы связывать его с ними. Он не видел необходимости проходить групповую терапию. Его жизнь была полна настолько, насколько он этого хотел… если не считать того, что он ощущал себя напуганным, потерянным и подавленным. Возможно, д-р Джесс не ошибалась. Возможно, ему пора к психиатру.

В одном он не сомневался: ему не нужны ни Анна Пиккет, ни ее идеально накрашенные леди, на деле боявшиеся только одного: что они не приедут домой вовремя, чтобы включить поливку газонов.

Когда сеанс, наконец, закончился, он первым повернулся к двери, не сказав ничего этой Пиккет. Она стояла в окружении шестерых клуш, однако мягко, но решительно отстранила их.

– Мистер Макграт? – окликнула она его. – Вы не задержитесь на минутку? Мне хотелось бы поговорить с вами.

Он отпустил дверную ручку и вернулся на свой стул. Он даже прикусил щеку от раздражения.

От клуш она отделалась мгновенно, сдув их словно пух с одуванчика; Макграт даже не поверил бы, что такое возможно – тем более, проделала она это так, что те даже не заподозрили ее в том, что она их выставляет. Не прошло и пяти минут, как они остались вдвоем.

Она закрыла дверь за мафиозной принцессой и заперла ее. На какое-то безумное мгновение ему показалось… но это прошло, а на лице ее он не увидел желания, только заботу. Он сделал попытку встать. Она сделала движение ладонью, останавливая его. Он опустился обратно на складной стул. Анна Пиккет подошла к нему.

– Макграта ради, сон убившего, – произнесла она. Он уставился на нее, а она положила левую руку ему на шею, чуть ниже затылка, так, что пальцы ее зарылись ему в волосы, охватывая череп. – Не волнуйтесь, все в порядке, – сказала она, прижав правую ладонь к его левой щеке, оттянув указательным пальцем его нижнее веко, пока он изо всех сил старался не мигать. Кончик ее большого пальца упирался ему в переносицу, среднего – в костлявую бровь.

Она надула губы и глубоко вздохнула. И тут же тело ее дернулось словно от судороги, и она охнула, как будто ее ударили под вздох. Макграт не мог пошевелиться. Он ощущал силу, с которой ее руки сжимали его голову, и дрожь – как ему казалось, от страсти – сотрясавшую все ее тело. Страсти не в смысле физического влечения, а в смысле реакции на что-то необычное, чуждое человеческой природе.

Дрожь все усиливалась, и Макграту показалось, что это вытягивает из него силы, которые перетекают в нее, что они уже переполнили ее и просачиваются теперь обратно в него, только изменившись, сделавшись опаснее. Но чем опаснее? Теперь ее сотрясали судороги, голова ее с зажмуренными глазами моталась из стороны в сторону, словно от разрядов электрического тока.

Она негромко застонала – от боли, не от сексуального возбуждения – и Макграт увидел, что она прикусила нижнюю губу до крови. Судя по выражению ее лица, боль сделалась невыносимой, и тогда он отвел ее руки от своей головы, оборвав контакт.

Ноги у Анны Пиккет подогнулись, и она повалилась на него. Он попытался собраться, но она навалилась на него всем весом, и они полетели на пол вместе с металлическим складным стулом.

Первой, панической мыслью его было: что, если сейчас кто-нибудь войдет и увидит нас такими; подумают ведь, что я ее насилую. Потом он с облегчением вспомнил, что дверь заперта, и страх его сразу сменился тревогой за нее. Он выбрался из-под ее продолжавшего содрогаться тела и выдернул из-под нее стул, зацепившийся за его лодыжку. Оттолкнув стул в сторону, он встал рядом с ней на колени. Она лежала, полуприкрыв глаза, и веки ее трепетали так быстро, словно их освещал стробоскоп.

Он приподнял ее за плечи так, чтобы голова ее лежала у него на коленях, отвел волосы с ее лица и легонько встряхнул: ни воды, ни влажной салфетки у него под рукой не было. Дыхание ее замедлилось, грудь содрогалась не так лихорадочно, и пальцы на откинутой в сторону руке сжались в кулак.

– Мис Пиккет, – прошептал он. – Вы можете говорить? Вы в порядке? Может, вам лекарство нужно… в столе где-нибудь?

Она открыла глаза и посмотрела на него. Потом осторожно облизнула окровавленные губы. Дышать она продолжала тяжело, прерывисто, словно после долгого бега.

