И, наконец, он понял, что миру приходит конец. Эта уверенность крепла в нем с пугающей медлительностью. Талант его был не идеален – скорее, драгоценный камень с кучей мелких изъянов. Обладай он способностью видеть будущее отчетливо, не будь его ясновидение лишь частичным, жизнь его, возможно, устроилась бы совсем иначе. И все же отдельные, неясные клочки сложились в цельную картину, и он понял, что Земля скоро погибнет. Впрочем, та же уверенность в том, что гибель неминуема, говорила ему и то, что это означает не только смерть его одного. Это будет неотвратимый конец всего его мира, каждой отдельно взятой жизни на нем. Вот что он увидел, сложив обрывки вместе: что конец настанет через две недели, вечером четверга.

Звали его Артур Фулбрайт, и ему нужна была женщина.

Надо же, как странно! В смысле – знать будущее. Причем знать самым причудливым образом: не как нечто цельное, не как проекцию на сегодняшнюю действительность, а клочками и осколками, вырванными из общей ткани. В непредсказуемой последовательности: вот сейчас из-за угла выедет грузовик… это позволяло ему… в этом году победит Серый Призрак… обитатель двух миров… поезд уйдет на две минуты раньше расписания… он видел будущее словно сквозь темное стекло… ты найдешь вторую запонку в аптечке… в общем, он не до конца осознавал, что дает ему эта его способность.

Много лет тихий человечек с шаркающей походкой, осторожными словами и осторожными взглядами жил с овдовевшей мамой в восьмикомнатном доме, обсаженном жимолостью и душистым горошком. Много лет он работал непонятно кем непонятно где; много лет он возвращался с работы домой к маме, которая всегда готова была утешить. Много лет почти ничего не менялось, не происходило – во всяком случае, ничего такого, что стоило бы запомнить. Хорошие годы, тихие.

Потом мама умерла. Ее ночное дыхание замедлилось как пластинка на патефоне – старом заводном патефоне, что стоял на чердаке под белым покрывалом – и она умерла. Жизнь проиграла ей свою мелодию, и та естественным образом подошла к неутешительному концу.

Для Артура это означало перемены.

Все, никакого больше безмятежного сна, никаких больше тихих вечерних бесед, игр в вист или в нарды, никаких больше ленчей дома – вовремя, чтобы успеть на работу, никаких больше тостов с корицей и апельсинового сока на завтрак. Все, что ему осталось – это однополосное шоссе, перемещаться по которому ему предстояло в одиночку.

Ему пришлось научиться обедать в ресторанах, найти место, где у мамы хранилось чистое белье, привыкать отсылать одежду в прачечную.

А еще до него начало доходить – спустя шесть лет после маминой смерти – что он может видеть будущее. Иногда. Не то, чтобы это его встревожило. Даже удивило не слишком. Слово «устрашило» относительно его видения будущего ему вообще не приходило на ум, так что, если бы не вид всепоглощающего огня конца света, эта его способность не причиняла бы ему никакого беспокойства.

Но он это видел, и это обстоятельство меняло все.

Потому что теперь, когда ему предстояло умереть, когда ему осталось две недели и ни дня больше, ему необходимо было найти себе хоть какую-то цель. Не мог же он взять и умереть, жалея о чем-нибудь. И вот он сидел в кресле-качалке с высокой спинкой в темной гостиной, в пустом восьмикомнатном доме, а цели так и не находилось.

Собственная смерть никак не укладывалась у него в голове. Осознание маминой смерти уже далось ему нелегко, хотя он понимал, что рано или поздно это произойдет (хотя связанные с этим последствия ему в голову не приходили). Совсем другое дело – его собственная смерть.

– Как человек может дожить до тридцати девяти лет и не иметь ничего? – спрашивал он себя. – Как такое вообще возможно?

И ведь так оно и было. Он не имел ничего. Ни таланта, ни достижений, ни наследства, ни цели в жизни. И, перебрав в уме все свои недочеты, он дошел до самого существенного из всех. Того, из-за которого он не мог считать себя настоящим мужчиной, как бы ему этого ни хотелось. Отсутствие женщины. Он до сих пор оставался девственником; он ни разу не обладал женщиной.

