Это история Брубейкера. Он мужчина, но запросто мог бы быть женщиной: все одно, все те же боль и безнадега.

В свои тридцать с небольшим лет она была калекой. Что-то там с левой ногой и позвоночником. Она ходила скособочившись, медленно, словно моряк, сошедший на берег после долгого плавания. Все отказы, что накопились за много лет, не оставили следов на ее лице; никто не мешал, конечно, вглядеться в него внимательнее и обнаружить, скажем, тени под глазами, оставленные менеджером из супермаркета по имени Чарли, или складку у рта, последствие двух ночей, проведенных в обществе Клары из цветочного магазина, или капельки пота, выступающие на ее правом виске при воспоминании о том, что сказал ей поутру парень, водитель из химчистки, как там его… Барри?.. Бенни? Но ничего конкретного. Этак по лицу и не такого нарассказать можно.

Брубейкер не хотел спать с ней. Не хотел приводить ее к себе домой, не хотел идти к ней, но пришлось. Ее квартира оказалась маленькой, с окнами, выходившими в крошечный дворик, и свет попадал в них всего два часа, в районе полудня. На стенах висели фото, вырезанные из журналов. И кровать тоже была узкая девичья.

Стоило ей прикоснуться к нему, как он почувствовал, что пропадает. В памяти сразу всплыли воспоминания о теплых местах, в которых он бездельничал много лет назад; о днях, когда он был один, и это казалось ему далеко не таким удачным, каким представлялось теперь. И как бы ему ни хотелось избежать такого сравнения, но он ощущал себя каменщиком, старательно укладывающим кирпичи – аккуратно, ряд за рядом.

Он занимался с ней любовью на узкой девичьей кровати, но сам был далеко от этого места. Он делал свою работу и все думал, как это некрасиво и недостойно думать так… пусть даже она и не догадывалась о том, что он далеко-далеко. Ему доводилось уже поступать так, и доброта давалась ему без особого труда. Ей полагалось ощущать себя желанной, и уж изобразить такую-то мелочь он вполне мог. Она будет думать, что он желает ее. У него самого никаких особых желаний не было, так что он мог дать ей это, не слишком кривя душой.

Они проснулись, когда под окном взвыла сирена «скорой помощи». Она посмотрела на него нежным взглядом.

– Мне завтра рано вставать, – сказала она. – У нас на носу ревизия, а с бумагами полный бардак.

Но на лице ее застыло выражение, которое можно было расшифровать так: «Ты можешь остаться, если хочешь, но я привыкла к тому, что из моей постели уходят, и мне не хотелось бы видеть твое лицо поутру, лицо, по которому ясно видно, что ты ищешь предлог, чтобы сбежать домой, залезть под душ и поскорее смыть все воспоминания обо мне. Поэтому вот тебе повод уйти сейчас, потому что если ты не уйдешь, это будет означать, что ты позвонишь завтра днем и спросишь, не хочу ли я пообедать и сходить с тобой в кино на ранний сеанс».

И он поцеловал ее несколько раз в щеки и один раз – осторожно – в губы. Не разжимая губ, почтительно. И ушел.

С Ист-Ривер дул свежий ветерок, и он решил пройтись через Хендерсон-плейс, чтобы посидеть в парке. Дать себе немного времени, чтобы вернуться из того далека. Он ощущал себя так, словно часть его растворилась. Так, словно он, покидая ту квартиру, подверг себя какой-то астральной проекции. И теперь, когда он хотел снова стать самим собой, часть его души делась куда-то – наверное, осталась там, в ее кровати.

У него слегка болела голова. Совсем чуть-чуть, в одной конкретной точке на лбу, чуть выше глаз. Над переносицей. И всю дорогу до парка он массировал переносицу большим и указательным пальцами.

В парке Карла Шульца стояла тишина. В отличие от многих других мест в этом городе сюда можно было безбоязненно заходить и после наступления темноты. Слишком здесь тихо и спокойно – злоумышленники таких мест избегают.

Он выбрал скамью и сел лицом к воде. Боль сделалась чуть сильнее, и он помассировал внутренние уголки глаз.