– Я это сразу в вас почувствовала, – произнесла она наконец. – Как только вы вошли.

Он хотел спросить, что такого она почувствовала, что в нем такого, выбившего ее из колеи, но она протянула руку и дотронулась до его запястья.

– Вам нужно поехать со мной.

– Куда?

– Поговорить с настоящей группой сновидений.

Она расплакалась. Он сразу же понял, что плачет она из-за него, и пробормотал, что да, он с ней поедет. Она пыталась ободряюще улыбнуться, но он видел, что ей все еще слишком больно. Они посидели так еще немного, а потом вышли из здания вместе.

Каждая в этом большом, похожем на ранчо доме в Хидден-Хиллз не походила на остальных. Одна была слепа, другой недоставало руки. Третья, похоже, пережила страшный пожар, лишивший ее половины лица, а еще одна передвигалась по дому на маленькой тележке с бортиками, не позволявшими ей свалиться.

По шоссе на Сан-Диего они доехали до Вентуры, а там свернули на восток, на шоссе 101, в сторону Калабасаса. Дорога карабкалась на холмы и спускалась вниз, а потом они свернули на узкую дорогу, которая сменилась проселком, а тот – конской тропой. Ехали они в «Ле Сейбре» 85 года, машине Анны Пиккет, но вел Лонни.

Дом стоял в низине, незаметный даже с дороги. Конская тропа вилась меж невысоких, поросших мескитом и дубами холмов, и неожиданно привела их к идеально ровной асфальтированной полосе. Она напоминала тайные шоссе, проложенные Херстом через холмы к Сан-Симеону, к своему замку. Черная полоса асфальта змеилась серпантином, спускаясь в низину.

Заметить огромный дом с пристройками и прилегающей территорией можно было, наверное, только с воздуха; о его существовании не догадались бы даже самые любознательные любители пикников и пеших прогулок.

– Сколько же у вас здесь акров? – поинтересовался Макграт, осторожно поворачивая на очередной виток серпантина.

– Все это, – ответила она, махнув рукой в направлении голых холмов. – Почти до границы округа Вентура.

Она окончательно пришла в себя, но на протяжении всего долгого пути не произнесла почти ни слова – даже когда они застряли в обычной пятничной пробке на 101-м шоссе, которая ползла по долине Сан-Фернандо тысячеколесной гусеницей прочь из Лос-Анджелеса.

– Как-то я с трудом себе представляю, чтобы кто-то набрел на это место случайно, – заметил он. Она посмотрела на него – едва ли не в первый раз после того, как они миновали Санта-Монику.

– Надеюсь, вы мне все-таки поверите, – сказала она. – Доверитесь чуть больше.

Он сосредоточился на серпантине.

Ему было тесно в этом «Бьюике» – скорее всего, от ощущения неясного страха, который странно напоминал ему детские ощущения в вечер Сочельника, когда он, лежа в кровати, одновременно боялся и ждал сна, который позволит Санта-Клаусу войти в его комнату.

В доме, стоявшем на дне низины, находилось что-то, знавшее про тайные рты и древнее неизвестно что, вылетающее через них из тела. Если бы он ей не доверял, он, ни минуты не колеблясь, нажал бы на тормоз, выпрыгнул бы из машины и бежал бы без остановки до самого шоссе.

И уже в доме, увидев этих искалеченных людей, он не мог поделать ничего, кроме как покорно позволить увести себя в просторную гостиную, где выстроились кругом удобные, все в подушках кресла. При виде этих кресел страх охватил его еще сильнее.

Они собирались по двое, по трое. Безногая женщина на тележке протолкала ее в центр круга. Он сидел и смотрел на то, как они подходят и рассаживаются; сердце его, казалось, прилипло к грудной клетке. Помнится, в молодости Макграт ходил на ретроспективу фильмов Джуди Гарланд в Нью-Йорке. Среди восстановленных пленок оказался и фильм «Ребенок ждет», в котором у Джуди была проходная роль – про увечных детей. Салли пришлось вывести его из зала на середине просмотра. Он ничего не видел сквозь слезы. Оказалось, в отличие от большинства людей он просто не в состоянии видеть физическое уродство, особенно у детей. Он взял себя в руки: с чего это ему сейчас вспомнился тот фильм? Здесь перед ним вовсе не дети – все до одного совершенно взрослые. Все до одной женщины по меньшей мере не моложе его самого, а многие определенно старше. Почему же он думает о них как о детях?