В последние оставшиеся Земле две недели Артур Фулбрайт понял, наконец, чего хочет. Хочет больше всего остального, больше славы, или богатства, или положения в обществе. В последние свои дни на Земле он желал простого, незамысловатого.

Артур Фулбрайт желал женщину.

Деньги кое-какие у него имелись. Мать оставила две тысячи долларов наличными и в ценных бумагах. У него самого на банковском счету лежало еще две. Всего выходило четыре тысячи, и это вдруг сделалось ужасно важным, но только до определенного момента.

Идея купить женщину пришла к нему после долгих размышлений. Первую попытку он предпринял со знакомой молодой женщиной, машинисткой из счетного отдела его конторы.

– Джеки, – обратился он к ней при первой подвернувшейся возможности. – Не согласитесь ли вы… ну… не сходите ли вы со мной на… это… концерт… или как?

Она удивленно уставилась на него: «Что за диковина! Он ли это?» Однако, прикинув альтернативу на вечер (выкурить косяк и вымыть голову в обществе подруги), приняла его приглашение.

В тот же вечер она сжала кулак покрепче и врезала ему под вздох с такой силой, что у него слезы навернулись на глаза, а вздохнуть нормально он смог не раньше, чем через час.

На следующий день он старательно обходил стороной блондинку с собранными в хвост волосами, копавшуюся в разделе исторических романов публичной библиотеки. Ее он видел в отрывочных видениях будущего слишком часто, так что знал, что она собой представляет: замужем, не удовлетворена в браке, не носит кольцо специально, чтобы досадить мужу. Он видел себя, вовлеченным в неприятную историю с участием этой девицы, библиотекарши и библиотечного охранника. В общем, он и библиотеку обходил стороной.

По мере того, как вторая неделя близилась к концу, по мере того, как Артур все отчетливее осознавал, что мужчины пользуются для заманивания девушек специальными, неизвестными ему технологиями, до него доходило и еще кое-что: его время истекает! Возвращаясь поздно вечером домой, встречая редких прохожих, – редких, но обреченных на скорую смерть в огне – он понимал, что отведенное ему время истекает удручающе быстро.

Теперь простое желание сменилось страстью, занимавшей все его мысли, мотивировавшей его так, как ничто прежде. Он проклинал маму за ее мягкие манеры уроженки Юга, за ее белую плоть, словно связавшую его пуповиной по рукам и ногам, за свою – страшно сказать – импотенцию. За ее неприхотливость, за ее удовлетворенность всем, из-за которых ему так легко жилось в мире, полном непринужденного самодовольства.

Из-за которых он умрет в огне вместе со всем остальным миром… умрет неполноценным.

На улице царил холод. Фонари раскачивались, окруженные неземным сиянием. Где-то вдалеке прогудел и тут же затерялся в темноте автомобильный гудок. Взревел дизелем задержавшийся на светофоре грузовик и тоже растворился в ночи. Мостовая отсвечивала цветом тухлятины, а звезды словно утонули в чернилах безлунной ночи. Он поежился и крепче запахнул плащ, согнувшись, противостоя встречному ветру. Где-то залаяла собака; в соседнем квартале хлопнула дверь. Он сделался как-то особенно восприимчивым ко всем этим звукам, он хотел жить с ними в доме, полном любви и уюта. Будь он даже парией, уголовником, прокаженным, да кем угодно – он не мог больше жить в одиночестве. Он ненавидел философию общества, позволявшего людям вроде него взрослеть без цели, без надежды, без любви. Без всего, чего ему сейчас так отчаянно не хватало.

На перекрестке в нескольких домах от него вынырнула из тени девушка; ее каблуки звонко простучали по тротуару, потом по мостовой, когда она переходила улицу, а потом начали удаляться.

Он срезал по чьему-то газону и уже нагонял ее, не особенно осознавая, что делает, когда ему открылось очередное видение.

Изнасилование.

Слово расцвело у него в мозгу тропическим цветком с огненно-красными лепестками, выросло до немыслимых размеров и начало усыхать, темнея по краям, пока он продолжал спешить, низко опустив голову, сунув руки в карманы, к точке перехвата.

Способен ли он на такое? Хватит ли у него дерзости? Он знал: она юна, красива, желанна. Не может не быть такой. Он опрокинет ее на траву, и она не будет визжать, но будет тиха и покорна. Да – и никак не иначе.

