А вот история, которая, я думаю, вам понравится. Я в ней выставлен дурак дураком, а разве нам всем не по нраву истории, в которых непобедимый герой, спаситель-всезнайка, всемогущий умник садится в лужу? Так вот, кое-что о Валери.

Года четыре назад был у меня один знакомый фотограф по имени Фил. Далеко не самый противный тип (если сформулировать точнее, я бы сравнил его с декоративным плющом), но каким-то неведомым мне образом он ухитрился просочиться в мою жизнь и мой дом (полагаю, «просочиться» – самое подходящее по смыслу слово) и периодически использовал мою квартиру в качестве антуража для фото юных дам в неглиже. Обыкновенно Фил заваливался ко мне в разгар моего рабочего дня, весь увешанный экранами, и лампами, и кофрами с аппаратурой – и в обществе хорошенькой девицы, которую он тут же совал в одну из моих ванных, дабы она освободилась от одежды, хотела она этого или нет.

Ну, я могу себе представить, какой упоительной музыкой звучит это в ушах тех из вас, кто большую часть свободного времени занят своими гениталиями, но поверьте, после того как я редактировал в Чикаго журнал для мужчин, при виде дамочек в дезабилье ладони у меня не потеют. В смысле, два года созерцания в луче фотоувеличителя самых соблазнительных женщин мира в чем их мама родила… в общем, это не может не выработать чувства меры. Поневоле начинаешь искать и более экзотические достоинства – ну, например, способность отдельных особей женского пола заставлять тебя плакать, или смеяться, или чувствовать себя так, словно тебе открылось какое-то сокровенное знание. (Заметка на полях: ничто не убивает врожденный сексизм лучше избытка плоти в цветном изображении; ты очень скоро начинаешь видеть разницу между изображениями на пленке и живыми, дышащими людьми. Настоятельно рекомендую это средство всем джентльменам, кто до сих пор пользуется терминами вроде «телка» или «цыпа».)

Как следствие я не имел привычки шататься по дому в тот момент, когда Фил щелкал своих девиц. В короткие перерывы я частенько выпивал с ними кофе и немного болтал, но, если не считать этого, я в основном сидел у себя в кабинете и строчил на пишущей машинке. Возможно, вам покажется, что это не лучшие условия для того, чтобы строчить, но так оно и было. (Кстати, из-за этого моего поведения Фил проникся убеждением, что я гей, и делился этой ошибочной информацией со всеми своими знакомыми, в том числе с девицами, в то или иное время поддерживавшими со мной, скажем так, интимные отношения. Ничего себе признание, не так ли? Особенно если учесть, что исходит оно от человека, всего-то заманивающего шестилетних мальчиков в церковный подвал, чтобы надругаться над ними, а потом убить и съесть… ну, не обязательно в этом порядке. Нет, все-таки замечательная вещь эти грязные сплетни!)

В общем, Демон-Фотограф злоупотреблял мной и моим домом примерно с год – и, признаюсь, я прощал ему эти неудобства, потому что несколько этих фотосессий позволили мне завязать отношения с некоторыми из этих девушек. Одну из них звали Валери.

(И да, я знаю ее фамилию, но не привожу ее здесь из уважения к ее семье – с учетом того, что происходит в этой саге дальше.)

Как-то раз Демон-Фотограф – рыжеволосый, коренастый, но в целом не слишком интересный – явился ко мне с этой девушкой, и одного взгляда на нее хватило, чтобы совершенно лишить меня головы. И немудрено! Этакая оторва, улыбка которой могла бы плавить камни, буквально излучавшая тепло и ласку, с живым умом и острым языком, а уж сложения такого, какое я в шовинистическом возрасте назвал бы динамитом, не иначе. Мы сразу же приглянулись друг другу, а когда Фил отчалил, Валери задержалась.