Анна Пиккет села в кресло рядом с ним и окинула круг взглядом. Одно из кресел оставалось незанятым.

– А Кэтрин? – спросила она.

– Умерла в прошлое воскресенье, – ответила слепая женщина.

Анна зажмурилась и откинулась на спинку кресла.

– Да пребудет с ней господь. По крайней мере, она отмучилась.

Некоторое время все сидели молча. Потом женщина на тележке подняла взгляд на Макграта и ободряюще улыбнулась.

– Как вас зовут, молодой человек?

– Лонни, – представился Макграт. Она подкатилась к нему и положила руку ему на колено. Он почувствовал, как по всего его телу разливается тепло, и страх его немного унялся. Однако продолжалось это всего мгновение: она задрожала и негромко застонала – в точности как Анна Пиккет там, в офисе. Анна поспешно встала и оттолкнула тележку от Макграта. На глазах у безногой женщины блестели слезы.

Седая женщина, голова которой то и дело подергивалась от тика – судя по всему, она страдала болезнью Паркинсона – подалась вперед.

– Расскажите нам, Лонни.

Он чуть было не спросил ее, о чем рассказать, но она покачала в воздухе указательным пальцем и повторила вопрос.

И он рассказал. Рассказал все с самого начала, как мог подробнее. Облекать чувства в слова оказалось нелегко: ему всегда казалось, что это отдает мелодрамой. Да и как передать словами то цунами скорби, что обрушилось на него в темноте?

– Мне их не хватает. Господи, как мне их не хватает! – признался он, сжав руки в кулаки. – Со мной такого никогда еще не было. Когда умерла мама, и я не знал, как мне жить, да, мне казалось, у меня разорвется сердце, так я ее любил. Но я мог с этим справиться. Я утешал сестру и отца – у меня хватало сил на такое. Но последние два года… буквально один за другим… так много близких мне людей… они все были частью моей жизни – друзья, с которыми мы проводили время, а теперь все это в прошлом. Когда я пытаюсь думать о них, они ускользают. Я просто не знаю, что мне делать.

И он рассказал про рот. Про зубы. Про то, как этот рот закрылся и исчез. Про ветер, который через этот рот вылетел из его тела.

– Вы никогда не ходили во сне в детстве? – спросила женщина с деревяшкой вместо ноги. Он ответил, что да, но только раз. Тогда расскажите нам, попросили его.

– Так, пустяки. Я был совсем еще маленький… десять или одиннадцать. Отец застал меня в коридоре у моей спальни, на верхней площадке лестницы. Я спал и смотрел в стену. Я сказал тогда: «Я ее нигде не вижу», – это мне отец наутро рассказал. Он отнес меня в кровать. Насколько я знаю, такое было всего раз.

Женщины перешептывались друг с другом. Первой заговорила вслух женщина с тиком.

– Нет, я думаю, это не все, – она встала, подошла к нему и положила руку ему на лоб. – Поспите, Лонни.

Он моргнул и вдруг выпрямил спину. Но между этими двумя действиями прошло не мгновение, а гораздо больше времени. Он только спал, он проспал довольно долго. Он понял это сразу, потому что за окном темнело, а вид у женщин сделался такой, словно на них напали хищники. У слепой женщины шла кровь из глаз и ушей, женщина на тележке повалилась набок и лежала теперь на полу у его ног, а на месте, где прежде сидела женщина с ожогами, дымились обугленные останки.

Макграт вскочил, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Он не знал, как помочь им всем. Рядом с ним бессильно свисала с подлокотника кресла Анна Пиккет; на губах ее снова запеклась кровь.

Только тут он понял, что женщина, прикасавшаяся к нему – та, с болезнью Паркинсона – исчезла.

Кто-то всхлипнул, кто-то начал шевелиться, кто-то слепо шарил руками в воздухе. Женщина без носа сделала попытку встать, оступилась и упала. Он бросился к ней, помог ей сесть и заметил, что обе руки ее лишены пальцев. Проказа… нет! Болезнь Хансена, вот как это называется. Она уже приходила в сознание.

– Тереза… Тереза… помогите ей…

Он проследил направление ее взгляда и понял, что она имеет в виду белую как мел женщину с белыми волосами и глазами, совершенно лишенными какого-либо цвета.