Та женщина, с которой он познакомился на приеме с коктейлями. Из Мэна. Ему не хотелось думать о ней так плоско, но он не мог отрицать ее очарования и женственности. То есть, девственности. Конгрегационалистка, слишком воспитанная для того, чтобы жить в таком городе, она приехала из Мэна, чтобы заняться издательским бизнесом, и отношения с мужчинами складывались у нее не то, чтобы слишком удачно. Их привлекали ее гладкое личико и легкость общения, и их хватало на одно, два, три свидания – в одном случае даже на четыре. Однако воспитание не позволяло ей затягивать встречи до поздней ночи, и все они отчаливали к своим мясным прилавкам и взаимным одиночествам. Один, правда, даже предложил ей соблазнить одного из ее платонических приятелей, тихого молодого человека, только-только начинавшего осознавать свою сексуальность – мол, после этого она сама созреет для более серьезных отношений. Она попросила его уйти. Неделю спустя он начал встречаться с женой одного из своих сослуживцев по издательству, а она записалась на курсы чечеточников.

С Брубейкером они познакомились на приеме с коктейлями и болтали, высунувшись в окно тридцать первого этажа, подальше от шума и сигаретного дыма.

Довольно скоро ему стало ясно, что она решила: он и есть тот самый, единственный. Реальность боролась в ней с воспитанием, и она решила капитулировать. Он проводил ее домой, и она предложила подняться, попробовать печенек с корицей – типа, у нее их много.

– Который сейчас час? – спросил он в ответ. Его часы показывали семь минут первого. – Если только до четверти первого.

– Я, наверное, очень агрессивна? – застенчиво улыбнулась она. – У меня это плохо получается.

– Я не хочу задерживаться надолго, – сказал он. – У нас могут быть неприятности.

Он говорил это совершенно серьезно. Она ему нравилась. Но ей было больно, он это видел.

– Ну, не такие же, какие с тобой случались раньше? – возразила она.

– Нет, конечно, – улыбнулся он. – Но и с тобой таких раньше не случалось.

Но он не смог ей сопротивляться. И постарался быть с ней как можно милее и мягче, осознавая свою ответственность, надеясь на то, что она найдет-таки того, настоящего единственного, и тот будет любить ее по-настоящему. Ну, по крайней мере, сможет оградить от тех, кто охотится на девственниц. Не такого, что женится только на девственнице, но и не хищника из тех, кто занимается охотой на столь редкий биологический вид.

А когда он на следующее утро ушел, у него разболелась голова. В той же самой точке, в которой пульсировала боль сейчас, между бровями. Уйдя тогда от нее, он чувствовал себя изменившимся – как и на этот раз. Может, его и впрямь сделалось меньше?

И вообще, почему его постоянно находят люди с изъяном? Почему им нужен он?

Он знал, что не умнее, не благороднее и не добрее большинства других людей, дай им такой шанс. Но почему-то все время оказывался в центре внимания тех, кто нуждался в добре, в добрых словах, в мягких прикосновениях. И так с ним было всегда. При том, что сам он ничего такого не искал.

Возможно ли вообще жить, если тебя ничего не трогает? Лишь отдавать – все равно сколько, только попросите – и не озвучивать того, чего хотелось бы тебе? Словно бы жить за стеклом, прозрачным лишь с одной стороны: видеть все, когда тебя никто не видит. Одноглазый Полифем, запертый в своей пещере, легкая добыча для незваных, выброшенных штормом типов вроде Одиссея. Ну да, подобно лишенному половины зрения Полифему, разве не стал он вечной добычей для выброшенных штормом? Есть ли вообще предел тому, сколько он может отдавать? Все, что он знал – это то, что хотели от него, тогда как слепота на второй глаз не позволяла ему видеть то, что нужно ему самому.

Ветер усилился, раскачивая верхушки деревьев.

От ветра пахло чистотой и свежестью. Как от нее.

Где-то на Ист-Ривер скользнуло поперек линии его зрения темное пятно, и ему представился одинокий челнок, несущий чьи-то бренные останки вдаль, вниз по течению, к безымянной могиле, где ими займутся лишь слепые рыбы и безымянные многоногие твари.