На протяжении нескольких следующих лет Валери всплывала в моей жизни с частотой примерно раз в полгода, и – если я в это время не путался с кем-либо другим – мы с ней проводили вместе несколько дней, после чего она улетала дальше. Наши отношения были сладкими, но не без привкуса горечи: запах мимозы (как мне еще предстояло узнать, скорее, мимесиса – фальши), неясные мечтания, воспоминания о редких уколах. Я никак не мог отделаться от ощущения, будто между нами оставалось что-то недосказанное, а в голове постоянно крутилась фраза из «Отсрочки» Сартра: «Скала упала за моей спиной на дорогу, напрочь перекрыв ее». Полагаю, в некотором роде я был влюблен в Валери.

Шло время. В середине мая 1972 года мне предстояло выступить на Писательской неделе в Пасадене, и рано утром в день отъезда мне позвонила Валери. Перед этим я ничего не слышал о ней около года.

После всех приветствий я, не скрывая удовольствия от возможности слышать ее голос, поинтересовался, какие у нее планы на вечер.

– Побыть с тобой, – ответила она.

(Обрати внимание, дорогой читатель: иссушенное эго автора разом переполнилось восторгом, стоило лишь чуткой, очаровательной леди проворковать в телефонную трубку: «Как ты мил». Вот какими задницами можем быть мы – мачо и фанфароны.)

– Слушай, я тут как раз выезжаю в Пасадену – покрасоваться перед сворой литераторов. Не хочешь ли съездить со мной, посмотреть, как я превращу благородное собрание в толпу линчевателей?

– А я уже тут, – сообщила она. – В Пасадене. У мамы. Можешь забрать меня, и мы потусуемся пару дней.

– Мечта, – выдохнул я. – Беру, – и мы договорились о времени и месте встречи.

Тем же вечером, в обществе Эдварда Уинслоу Брайанта-младшего (замечательного друга, частого гостя и чертовски талантливого молодого автора) я выехал в Пасадену, чтобы подхватить Валери. Она отворила дверь и на пару мгновений задержалась в проеме как в картинной раме; на ней было платье цвета чернослива. Я ведь говорил уже: такое тело достойно экспозиции в Смитсоновском музее. Белья под платьем не было.

Чтоб тебя, Купидон, извращенец прыщавый! Рано или поздно какой-нибудь мелкий бог выпустит весь колчан стрел в твою пухлую младенческую задницу!

Шансов у меня было – что у наилегчайшего веса против титана рестлинга.

Подхватив ее косметичку, фен, бигуди, чемодан и ворох ароматных платьев на проволочных вешалках, я проводил ее в машину и сполна насладился видом Эда Брайанта, глаза которого сделались размером с тарелки. И это не говоря о тех объятьях, и поцелуях, и прочих прижиманиях, которыми меня наградили в доме.

Я благополучно выступил, и Валери сидела в первом ряду, демонстрируя сногсшибательную ногу почти до пояса. Возможно, я немного заговаривался.

По окончании доклада мы с Валери и Эдом отужинали в шикарном вагоне-ресторане. За бифштексом с томатами и самой шикарной во всем обитаемом мире подливой из рокфора Валери начала подъезжать ко мне с телячьими нежностями.

– А знаешь, меня всегда к тебе влекло. Надо было еще три года назад к тебе переехать. Мамочки, ну и дурой же я была!

Я пробормотал что-то невнятное.

– Может, прямо сейчас к тебе переехать? Если ты хочешь, конечно.

Назавтра ко мне должна была прилететь на несколько дней девица из Иллинойса.

– Э… минуточку, только позвоню кое-куда, – бросил я, выскакивая из-за стола. Я позвонил. В общем, я знал, что услышу. Визгливая брань. Гудки в трубке.

– Ну да, переезжай, – выдохнул я, усаживаясь обратно за стол. Все заулыбались.

Когда она вышла попудрить носик, Эд – чьи суждения о людях отличаются точностью и взвешенностью – пригнулся ко мне.

– Обалдеть какая! Слышишь, не упускай ее!

Что подтверждало мою точку зрения. Причем объективным сторонним наблюдателем.

В общем, домой мы поехали вместе. На следующий день Эд отчалил к своим родителям в Уитленд, штат Вайоминг, отчаянно завидуя Харлану и свалившейся на него удаче. После этого в доме осталось всего трое: я, Валери и Джим Сазерленд, автор «Траектории урагана», периодически гостивший у меня, а также бывший студент вашего покорного слуги.