– У нее… волчанка… – прошептала безносая женщина.

Макграт подошел к Терезе. Она испуганно посмотрела на него и с трудом открыла рот.

– Пожалуйста… отнесите меня в темное место…

Он поднял ее на руки. Она показалась ему невесомой. Повинуясь ее указаниям, он отнес ее на второй этаж, в третью по коридору спальню. Он отворил дверь; комната оказалась темной, с застоявшимся воздухом. Он еле разглядел в темноте очертания кровати. Он осторожно уложил ее на пухлый матрас. Она осторожно дотронулась до его руки.

– Спасибо, – говорила она прерывисто, задыхаясь. – Мы… мы не ожидали ничего такого…

Макграт был в отчаянии. Он не понимал, что случилось, чего такого он сделал с ними. Он ощущал себя чудовищно виноватым, хотя не знал, в чем именно!

– Возвращайтесь к ним, – прошептала она. – Помогите им.

– Где… где та женщина, которая прикасалась ко мне?

Она всхлипнула.

– Ее больше нет. Люрены нет. Вы не виноваты. Просто мы не ждали… что будет… так.

Он поспешил вниз.

Там уже помогали друг другу. Анна Пиккет принесла воду, лекарства и влажные полотенца. Те, кто мог двигаться, ковыляли к тем, кто еще не очнулся или стонал от боли. Или подползали к ним. В воздухе стоял запах озона. На потолке, над местом, где сидела обожженная женщина, темнело закопченное пятно.

Он сделал попытку помочь Анне Пиккет, но когда та поняла, что это Макграт, она резко оттолкнула его руку. Потом охнула, прижала руку ко рту и снова заплакала.

– Господи, – всхлипнула она, словно извиняясь. – Бога ради, простите меня! В этом нет вашей вины. Вы ведь не знали… даже Люрена не знала, – она вытерла глаза и положила руку ему на грудь. – Выйдите пока на улицу. Пожалуйста. Я скоро к вам выйду.

В ее спутанных волосах отчетливо виднелась теперь седая прядь, которой не было до того, как он заснул.

Он вышел на улицу и стоял под звездами. Была глубокая ночь, хотя в мгновение, когда Люрена прикоснулась к нему, только-только начинало темнеть. Он посмотрел вверх, на яркие точки холодного света, и его охватило чувство невосполнимой утраты. Ему хотелось пасть на колени, расплескаться по земле, впитаться в нее, чтобы освободиться от той горечи, что не давала ему дышать. Он подумал о Викторе и урне, которую закопали в землю, пока Салли цеплялась за него как за последнюю опору, бормоча слова, которых он не разбирал, и время от времени колотя его кулачком в грудь – не больно, не со злобы – просто с отчаяния. Он вспомнил Алана, умершего в своей голливудской квартире от СПИДа – Алана, о котором заботились только мать и сестра, сами истерички, проводившие все время в молитвах, чтобы Иисус помог им; Алана, который делил квартиру с двумя другими бедолагами, то и дело забывавшими платить свою долю аренды, который ел из разовой посуды, чтобы не заразить никого своей болезнью, который все время боялся того, что соседи найдут-таки адвоката, способного заставить его съехать с квартиры. Он и дома-то умер потому, что больница Кайзер нашла способ обойти его медицинскую страховку, вписав его в категорию «домашний уход». Он вспомнил Эмили, которую нашли мертвой около кровати, одетой к обеду с дочерью. Именно так: она умерла от сердечного приступа, одевшись к обеду, которого так и не отведала с дочерью, с которой так и не встретилась. Он вспомнил Майка, который пытался улыбаться ему с больничной койки, но то и дело забывал, кто такой Лонни и почему он здесь. Он вспомнил Теда, обращавшегося ко всяким знахарям и гомеопатам, пока его не шарахнуло окончательно. Он вспомнил Роя, оставшегося одиноким после смерти ДиДи – пол-человека, рухнувшие мечты, оборванная беседа… Он так и стоял, схватившись за голову и раскачиваясь вперед-назад в попытках унять боль.

Он вздрогнул, когда Анна Пиккет дотронулась до его локтя; кажется, он даже вскрикнул от неожиданности.

– Что там произошло? – спросил он. – Кто вы такие? Что я с вами сделал? Прошу вас, ответьте: что, черт возьми, происходит?

– Мы впитываем.