Он встал со скамьи и пошел дальше через парк.

Справа от него, на опустевшей детской площадке, ветер трепыхал детские качели. Те скрипели и лязгали. Темное пятно на реке огибало Рузвельт-Айленд. Ему вздумалось догнать его. Он вполне мог дойти до конца парка, перейти проезжую часть вдоль набережной по пешеходному переходу Джона Финли, однако темная тень на реке завораживала его. Насколько он мог судить, она не имела к нему никакого отношения. То есть, абсолютно никакого. Она ничего для него не значила, и уже одно это было неплохим поводом пойти за ней.

На 79-ой улице, когда южная граница парка осталась далеко позади, Ист-Энд авеню закончилась, упершись в боковой фасад отеля «Ист-Энд». Слева от него, там, где восточная оконечность 79-ой упиралась в край острова Манхэттен, на самом краю света невысокий металлический барьер отделял улицу от скоростной магистрали вдоль набережной. Он подошел к барьеру. Темная тень застыла на поверхности воды.

Машины пролетали мимо как частицы в ускорителе; их огни сливались в сине-красно-серебряно-белую ленту, этакий добавочный барьер за невысокой металлической изгородью, преграждавшей ему путь. Путь? Куда? Через шесть полос оживленного движения и разделительную полосу, не предлагавшую никакой защиты? Защиты? От чего? Он ступил с бордюра на проезжую часть, даже не заметив, что для этого ему пришлось перелезть через барьер, и двинулся поперек непрерывного транспортного потока. Это было все равно, что плыть поперек течения. Почти не замечая ни машин, ни капель дождя, он пересек полосы, ведущие в центр города, – и остался невредим. Перебрался через разделительную полосу и пересек полосы, ведущие в пригород.

Он оглянулся назад. Сплошной поток машин не зацепил его, но это почему-то не показалось ему странным. Он знал, что так и будет, а по сравнению с головной болью, которая сделалась почти ослепительной, и его ощущением телесной неполноты, это казалось совсем несущественным.

Он перелез еще через один невысокий металлический барьер и остановился на узкой полоске бетона. Внизу несла свои воды Ист-Ривер. Он сел на край бетонной набережной и свесил ноги вниз. Темная тень находилась теперь прямо перед ним, посередине реки. Он сполз по бетонному откосу вниз так, что ноги его касались поверхности Ист-Ривер.

Два года назад он познакомился на книжной распродаже с женщиной. Публичная библиотека на углу 42-ой улицы и Пятой авеню избавлялась от парных и поврежденных книг. Они выложили их на столики в маленьком Брайант-парке, примыкавшем к библиотеке со стороны Шестой авеню. Он потянулся к юбилейному изданию «Восстания масс» Ортеги-и-Гассета, а она потянулась к ней с другой стороны. Они коснулись книги одновременно и посмотрели друг на друга. Он пригласил ее выпить кофе в «Швейцарском шале» на Восточной 48-ой.

Они переспали всего раз, хотя продолжали встречаться еще несколько месяцев, пока она пыталась решить, не вернуться ли ей к мужу, продававшему скатерти для ресторанов. По большей части Брубейкер просто сидел и слушал ее.

– Что меня больше всего бесит в Эде – так это его чертова самодостаточность, – говорила она. – Мне все время кажется, что исчезни я, и он через неделю и думать обо мне забудет. Заведет себе другую бабу и будет жить как ни в чем не бывало.

– А мне говорили, – замечал Брубейкер, – говорили, стесняясь это говорить, хоть я и не понимаю, чего здесь стесняться… в общем, говорили, что боль потери ощущается примерно неделю. Ну, по крайней мере, остро ощущается. А потом слабеет, и так до тех пор, пока не найдешь кого-то другого.

– Мне так стыдно, что я встречаюсь с тобой и не… ну, ты понимаешь.

– Ничего, – возразил он. – Мне приятно быть с тобой. И если от меня хоть какая-то польза – ну, хоть то, что ты можешь выговориться, привести мысли в порядок – что ж, это лучше, чем если бы вы с Эдом расходились из-за меня.