Ближе к полудню Валери спросила, не может ли она воспользоваться телефоном для междугородного звонка в Сан-Франциско. При этом – в порядке общей информации – она поведала мне, что со времени нашей прошлой встречи работала в Сан-Франциско официанткой топлесс в «Кондоре» и других подобных заведениях, что снимала комнату с другой девицей, что довольно долго встречалась с одним парнем, но он крепко сел на иглу, а ей такого даром не надо, и что она любит меня.

Позвонив, она пришла ко мне в кабинет расстроенная. Парень, которому она звонила, чтобы сказать, что не вернется, сильно на нее обозлился. При этом в тираде его преобладали слова «шалава» и «сука».

Она сказала, что хочет сегодня же слетать в Сан-Франциско – забрать вещи, пока до них не добрался этот парень, чтобы испортить из вредности. Еще она с невинным видом сообщила, что, раз уж она будет во Фриско, ей хотелось бы прикупить у одного знакомого микроавтобус «Фольксваген». Что это обойдется всего лишь в сотню баксов, а машина ей нужна, если уж она собралась перебираться на постоянное жительство ко мне.

– Хочу работать, чтобы не висеть у тебя обузой на шее, – заявила она.

То есть, говоря словами Хамфри Богарта в роли Сэма Спейда: «Ты крута, крошка, еще как крута». Запомните, друзья мои, как бы быстро вы ни выхватывали свою пушку, всегда найдется кто-то, кто делает это быстрее. В самом деле, что надежнее развеет подозрения прожженного писаки, чем яркая личность и отсылки к протестантской этике?

Короче, она попросила у меня сто баксов.

Увы, на тот момент такой наличности у меня не было, но за билет до Сан-Франциско я пообещал заплатить кредитной картой.

На это она согласилась, сказав, что как-нибудь выкрутится. Потом пошла собрать косметичку, оставив все остальное барахло, и пообещала вернуться назавтра.

Джим Сазерленд предложил отвезти ее в аэропорт – у меня подходил срок сдачи рукописи, так что я не мог отрываться от пишущей машинки, – и она упорхнула, расцеловав меня на прощание, заглянув мне глубоко в глаза и заверив, что у нее все трусики мокрые при мысли о том, что она наконец нашла меня – Рыцаря на Белом коне.

Только когда вернулся Джим – молодой, невинный студент, прозябающий на бобах, я выяснил, что она попросила сотню и у него. И он, добрая душа, одолжил ей, тем более что она клялась вернуть деньги завтра же.

Именно в этот момент меня начал глодать червь сомнения.

Валери, золото высшей пробы, восьмое чудо света, едва впорхнув в очередной раз в мою жизнь, отчалила в Сан-Франциско с сотней джимовых денег в кармане. Но ведь сама же говорила, что выкрутится и без них, так ведь?

И если уж они были так ей нужны, почему она попросила их еще раз не у меня, а у парня, с которым познакомилась только накануне? И, кстати, откуда это у Джима вдруг взялась в кармане такая сумма?

– Мы заехали по дороге в аэропорт в мой банк, – объяснил он. Нельзя сказать, чтобы эта информация очень меня обрадовала.

– Послушай, чувак, – сказал я. – Мы с ней знакомы несколько лет, и из всех моих знакомых женщин она не то чтобы самая обязательная. Ну, то есть, дамочка она сногсшибательная и все такое, но, честно говоря, я не знаю, чем она занималась последнее время.

Джим вдруг заметно помрачнел. Этой сотней его банковский счет практически ограничивался. Ее он заработал, ассистируя мне во время шестимесячного практикума, и далась она ему нелегко.

– Но она сказала, что перезаймет у приятеля в Сан-Франциско и вернет завтра же.

– Зря ты ей дал. Надо было прежде мне позвонить.

– Ну, я так подумал, это же твоя девушка, и она собирается жить здесь. И она сказала, некогда звонить, если она не хочет опоздать к вылету, ну и…

– Зря ты это сделал.