– Не понимаю, что…

– Мы забираем болезни. Мы жили с вами всегда. Ну, насколько мы помним. И эта способность – впитывать ваши болезни – была у нас всегда. Нас не очень много, но мы везде. Мы впитываем. Мы пытаемся помочь. Как Иисус, который облачался в одежды прокаженного, который касался хромого и слепого – и те выздоравливали. Я не знаю, откуда это берется, и что это за эмпатия такая. Но мы… мы можем. Впитывать.

– А я? Что не так со мной?

– Мы не знали. Мы полагали, это что-то, связанное с сердцем. С таким мы прежде встречались. Потому Триша и предложила вам обратиться к нашей группе.

– Моя жена… Триша одна из вас? Она что… тоже может… впитывать? Я ведь жил с ней и никогда…

Анна мотнула головой.

– Нет. Триша даже представления не имеет, кто мы такие. Она ни разу здесь не бывала. Таких людей вообще мало – тех, кому так плохо, что их надо привезти сюда. Но она хороший врач, а мы помогли некоторым ее пациентам. Вот она и подумала, что вам… – она помолчала немного. – Она до сих пор за вас переживает. Она видела, что вам больно, и ей показалось, что группа могла бы вам помочь. Она даже не догадывается о существовании настоящей группы сновидений.

Он схватил ее за плечи и встряхнул.

– Что здесь произошло?

Она прикусила губу и зажмурилась, словно даже воспоминание причиняло ей боль.

– Все как вы сказали. Рот. Такого мы еще не видели. Он… он открылся… И тогда… тогда…

Он встряхнул ее еще раз.

– Что – тогда?

Она всхлипнула. Звук показался ему неожиданно громким, способным долететь до холмов или даже до звезд.

– Рты. В каждой из нас! Они открылись и выпустили наружу – со свистом, из каждой. И боль, которую мы испытывали… Нет, не «мы» – они. Я всего лишь их связь с внешним миром: они ведь не могут выходить, поэтому я делаю покупки для них и готовлю… Так вот, боль, которую они впитали, убила некоторых. Люрену и Магрид… Тереза тоже вряд ли выживет…

Теперь уже Макграт сходил с ума. Ему казалось, голова его вот-вот взорвется.

– Что с нами происходит, что я здесь делаю, что с нами будет, что пошло не так, пожалуйста, помогите мне, вы должны мне помочь, надо же что-то с этим поделать… – он тряс ее, а она стонала и плакала.

И так они обнимали друг друга в надежде обрести опору. Небосвод шел кругом, земля, казалось, уходила из-под ног. Но они все же удержались на ногах, и, наконец, она смогла отстраниться от него на расстояние вытянутой руки и заглянула ему в лицо.

– Не знаю. Правда, не знаю, – призналась она. Ни с чем подобным мы прежде не сталкивались. Вряд ли даже Альварез или Эйрис слышали о таком. Ветер, свирепый ветер, что-то живое, покидающее тело…

– Помогите мне!

– Я не могу вам помочь! И никто не может – во всяком случае, я не знаю никого, кто мог бы. Даже Лебраз…

– Что еще за Лебраз? Отвечайте!

– Нет, с Лебразом вам встречаться нельзя. Прошу вас, послушайте меня, уезжайте в какое-нибудь тихое место, попробуйте справиться с этим сами… Только так.

– Скажите, кто этот ваш Лебраз?

Она дала ему пощечину.

– Вы меня не слушаете. Если уж мы не смогли вам помочь, никто не сможет. Лебраз непонятен даже нам, ему нельзя доверять. Он делает вещи, находящиеся по ту сторону добра и зла, просто ужасные вещи, насколько я могу судить. Я была у него раз, много лет назад – вам не хотелось бы…

– Плевать, – ответил он. – Плевать мне сейчас на все на это. Мне надо избавиться от этой штуки. Слишком страшно с ней жить. Я вижу их лица. Они зовут, а я не могу ответить. Они умоляют сказать им хоть слово, а я не знаю, что сказать. Я спать не могу. А если засыпаю, мне все равно снятся они. Не могу я так жить, не жизнь это. Так что говорите, как найти этого Лебраза. И плевать мне на все, вообще на все – отвечайте!

Она снова хлестнула его по лицу. Сильнее. И еще. Он терпел. И в конце концов она сдалась.