Он забежал вперед, в точку, где она должна будет пройти, и улегся на влажную землю под кустами в ожидании ее. Вдалеке уже слышалось цоканье ее каблучков, отсчет шагов, оставшихся до того момента, как он набросится на нее.

А потом, все еще снедаемый желанием, он увидел новые картины. Лежащее на улице скрюченное, полуобнаженное тело. Толпу кричащих мужчин, размахивающих веревкой с петлей на конце. И маму с белым как мел, искаженным от ужаса лицом. Он крепко-крепко зажмурился и прижался щекой к земле. Земля стала его матерью-утешительницей. Он сделался маленьким мальчиком, нашалившим и нуждавшемся в утешении. Так он и лежал, пока девушка процокала мимо. Пылавшее жаром лицо понемногу остыло, он снова обрел способность здраво рассуждать, и наступил последний день.

Он избежал превращения в животное, возможно, ценой своей души.

Но вот он и пришел – день, когда это случится. На протяжении дня его несколько раз посещали видения – яркие, ужасные, что лишь подтверждало его уверенность в близком событии. Сегодня это случится. Сегодня мир вспыхнет и сгорит.

Одно видение показало ему огромные здания из стали и бетона, сгоравшие как вспышка магния – ну, в лучшем случае как бумага. Даже солнце помутнело словно вытекший глаз. Тротуары таяли как масло, и повсюду лежали бесформенные, обугленные тела. Жуткое зрелище, и оно уже стояло на пороге.

Он знал, что час пробил.

Тут на ум ему пришла мысль о деньгах. Он снял все до последнего цента. Все четыре тысячи. Вице-президент банка имел очень удивленный вид; он даже поинтересовался, все ли в порядке. Артур как-то отшутился, но вице-президент все равно остался огорчен.

Все время работы в конторе – разумеется, он пошел на работу, поскольку все равно не знал другого способа убить время в последний из последних дней – он сидел как на иголках. Он то и дело поворачивался к окну проверить, не окрашивается ли небо в кроваво-красный цвет. Но пока этого не происходило.

Вскоре после перерыва на кофе его начало мутить. Он вышел в туалет и заперся в одной из кабинок. Потом сел на опущенную крышку унитаза и уронил голову на руки.

Тут его посетило еще одно видение.

Очередное видение, имевшее отношение к грядущему апокалипсису, но отдаленное. Словно в фильме, прокручиваемом задом наперед, он увидел себя, заходящего в бар.

Над входом сияла неоновая вывеска, и это же название повторялось в маленьких окошках дымчатого стекла. Название гласило: НОЧНАЯ СОВА. Он увидел себя в синем костюме, и он знал, что деньги лежат у него в кармане.

В баре сидела женщина.

Волосы ее в неярком освещении отливали янтарем. Она сидела на барном табурете, грациозно закинув ногу на ногу, отчего из-под юбки виднелась кружевная полоска комбинации. Лицо она склонила под странным углом, обратив его к полоске скрытого освещения над барным зеркалом. Он видел ее темные глаза и плотный макияж, который пытался, но не мог скрыть резких черт ее лица. Жесткого лица. Однако губы ее были полные, чувственные. Она смотрела в никуда.

А потом, так же резко, как пришло, видение исчезло, оставив во рту скользкую мерзость тошноты.

Он вскочил и поспешно поднял крышку унитаза. Его стошнило, но он ухитрился не перепачкать все кругом.

Потом он вернулся в офис и отыскал «Желтые страницы». В разделе «Бары» он водил пальцем по столбцам, пока не дошел до «Ночной совы» на углу Моррисона и 58-ой улицы.

Домой он зашел только для того, чтобы привести себя в порядок и надеть свой синий костюм.

И да, она сидела там. Закинув ногу на ногу, с видневшимся из-под юбки клочком комбинации, с головой под тем странным углом – в точности такая, какой он ее видел.

Все происходило словно в пьесе, в которой он когда-то уже играл. Он подошел к ней и сел на соседний табурет.

– Могу я… позвольте предложить вам выпить, мисс?

Она отреагировала на его присутствие и вопрос легким кивком и что-то хмыкнула. Он махнул бармену в черной бабочке.

– Мне имбирного пива, пожалуйста. А юной леди… того, чего она попросит. Будьте добры.