Я испытывал угрызения совести. Он всецело доверял моим суждениям, а меня не отпускала тревога. Из головы не шла старая притча про Мышь-Деревенщину и Крысу-Горожанку. Валери вообще имела свойство исчезать внезапно. Но… не сейчас же… не после всех этих поцелуйчиков и мокрых трусиков… нет, не может быть! Все наверняка образуется. А если нет?..

– Послушай, ладно, всякое бывает. Верну тебе твою сотню, – пообещал я ему.

И мы принялись ждать возвращения Валери.

Спустя пару дней моя тревога разрослась до таких размеров, что я не выдержал и позвонил ее матери. То, что я узнал от нее, не совпадало с тем, что говорила мне Валери. Так, по словам Валери, она предупредила мать, что уезжает со мной. Мать же ничего такого не слышала. Ей Валери сказала, что работает в Лос-Анджелесе, тогда как меня убеждала в том, что постарается найти работу по возвращении из Сан-Франциско. Червь сомнения глодал меня все сильнее.

Я позвонил по номеру предполагаемой квартиры Валери в Сан-Франциско, но там никто не отвечал. Ни слова, ни звука. Уж не угрохал ли ее бывший бойфренд? Или она все-таки купила свой «Фольксваген» и улетела на нем под откос?

Студенты, изучающие низшие формы живой природы, знают, что даже плоские черви планарии способны усваивать уроки всякого рода неприятных для них ситуаций. У меня тоже имелся опыт (поверьте мне, весьма ограниченный. Весьма.) общения с лишенными морали леди. Однако гомо сапиенс в отличие от плоских червей – да что там, в отличие даже от инфузорий – ухитряется наступать на грабли снова и снова. Чем, кстати, объясняется президентство Никсона. А также то, как долго до меня доходило совершенное Валери. Потребовался еще один кусок мозаики, еще один аспект злодеяния, чтобы истина пробилась сквозь мой чугунный череп. А именно: тринадцатого мая мне предстояло в обществе Рэя Брэдбери посетить фестиваль искусств «Артэйша» в Вентуре. Со времени отъезда Валери не прошло и недели. Мы с Рэем должны были ехать в Вентуру вместе, и, хотя я из тех реалистов, что не видят в колесном транспорте ни красоты, ни души, и по этой причине ни разу не мыл свой «Камаро» 1967 года выпуска с полутора сотнями тысяч миль пробега на спидометре, мне показалось, что писателю такого статуса, как Брэдбери, негоже приезжать на ассенизаторской тачке. Поэтому я попросил Джима взять мой бумажник с кредитными картами и отогнать машину на мойку. Я все еще не сдал обещанную рукопись и сидел, прикованный к пишущей машинке, а то бы наверняка сделал это сам.

Джим отогнал машину на мойку, пригнал ее обратно и положил кошелек на полку в кабинете, где он обычно и лежал. Если не считать этой поездки, бумажник всю неделю не покидал стен моего дома.

На следующий день, в субботу приехал Рэй, и мы отправились в Вентуру. Заселившись в гостиницу, мы решили перекусить. Только за столом я открыл бумажник – в первый раз за неделю – и вдруг заметил, что прозрачные кармашки для кредитных карт пусты. После первого панического приступа я взял себя в руки, обшарил стол и пол вокруг него, прошел обратно до машины, проверил бардачок, где обыкновенно лежит бумажник, пошарил под сидениями… и немедленно позвонил Джиму в Лос-Анджелес сообщить, что меня обчистили.

Поскольку за последнюю неделю кошелек покидал дом всего раз, карты, должно быть, улетучились из него на автомойке. Видите, сколько времени ушло у инфузории Эллисона на то, чтобы до него начал доходить дым от собственной горящей задницы?

Затем я позвонил в службу безопасности кредитных карт, сообщил им номера (на всякий случай я всегда держу такие записи под рукой) и попросил их заблокировать карты, пока мои счета не накрылись. По закону с карты нельзя снять за один раз больше полусотни баксов, но карт-то недоставало целых пять: «Карт Бланш», «Банк Америкард», «Америкен Экспресс», «Стандард Шеврон Ойл» и «Хертц». Все вместе давало гадам уже добрых двести пятьдесят долларов, но служба безопасности должна была лишить их этого удовольствия.