Лебраз делал аборты. В те времена, когда это было вне закона, он для сотен женщин оставался последней надеждой. Когда-то, давным-давно он был хирургом. Но его лишили лицензии. Поэтому он стал зарабатывать тем, чем смог. В дни, когда делать аборт приходилось в маленьких комнатах с длинными столами или в стенных шкафах, он оказывал им помощь. Это обходилось им в двести долларов – столько, сколько ему нужно было, чтобы не умереть с голоду. В дни, когда деньги хранили пачками в бумажных пакетах в платяном шкафу, цену в двести баксов можно было считать почти что задаром. И его посадили в тюрьму. Но когда он вышел на свободу, он продолжил заниматься тем же.

Анна Пиккет рассказала Макграту, что тот занимался и другой… так сказать, работой. Экспериментами. Слово «эксперименты» она произнесла так, что у Макграта мороз пробежал по коже. И снова она произнесла ту фразу: «Макграта ради, сон убившего». Он спросил ее, может ли он взять ее машину, и она сказала, что да, и он вернулся на шоссе 101 и погнал «Ле Сейбр» на север, в сторону Санта-Барбары, где по словам Анны Пиккет жил теперь в затворничестве Лебраз.

Найти его особняк оказалось непросто. На единственной заправке, открытой в Санта-Барбаре в этот поздний час, не оказалось карт. Да и вообще бесплатные карты местности перестали раздавать на заправках уже несколько лет назад – еще одна полезная мелочь, канувшая в лету прежде, чем Макграт успел возмутиться. Впрочем, тут и высказывать возмущение-то было некому.

Поэтому он отправился в отель «Мирамар», и ночной дежурной оказалась женщина лет пятидесяти-шестидесяти, которая знала все до одной улицы Санта-Барбары – ну, и где жил Лебраз тоже знала. На Макграта она посмотрела, правда, так, словно тот спросил у нее адрес местной скотобойни, но дорогу подсказала точно, со всеми подробностями. Он поблагодарил ее, она не ответила, и он уехал. Небо на востоке уже начинало светлеть.

Ко времени, когда он нашел узкий асфальтированный проезд через рощу к обнесенному высокой оградой особняку, уже окончательно рассвело. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву, превращали обычную калифорнийскую рощу в подобие тропических джунглей. Выходя из машины, он оглянулся. По воде канала Санта-Моника шла серебристая рябь, и ее явно не беспокоили тени, отброшенные прошедшей ночью.

Он подошел к воротам и нажал на кнопку переговорного устройства. Подождал немного и нажал еще раз.

– Кто там? – прохрипел голос из динамика – он не смог определить, женский или мужской.

– Я от Анны Пиккет и группы сна, – он выдержал паузу. – Настоящей группы, – добавил он, не дождавшись ответа. – От женщин, живущих в доме на Хидден-Хиллз.

– Кто вы? – прохрипел голос. – Как вас зовут?

– Это не имеет значения. Вы меня все равно не знаете. Макграт. Моя фамилия Макграт. Я приехал издалека, чтобы увидеться с Лебразом.

– Для чего?

– Откройте ворота и узнаете.

– Мы не принимаем посетителей.

– Я видел… ну… я проснулся и увидел… вроде как рот у меня на теле, и из этого рта…

Зажужжал электропривод, и ворота скользнули вбок, в кирпичную ограду. Макграт бросился к машине и завел мотор. Когда ворота отворились полностью, он нажал на газ и бросил машину вперед – вовремя, потому что ворота сразу же начали закрываться.

Узкая дорога извивалась по тропическим джунглям и в конце концов вывела его к большому каменному особняку, скрытому от посторонних взглядов густой листвой. Прохрустев шинами по гравию, он остановил машину перед входом и посидел немного, глядя на закрытые ставнями окна. Казалось, в доме никто не живет. Несмотря на солнечное утро, здесь было прохладно и сыро. Он вышел, подошел к массивной дубовой двери и совсем, было, собрался постучать, но дверь отворилась. Точнее, ее отворило чудище.

Макграт ничего не мог с собой поделать. Он охнул и отпрянул назад, выставив перед собой руки в попытке защититься от отдаленно напоминавшего человека существа, стоявшего в дверях.