Женщина повела бровью.

– Бурбон с водой, Нед, – буркнула она. Бармен ушел.

Они посидели молча, пока он не принес напитки.

– Спасибо, – сказала девушка. Артур кивнул и покрутил стакан на отпотевшей поверхности стойки.

– Мне нравится имбирное пиво. Я как-то так и не привык к алкоголю. Вы не возражаете?

Она повернулась и посмотрела на него. Она и впрямь была привлекательна, даже с морщинками на шее, вокруг рта и глаз.

– А мне-то что, если вы пьете имбирное пиво? Да пейте вы хоть козье молоко, мне это по барабану, – она снова отвернулась.

– Ох, я не хотел вас обидеть, – спохватился Артур. – Я только…

– Забейте.

– Но я…

Она обожгла его взглядом.

– Послушай, Мак, ты надумал, или как? У тебя стояк? Так пошли, поздно уже.

Теперь, столкнувшись с этим лицом к лицу, Артур перепугался. Он чуть не расплакался. Все шло не так, как он это себе представлял. В горле словно комок застрял.

– Я… я… Почему бы…

– Да боже ж ты мой, а то неясно! Опять урод. Вот ведь везет, так везет, – она опрокинула в рот остаток пойла и соскользнула с табурета. Потом оправила мини-юбку и повернулась к выходу.

Артур почувствовал, как его охватывает паника. Это был его последний шанс, и это было важно, ужасно важно! Он крутанулся на табурете.

– Мисс… – окликнул он ее.

Она остановилась и оглянулась.

– Ну?

– Я думал… ну… мы могли бы поговорить?

Она, похоже, ощущала его неловкость, и лицо ее сделалось задумчивым. Она вернулась и встала совсем близко от него.

– Ну, что еще?

– Ну, вы… вы… заняты сегодня вечером?

Задумчивость сменилась на ее лице деловым выражением.

– Это обойдется вам в пятнадцать баксов. Найдется столько?

Артур словно окаменел. Он даже ответить не мог. Но, словно сообразив, что пришло время действовать, рука его нырнула в карман пиджака и достала оттуда четыре тысячи долларов. Восемь банкнот по пятьсот баксов – новеньких, хрустящих. Он поднял их так, чтобы она хорошенько их разглядела, потом рука вернула их в карман. Рука делала все сама; он был, скорее, зрителем.

– Ух ты, – выдохнула она, и в глазах ее загорелся интерес. – А ты, приятель, вовсе не так уж и плох. Хата есть?

Они пошли в большой, пустой дом, и он разделся в ванной, потому что стеснялся, и в груди его застыл гранитный ком страха.

Когда все было позади, и он лежал в постели согретый, счастливый, она встала и подошла к стулу, на спинке которого висел его пиджак. Он смотрел на нее со странным ощущением. Он даже знал, что это, поскольку уже испытывал нечто похожее по отношению к маме. Артур Фулбрайт знал, что такое любовь – ну, по крайней мере, одна ее разновидность, – и смотрел на женщину, которая доставала из кармана пиджака банкноты.

– Боже, – пробормотала она, почтительно прикасаясь к деньгам.

– Возьми их, – мягко произнес он.

– Что? Сколько?

– Все. Это уже неважно, – он подумал и нашел самый восторженный комплимент, на который был способен. – Ты очень хорошая женщина.

– Что ж, спасибо, лапочка.

Она крепко сжимала деньги в кулаке. Четыре тысячи долларов. Надо же, какой простофиля. Вот он лежит в постели, и ему словно бы все равно. Но лицо его так странно светилось, словно он знал что-то очень важное, словно весь мир принадлежал ему одному.

Она негромко усмехнулась, стоя у окна в слабом розовом свечении небосклона. Она стояла нагая, потная, и она знала, что на самом деле важно. Она держала это в руке.

Розовое свечение сделалось ярче, потом начало краснеть, пока не стало кроваво-красным.

Артур Фулбрайт лежал на кровати, и ему было так спокойно, как никогда в жизни. Женщина смотрела на деньги; она-то знала, что важно.

Деньги обратились в пепел за долю секунды до того, как тоже самое произошло с ее рукой. Артур Фулбрайт медленно закрыл глаза.

За окном мир окрасился красным, вспыхнул, и все кончилось.