Затем, включив дедуктивные способности, а-ля Ниро Вульф, я вычислил, что стырить карты мог, скорее всего, тип, чистивший на мойке салон машины. Я позвонил в Лос-Анджелес, в полицейский участок, на территории которого находилась мойка, и выложил им все это. Потом позвонил владельцам мойки, повторил им все это и попытался склонить их к сотрудничеству с детективом, который должен был расследовать кражу, посоветовав при этом проверить всех, кто чистил салоны в прошедшую пятницу, особенно тех, кто работает спустя рукава.

Проделанная мною детективная работа не имела ни малейшего изъяна… если не считать моих тупости и слепоты.

Вы все уже, конечно, догадались, что произошло.

Только я продолжал пребывать в блаженном неведении еще целых пять дней, пока мне не позвонили из центра «Банк Америкард» в Пасадене с просьбой подтвердить посылку огромного букета цветов некоей миссис Эллисон в медицинский центр Сакраменто, штат Калифорния. Я заверил их в том, что нет никакой миссис Эллисон, что я не женат, а единственная известная мне миссис Эллисон – это моя мать, но она живет в Майами-Бич.

Оплачивали покупку и пересылку, естественно, моей украденной картой.

Открывшаяся истина буквально ослепила меня.

На следующий день мне пришел счет на сорок три доллара от службы скорой помощи в Сакраменто за перемещение пациента из гостиницы «Холидей Инн» в медицинский центр, оплаченный моей картой тринадцатого мая. Звали пациента «Эллисон Харлан», и извещение пришло на мой домашний адрес.

Почти сразу же пришел целый ворох извещений от «Банк Америкард»; в числе покупок значились средства косметики, мужская одежда, женский спортивный костюм, фен и прочие приятности. Ну, теперь-то я понимал, что происходит. На этом месте все мы можем прерваться и спеть на мотив оратории Генделя «Ну и простофиля же ты!»

Способны ли вы вместе со мной пережить последний раз, когда вас нае… обвели вокруг пальца? Когда ваш желудок все равно что сорвавшийся с троса лифт, когда вас трясет озноб, словно вы всю ночь пахали на таблетках-энергетиках и черном кофе. Когда в глаза словно песок насыпали, руки непроизвольно стискиваются в кулаки, когда от досады хочется забить на все, сесть в самолет и улететь к чертовой матери куда подальше. Одно дело, когда тебя честно грабят, но совсем другое – когда тебя обдурили как маленького. Ну да, спора нет, разница только в уязвленной мужской гордости, но, видит бог, от этого не легче.

Я подобрал сопли и как мог снова преобразовался в Сэма Спейда, частного детектива. Первым делом я позвонил в медицинский центр Сакраменто и навел справки, не числится ли там в числе пациентов некоторая Валери Б. Не числилась. Тогда я спросил насчет мисс Эллисон Харлан. Такой тоже не нашлось. Тогда я спросил насчет мисс Харлан Эллисон.

Эта нашлась.

Я немедленно отзвонился дежурному посту полиции в медицинском центре. Я переговорил с дежурным полисменом, выложил ему всю свою историю и попросил связаться с детективом Каралекисом из отдела полиции западного Лос-Анджелеса, а также с Денисом Теддером из центра «Банка Америкард» в Пасадене. Я сообщил ему – а потом и дежурному администратору центра, что имеет место мошенничество, и что я не несу ответственности за какие-либо долги и траты самозванца, называющего себя «Эллисон Харлан», «Харлан Эллисон» или «миссис Харлан Эллисон». Оба ответственных лица сказали, что все поняли.

И, наконец, я позвонил самой Валери. Она лежала в ортопедическом отделении. Ее позвали к телефону. Она подошла. Ну, еще бы: насколько ей было известно, ее местонахождение знал только тип, пославший ей цветы.

Ну что, друзья мои, теперь все стало на свои места? Что ж, даже я допер в конце концов, а ведь я тупее вас.

Дело было двадцать третьего мая, то есть, со времени, когда она приехала на «скорой» в медицинский центр, прошло десять дней.

– Алё?

– Валери?

Пауза. Я буквально слышал в трубке, как вертятся колесики у нее в голове.

– Ну?