Кожа – в тех местах, где не потемнела от ожогов – имела отвратительно-розовый цвет. Поначалу Маграт подумал, что перед ним женщина; по крайней мере, таково было первое впечатление. Но потом он усомнился в половой принадлежности существа. С равным успехом оно могло оказаться и мужчиной. Его явно пытали огнем. Лишенная волос голова пострадала более других частей тела: на ней практически не осталось не обожженной дочерна кожи. Руки, казалось, имели вдвое больше суставов, чем положено. То, что фигура женская, ему показалось только потому, что одета она была в длинную, до полу юбку. Это избавило его от необходимости видеть нижнюю часть тела, но у него сложилось впечатление, что юбка скрывает что-то массивное: либо явно не человеческий торс, либо явно не человеческие же ноги.

Существо уставилось на него одним глазом, мутным от катаракты, и другим, столь ясным и голубым, что сердце сжималось от его красоты. Вся же остальная часть лица от глаз и до подбородка, плавно перетекавшего в грудь, ибо шея отсутствовала как класс, представляла собой сплошной бугристый шрам от ожога, на черной поверхности которого темнело еще более черное отверстие рта.

– Войдите, – произнесло существо.

Макграт неуверенно топтался на месте.

– Или проваливайте, – произнесло оно.

Лонни Макграт сделал глубокий вдох и шагнул через порог. Привратник отступил на полшага в сторону. Они соприкоснулись: почерневшее бедро и тыльная сторона здоровой руки.

Дверь за его спиной захлопнули и заперли на два замка, отрезав путь к отступлению. Следуя за лишенным пола существом, Макграт миновал длинную, с высоким потолком прихожую и оказался перед закрытой филенчатой дверью справа от спиральной лестницы, которая вела на второй этаж. Существо, то ли женщина, то ли мужчина, дало ему знак войти и удалилось по коридору.

Макграт постоял, набираясь духа, потом повернул украшенную замысловатым орнаментом дверную ручку и вошел. Шторы на окнах были задернуты, но даже пробивавшихся в редкие щели солнечных лучей хватало, чтобы разглядеть сидевшего в кресле с высокой спинкой мужчину в длинном, скрывавшем ноги халате. Помещение оказалось библиотекой: всю поверхность стен от пола до потолка занимали книжные полки, но книги громоздились стопками и на полу. Играла негромкая музыка, что-что из классики, но мелодии Макграт не узнал.

– Доктор Лебраз? – окликнул он. Старик в кресле не пошевелился. Он сидел с закрытыми глазами, низко опустив голову на грудь. Макграт подошел ближе. Музыка сделалась громче, настойчивее. Когда от старика его отделяло всего три шага, Макграт снова позвал того по имени.

Глаза отворились, голова с львиной гривой волос поднялась. Взгляд немигающих глаз уперся в Макграта. Музыка стихла, и в библиотеке воцарилась тишина.

Старик печально улыбнулся, и все зловещее, что висело в воздухе между ними, разом исчезло: улыбка оказалась славной, доброй. Он кивнул в направлении стоявшего рядом стула. Макграт честно попытался улыбнуться в ответ и сел.

– Надеюсь, вы здесь не для того, чтобы нарушить мое уединение предложениями поиобрести какой-нибудь новый фармакологический продукт?

– Вы и есть доктор Лебраз?

– Да, некогда меня знали под этим именем.

– Вы должны мне помочь.

Лебраз посмотрел на него. Столько глубины было в словах, произнесенных Макгратом – глубже самой глубокой пещеры, да что там, глубже океана – что он сам мигом забыл об осторожности.

– Помочь вам?

– Да. Прошу вас. Я не в силах вынести этого. Я столько перенес за последние месяцы, столько всякого видел…

– Помочь? Вам? – повторил старик, и в его устах эти слова показались чужими, словно он произнес их на давным-давно забытом языке. – Я даже себе самому помочь не в состоянии, как же я помогу вам, молодой человек?

Макграт рассказал ему. Все, без утайки.

В какой-то момент в библиотеке появилось почерневшее существо, но Макграт не обращал внимания на его присутствие до тех пор, пока не закончил свой рассказ. А потом услышал его голос из-за спины.

– Вы редкий человек. На миллион живых людей не найдется и одного, кому довелось видеть рот Танатоса. А такого, кто ощутил перемещение души – и одного на сотню миллионов. И на памяти рода человеческого не было такого, чтобы измученный челочек верил в то, что это не сон.

Макграт оглянулся на существо. Оно проковыляло по комнате и остановилось за спинкой кресла, в котором сидел старик, не прикасаясь к нему. Старик вздохнул и закрыл глаза.