– Ты такой добрый… Господи, да будь Эд хоть вполовину такой добрый, как ты, у нас никаких с ним проблем не было бы! Но он такой эгоистичный! Даже в мелочах. Например, начинает выдавливать зубную пасту с середины тюбика, даже нового, и ведь знает, что это меня абсолютно выводит из себя, а еще он заплевывает пастой все краны, так что мне приходится их мыть по сто раз на дню…

И он слушал ее, и слушал, и слушал, но для секса она слишком нервничала, и это было в порядке вещей: она ему, действительно, нравилась, и он хотел ей помочь.

Иногда она плакала в его объятиях и говорила, что им надо снять квартиру и жить вместе, и что она сделала бы это прямо сейчас, если бы не дети и половина бизнеса, записанная на ее имя. Иногда носилась по его квартире вихрем, хлопая дверцами шкафов и проклиная Эда за жестокость. Иногда молча сидела на подоконнике, глядя на улицу, перебирая в памяти события прошлого.

В конце концов, она пришла к нему как-то вечером, легла к нему в кровать и занялась с ним яростным сексом, а потом сообщила Брубейкеру, что возвращается к Эду.

По многим причинам, – сказала она.

И часть Брубейкера ушла с ней и не вернулась. И у него разболелась голова.

Теперь же он просто прошел по черной как промокшая тряпка воде к темному пятну. Точно так же, как через поток машин. Невредимый. От ног его по воде разбегалась легкая рябь, вздрагивала и тут же исчезала.

Он прошел по Ист-Ривер и ступил в темный клубок. Тот состоял из тумана и мягкой ватной дымки. Он шагнул внутрь, в темноту. Единственный свет исходил теперь из него самого – из крошечной щелочки, открывшейся у него между бровями. Темнота соткалась вокруг него и распалась на множество клубившихся теней.

Это было не то общество, в котором он предпочел бы оказаться. Все здесь казались чересчур настойчивыми. И запах их нужды бил в нос сильнее, чем когда-либо прежде.

Они клубились в тумане черными тенями, выступая из него, только когда на них падал луч света Брубейкера. На мгновение их окутывало мягкое бело-розовое сияние, а потом они снова становились неясными тенями в тумане. Он медленно двигался между ними, и тут его локтя коснулась чья-то рука. Он отпрянул. Отпрянул в первый раз в жизни.

До него дошло, что он сделал, и ему сделалось стыдно.

Он пошарил своим лучом, и тот уперся в женщину, которая явно за ним наблюдала. Может, это она прикасалась к нему? Он посмотрел на нее, и она улыбнулась. Улыбка показалась ему очень знакомой. Эта сегодняшняя хромушка? Та девственница? Жена Эда? Или кто-то еще из многих его знакомых?

Люди перемещались в темноте, сменяя друг друга. Он не понял, разговаривали ли они между собой в темноте: голосов он не слышал, только негромкий шепот тумана, окутывавшего неясные тени. Может, они там совокуплялись, сойдясь в какой-то причудливой оргии? Да нет, от них не исходило обычной для такого занятия энергии, да и движения их, насколько он мог судить в темноте, ничем не напоминали соития.

Но все они смотрели теперь на него. Он ощущал себя среди них абсолютно одиноким. Он был не такой, как они, они его не ждали, и глаза их не сияли.

Она все еще наблюдала за ним, продолжая улыбаться.

– Это вы до меня дотронулись? – спросил он.

– Нет, – ответила она. – Вас никто не трогал.

– Я уверен, что…

– Никто вас не трогал, – она смотрела на него с улыбкой, скорее объясняющей, чем вопросительной. – Никто вас не трогал. Никому и ничего от вас не нужно.

За его спиной заговорил мужчина, но Брубейкер не разобрал его слов. Он отвернулся от женщины с серьезной улыбкой и попробовал разглядеть говорившего. Луч его света упал на мужчину, полулежавшего, опершись на локти, в тумане. Черты его показались Брубейкеру знакомыми, но вспомнить точно ему не удавалось. Что-то из прошлого, будто слово, связанное с чем-то конкретным, и ему, возможно, удалось бы вспомнить его, если бы он не думал ни о чем другом.

– Вы что-то сказали?