– Это я.

Молчание.

– Как там, в Сан-Франциско?

– Как ты узнал, что я здесь?

– Неважно как. Помощь потусторонних сил. Тебе достаточно знать, что я тебя нашел, и что я найду тебя, куда бы ты ни слиняла.

– Чего тебе надо?

– Карты и сто баксов, на которые ты нагрела Джима Сазерленда.

– У меня их нет.

– Чего именно?

– Ничего.

– Карты у твоего приятеля.

– Он от меня ушел. Я не знаю, где он.

– Брось валять дурочку, принцесса. Меня провели один раз, и я ударился в философию. После второго сделаюсь опасным маньяком.

– Я кладу трубку. Я болею.

– Ты заболеешь еще сильнее, когда к тебе через несколько минут заявятся полицейские.

Никаких гудков в трубке, но молчание.

– Чего ты хочешь?

– Я сказал чего. И быстро. Джим слишком беден, чтобы терять сотню баксов за так. Я могу придержать заявление, но мне нужны деньги и карты. Сейчас же.

– Я ничего не могу сделать, пока я здесь.

– Ну что ж, тогда жди полицию. Постарайся что-нибудь придумать прямо сейчас.

– Блин, ну и говно же ты! Как ты можешь поступать так со мной?

Бывают моменты, когда на твоих глазах скрывается под волнами любимая Атлантида, а ты стоишь, сложа руки. Бывает, что не можешь расплатиться по долгам, и тогда ничего не остается, как продать душу дьяволу. Вот просто твердеешь душой и думаешь: «Да гори все огнем – праведники, иконостас, да и весь гребаный храм вместе с ними!»

– Я тот, кто может упечь тебя за решетку, Валери. Попробуй-ка поюлить, и бог свидетель, глаза тебе выгрызу.

На другом конце провода воцарилось молчание.

– Дай мне минуту подумать, слишком все неожиданно, – выпалила она. Взгляду моему представилась крыса, пытающаяся прогрызть выход из лабиринта.

– Легко. У тебя минута. Я подожду.

Пока я ждал, в голове моей окончательно сложились все куски мозаики: все, что происходило за кадром и что я так долго отказывался признать. Для этого потребовалась последняя оплеуха, звук ее голоса по проводу из Сакраменто – вот они-то и заставили меня осознать, какой я козел.

И ведь все детали были налицо… только идиот, боявшийся признать свою наивность, мог проглядеть их. Она или встретилась со своим хахалем в аэропорту Бурбэнка – в полицейском расследовании тип, посылавший цветы в больницу «миссис Эллисон», описывался как «смуглый молодой человек», что вполне совпадало с воспоминаниями матери Валери о «каком-то латиносе… возможно, кубинце», – или он прилетел к ней в Сакраменто из Сан-Франциско. Они с ней потусовались в «Холидей Инн», и там с Валери что-то случилось. Что-то достаточно серьезное, если ей пришлось вызывать «скорую», после чего ее дружок выписался из гостиницы. Расплатившись, само собой, моими картами.

Но теперь-то (так я надеялся) она была под присмотром полиции.

– Я не могу ничего сделать, пока лежу здесь, – повторила она наконец.

– Тебе не выписаться, – я был неумолим.

– Тогда я не достану денег.

– Тогда ты сядешь в тюрьму. Я выдвигаю обвинение.

– Зачем ты делаешь так?

– Вот такое я говно, вот почему.

Мы обменялись еще парой слов, и она повесила трубку. Я повернулся к Джиму Сазерленду.

– Возможно, мне придется слетать в Сакраменто, – сказал я ему. – Все, вроде, разрешилось, но есть у меня кое-какие сомнения в расторопности ребят из «Банк Америкард», да и копов, занимающихся этим делом. Ну и еще… мне хочется посмотреть ей в глаза.

Я сказал правду: мне и впрямь хотелось посмотреть, увижу ли я в ее глазах хоть тень двуличия. Мне хотелось понять, что заставило меня, взрослого человека с солидным опытом всякого рода отношений свалять такого дурака, потратить столько достойных эмоций на столь недостойный объект. Мною завладела навязчивая мысль понять происходящее, а не брести по жизни вслепую, наивно полагая, что знаю о людях все и что меня не проведешь. Она провела меня так изящно, что даже после этого разговора по телефону, даже после того, как все стало предельно ясно, какая-то часть моего мозга продолжала упрямо нашептывать мне, что такие проявления нежности невозможно подделать.