– Это был Жозеф Лебраз, – продолжало существо. – Человек, который жил, трудился и заботился о близких, будь то мужчины или женщины. Он спасал жизни, и он женился по любви, и он прикладывал все силы к тому, чтобы мир после его смерти стал хоть немного лучше. И жена его умерла, и он погрузился в пучины отчаяния, подобного которому не испытывал ни один смертный. Как-то ночью он проснулся, ощущая озноб, но он не видел рта Танатоса. И он так тосковал по своей жене, что готов был покончить с жизнью.

Макграт слушал молча. Он не имел ни малейшего представления о том, что все это значило, чем может помочь ему история жизни этой одинокой фигуры в длинном халате. Но он терпеливо слушал, ибо понимал: если ему не найдется помощи и в этом доме, ему остается только купить пистолет и рассеять этот серый туман, в который превратилась теперь его жизнь.

Лебраз поднял голову, сделал глубокий вдох и повернулся к Макграту.

– Я обратился к машине, – сказал он. – Я доверился электросхеме и чипам. Мне было холодно, и я не мог сдержать слез. Я так тосковал по ней; это было невыносимо.

Существо обошло кресло и остановилось перед Макгратом.

– Он вернул ее с Той Стороны.

Макграт потрясенно уставился на нее. Он понял.

В библиотеке воцарилась тишина, оглушительная как самый громкий оркестр. Макграт попытался вмтать со стула, но не смог пошевелиться. Существо смотрело на него одним ясно-голубым и другим молочно-белым глазами.

– Он лишил ее положенного покоя. Теперь она должна жить вот так, вполжизни. А это Жозеф Лебраз, и он не в силах вынести своей вины.

Старик плакал. Макграт решил, что с него слез довольно: еще одна слеза, пролитая во всем мире – и он пойдет за пистолетом.

– Вы поняли? – тихо произнес старик.

Макграт развел руками.

– Рот… Ветер…

– Функция сновидений, – произнесло существо, – заключается в том, чтобы мы могли жить дальше. В том, чтобы очистить разум от того, что лишает нас сил. Воспоминания – это то, что досталось нам в наследство; те, кто ушел от нас, оставляют с нами часть себя. Но это лишает их целостности, и части эти, плача, умоляют нас вернуть их тем, кому они принадлежали. Вы видели рот Танатоса, вы ощущали, как покидают вас те, кого вы любили. Это должно было освободить вас.

Макграт медленно, очень медленно кивнул.

– Нет, это не освободило меня. Это поработило. Это не перестает мучить. Нет, точно нет. И это невыносимо.

– Значит, вы еще не поняли. Так ведь?

Обугленной клешней, которая когда-то была рукой существо дотронулось до впалой щеки старика. Тот попытался ответить нежным взглядом, но голова его отказывалась повернуться.

– Вам необходимо выпустить на волю все без остатка, – сказал Лебраз. – Это единственный ответ. Отпустите их… отпустите их всех. Верните им то, чего недостает им там, С Той Стороны, и пусть они обретут покой, который они, клянусь всем, что есть доброго, заслужили.

– Дайте рту открыться, – продолжало за него существо. Мы здесь не в состоянии выносить этого. Пусть ветер их душ выйдет наружу, и тогда пустота станет облегчением, – оно помолчало. – Или давайте я расскажу, каково там, По Ту Сторону. Как знать, может, это поможет.

Макграт ощупал бок рукой. Болело там страшно, словно в этом месте рвались сквозь запертую дверь легионы душ.

Он вспомнил все события последних дней в обратном порядке – словно шел во сне.

– Я его не вижу.

В доме, похожем на ранчо, он задержался, помогая Анне Пиккет всем, чем мог. Она отвезла его обратно в город, и он забрал свою машину со стоянки перед офисом на Пико. В бардачок он бросил три парковочных талона. Что ж, кто-то заработал на жизнь. Он вернулся домой, разделся и принял душ. Он лежал, обнаженный, на кровати, где все началось, и пытался уснуть. Ему снились сны. Он видел улыбающиеся лица, детей, которых знал когда-то. Ему снились человеческое тепло и руки, которые его обнимали.

И где-то в глубине этой долгой ночи подул ветер.

Но он этого не заметил.

И когда он проснулся, в мире сделалось прохладнее, в первый раз за долгое, долгое время, и когда он еще раз заплакал по всем, ему, наконец, удалось по меньшей мере попрощаться с ними.