Мужчина посмотрел на него, как ему показалось, с сочувствием.

– Я сказал: вы заслуживаете большего.

– Ну, если вы так считаете…

– Нет, это вы так считаете. Это одна из трех вещей, которые вам нужно понять в первую очередь.

– Трех вещей?

– Вы заслуживаете большего. Все заслуживают большего.

Брубейкер не понимал. Он находился в месте, лишенном материальности или привязки к реальному времени, он разговаривал с людьми, которые – как до него дошло только сейчас – были обнажены (и как он не заметил этого раньше?), и его это ни капельки не удивляло. И он не понимал того, что они ему говорили.

– А две другие вещи, которые мне необходимо понять? – спросил он у мужчины.

Однако ответила ему из темноты женщина. Не та, что улыбалась, другая.

– Никто не должен жить в страхе, – произнесла она из тумана, и он направил на нее свой луч. У нее была заячья губа.

– Это вы обо мне? Что я живу в страхе?

– Никто не должен жить так, – продолжала она. – В этом нет необходимости. И с этим можно справиться. Воспроизвести храбрость не тяжелее, чем трусость. Надо только потренироваться. Попробуйте раз, другой и на третий раз это выйдет уже легче, а уж в четвертый выйдет само собой, а после вы сможете проделывать это, даже не задумываясь. Страх словно смоет прочь, и все станет возможным.

Теперь ему хотелось жить с ними. Он ощущал себя одним из них. Но они не делали попыток пригласить его. Он был чем-то таким, чего им у себя не хотелось.

– Кто вы… все вы?

– Нам казалось, вы уже поняли, – произнесла улыбавшаяся женщина. Он узнал ее голос. Он то усиливался, то слабел, словно в телефонной трубке при плохой связи. Иногда он пропадал вовсе. Должно быть, он пропустил часть разговора.

– Нет, даже не догадываюсь, – признался он.

– Вам пора уходить, – сказала она. Он еще раз посветил на нее. Глаза ее были белыми от катаракты.

Луч света скользнул по остальным. Все оказались в той или иной степени ущербными. Лысыми, слепыми, исхудавшими, изуродованными. Но он так и не знал, кто это.

Луч его света погас.

Темный клубок вокруг него начал рассеиваться. Языки тумана срывались с него и уносились прочь. Он стоял на черной воде посередине Ист-Ривер.

– Вам лучше поспешить, – донесся до него далекий голос из удаляющегося клочка тумана.

Он вдруг заметил, что вода захлестывает ему лодыжки, и поспешил к бетонному откосу набережной. Последние ярды он одолел уже вплавь. Ветер стих, но он дрожал от холода в своей насквозь промокшей одежде.

Он забрался на откос и растянулся на бетонной поверхности, жадно глотая воздух.

– Вам помочь? – услышал он.

Плеча его коснулась чья-то рука. Он поднял взгляд и увидел женщину в длинном бежевом плаще. Она стояла рядом на коленях и с тревогой смотрела на него.

– Нет, я не пытался покончить с собой, – услышал он собственный голос.

– Я этого и не говорила, – возразила она. – Мне просто показалось, может, вам нужно помочь выбраться из воды.

– Да, – согласился он. – Мне можно помочь.

Она помогла ему встать. Головная боль, похоже, стихала. Он услышал чей-то далекий голос с реки и посмотрел на нее.

– Вы это слышали?

– Да, – кивнула она. – Словно кто-то говорил. Должно быть, эхо.

– Наверняка оно, – согласился он.

– Вам не нужно согреться? – спросила она. – Я живу вон в том доме. Может, кофе?

– Да, – он позволил ей помочь подняться по откосу наверх. – Мне не помешало бы чего-нибудь горячего.

Все, чего вам недостает в жизни, можно просто пойти и взять, вот что говорил тот голос с реки, по которой были обречены уплыть навсегда все его утраченные части. Поврежденные, пропащие, но ничем больше с ним не связанные. Он даже видел теперь яснее, чем прежде.

И он пошел с ней – не зная еще, надолго ли или нет. Но он пошел, чтобы она дала ему чего-нибудь горячего.

Пошел, чтобы получить то, что нужно ему.