Вот так мы своими руками воздвигаем памятник собственному идиотизму.

Спустя пятнадцать минут она позвонила мне, на этот раз абсолютно собранная.

– Чего ты им наговорил? – рявкнула она.

– Кому?

– Копам. Там, за дверью, стоит коп, и он хочет со мной поговорить.

– То же, что и тебе. Что ты воровка, и что ты зарегистрирована под чужим именем, и что я не собираюсь платить за все, что ты понакупила, и чтобы они попридержали тебя за твою аккуратную задницу, пока суд не решит, что с тобой делать.

– Ты что, подашь на меня в суд?

– Дай мне повод не делать этого.

– Я верну деньги Джиму.

– Начало хорошее.

– Больше ничего не могу.

– А карты?

– У меня их нет, – тут она назвала мне имя своего хахаля, который, по ее словам, отчалил с ними. Меня это не слишком взволновало: карты-то я заблокировал. Его звали Ларри Лопез (как сейчас помню: со звонким «З» на конце).

– Идет. Ты возвращаешь сотню Джиму и в том, что касается меня, вольна плыть на все четыре стороны.

Она повесила трубку, а я остался сидеть в закатных лучах с закипающими от перегрузки мозгами. Ничего путного я тогда так и не надумал.

Несколько дней ничего не происходило, а когда я связался с Денисом Теддером из пасаденского «Банк Америкард», мне сообщили, что Валери в медицинском центре Сакраменто больше не лежит.

Они позволили ей улизнуть. Тогда же, двадцать третьего мая.

Она слиняла, оставив счет за медицинское обслуживание на сумму больше тысячи баксов. На мое имя, разумеется.

Мое мнение о м-ре Теддере, детективе Каралекисе из Лос-Анджелеса и безымянном полисмене, который говорил не только со мной, но и с Валери, добившись признания вины, рухнуло ниже плинтуса. Заметьте, это я еще мягко выразился.

События тем временем начали приобретать угрожающий оборот. Служба скорой помощи Сакраменто, несмотря на несколько писем, подробно описывавших произошедшее, что подкреплялось ксерокопиями официальных документов, продолжала требовать с меня сорок три бакса за перевозку Валери из гостиницы в больницу. В конце концов они спихнули это дело в бюро по урегулированию кредитных конфликтов. Мой демон-адвокат Барри Бернштейн послал им довольно резкое письмо, и мое имя в конце концов вычеркнули из долговой книги. Однако сколько времени и нервов пришлось потратить…

А еще счет из больницы! Он застрял у них в компьютере и возвращался ко мне с завидной регулярностью. Кончилось тем, что я позвонил начальнику финансового отдела больницы и изложил ему всю историю в малейших подробностях (в который раз). Это сработало. Но осадочек остался.

И Валери исчезла.

Очередной разговор с Теддером из «Банк Америкард» заметно пошатнул мою веру во вселенский порядок. Оказывается, этот славный банк не снизошел до того, чтобы занести ее и м-ра Лопеза в черные списки. Они вообще не тратят сил на дела, сумма которых не превышает пятисот долларов. То есть, таких убытков они попросту не замечают (это я советую иметь в виду – в особенности тем, у кого имеются претензии к «Банку Америкард», дабы они понимали, на что можно надеяться, имея дело с этим странным учреждением. А еще меня бесит корпоративная позиция банковских пешек по таким вопросам, в чем-то схожая с позицией наших страховых компаний, фактически поощряющих мошенничество. Подленькая позиция, я бы сказал – воровская. Позиция, содействующая разложению нашего национального характера. Похоже, когда я произношу такие слова – в которые искренне верю – они звучат как-то жутко мессиански, меня даже в краску от этого бросает. Что ж, не хотите – не слушайте.)

Как я уже сказал, Валери исчезла. Когда я позвонил ее матери, чтобы та знала истинное положение вещей, она (судя по голосу) изрядно расстроилась и предложила вернуть Джиму его сотню долларов. Мне показалось, что это красивый жест с ее стороны. Правда, когда чек пришел, он оказался всего на полсотни. Бедолага Джим. Я даже собрался было вернуть ему недостающие полсотни из своего кармана – в конце концов, он доверил ей деньги на том лишь основании, что полагал нас сладкой парочкой. Впрочем, до этого не дошло.

Два или три месяца спустя Валери позвонила еще раз.

Вообще-то, я знал, где она находится. С помощью моих не совсем законных связей я проследил ее вплоть до Пасифики, небольшой общины в пригороде Сан-Франциско. Она тусовалась там в компании лузеров и прочих сомнительных личностей, практически оттуда не выползая. Однако я намекнул ее мамаше, что, если деньги вернутся к Джиму, а заблокированными картами больше не воспользуются, я больше не буду держать ее на крючке. Серьезно так намекнул.

В общем, она позвонила. На голубом глазу.

– Алё?

– Алло, кто это?

– Валери.

Надо же. Что ты мне предложишь на этот раз? Раковую опухоль?

– Ты слушаешь?

– Я слушаю. Чего тебе надо?

– Мои шмотки. Одежду, бигуди и все такое.

Все это валялось на дне Джимова шкафа. В ожидании… чего именно, мы даже не задумывались. Апокалипсиса, наверное.

– Да без проблем.

– Как мне их получить? Забросишь их маме в Пасадену, а то у нее машины нет.

Чего-чего, а наглости у нее хватало. Впрочем, и полагаться она могла только на свою браваду.

– Я скажу тебе, как их получить. Мы поиграем в ломбард. Ты приедешь с полусотней баксов для Джима – не забудь, ты все еще должна ему полсотни – и мы отдадим тебе твои шмотки. Только квитанцию не забудь, слышишь, детка?

– У меня нет пятидесяти.

– Попроси у Ларри Лопеза.

– Да чтоб я знала, где он!

– Надо же. Зато я знаю, где ты. Попроси своих дружков свинтить колеса у кого-нибудь и загнать их за полсотни.

– Пошел к черту! – и она повесила трубку.

Я пожал плечами: «А кому сейчас легко, детка?»

Немного позже позвонила ее мать и предложила обменять дочкины шмотки на оставшиеся пятьдесят баксов. Она заявила, что не имеет ни малейшего представления о том, где прячется ее ненаглядное дитя, но я не думаю, что кто-то заподозрит меня в излишнем цинизме, если я скажу, что поверил ей не до конца.

В общем, Джим отвез шмотки в Пасадену, забрал свои полсотни, а медицинский центр Пасадены отозвал счет как не подлежащий оплате. И на этом все, вроде, устаканилось.

Ну… не совсем.

Я понял одну вещь. Вот какую:

В каждом человеке запас любви ограничен. Это вроде лучей у морской звезды: откуси у нее кусок, и он отрастет снова. Но если откусить слишком много, морская звезда сдохнет. Валери Б. откусила от запаса моей бесценной любви слишком большой кусок… от запаса, и так изрядно потрепанного Шарлоттой, и Лори, и Шерри, и Синди, и сколько их там было за все эти годы. Вообще-то, там осталось еще достаточно, чтобы производить впечатление годного к продаже экземпляра, но каждый, кого глодали вот так, невольно чуть-чуть да мертвеет. Так что если Купидону (этому мелкому вредному мазафаке) вздумается пульнуть в этот расщепленный молниями древесный ствол, тот, кто меня в результате получит, будет иметь дело с типом, изрядно поюзанным и даже слегка омертвелым.

Уразумев это для себя, я могу предложить вам всем одно, невообразимое сочетание: предельная открытость, но не без разумной осторожности. Не замыкайтесь, не надо, но Христом богом прошу: берегитесь зубастых чудищ. И чтобы вы знали, как они выглядят, когда явятся к вам, щелкая челюстями, вот вам фото одного такого экземпляра. Спору нет, упаковка классная, но не забывайте про шкатулку Пандоры. Поосторожнее со шкатулками, ребята!