Дело не только в том, что у Пинка самые лучшие хот-доги во всем том, что мы считаем цивилизованным миром (включая даже «У Натана» на Кони-Айленде, а это вам не дешевые микки-маусные забегаловки, то и дело открывающиеся повсюду от Бродвея и до долины Сан-Фернандо, и уж «У Натана» я в своем неведении полагал источником франкфуртеров, превзойти которые невозможно). Дело еще и в том, что у Пинка работает Майк, лучший собеседник на темы, связанные с Достоевским во всем том, что мы считаем цивилизованным миром (включая даже академика, подавшегося в сценаристы, который еще в 1974 году снял фильм вроде как в духе Достоевского про академика, подавшегося в шулера).

Что как минимум дважды объясняет то, почему я оказался в доме 711Г по Ла-Бри авеню, почти на углу Мелроуз, в заведении «У Пинка», основанном в 1939 году Полом Пинком, который на этом самом месте торговал с тележки благословенными хот-догами, которые тогда стоили разумных десять центов, тогда как сейчас ты отрываешь от сердца бакс с четвертью, хотя качество продукта не понизилось с тех пор ни на йоту… да что там – йоту, на тысячную йоты… короче, качество и Майкл Бернштейн, знающий абсолютно все, что можно знать о загадочном Федор Михайлыче – вот два стимула, затащившие меня туда глухой ночью.

Ибо лежал я у себя в кровати на самой что ни на есть вершине гор Санта-Моники, на самом что ни на есть полпути вдоль по Малхолланд-драйв, откуда, как известно, открывается самый что ни на есть лучший вид на Лос-Анджелес и на мерцающие огоньки спальных кварталов долины Сан-Фернандо, каждый из которых, как я в конце концов поверил, означает разбитое сердце, не прорвавшееся на Бродвей… в общем, лежал я там, не в силах уснуть, ворочаясь с боку на бок, с боку на бок, то туда то сюда на слегка накрахмаленных простынях, а в голове у меня вели хоровод… нет, не конфеты там или сладости, но пританцовывающие хот-доги, отплясывающие фанданго франкфуртеры, вальсирующие венские шницели. Бог свидетель, времени было уже полдвенадцатого ночи, а я не мог думать ни о чем другом, кроме как запустить зубы в хот-дог от Пинка и обсудить враждебность Карамазовых с всезнайкой из Израиля, который стоит в ночную смену за прилавком-мармитом с хот-догами. Думайте об этом что хотите. Факты остаются фактами.

Так и вышло, что в полночь я зарулил на стоянку «У Пинка», аккурат по соседству с тем обувным магазинчиком, что торгует дурацкими итальянскими танцевальными туфлями, у которых отлетает каблук, стоит вам, возомнив себя реинкарнацией Рудольфо Валентино или хотя бы бледным подобием новомодного Траволты, попытаться пустить пыль в глаза девицам и сделать слишком резкий пируэт, и вот я уже облокотился на стойку из чистой, хотя и исцарапанной нержавейки, а Майкл, запеленговавший меня еще на выходе из машины, уже сует на гриль свое изделие, чтобы я получил его, войдя, с пылу с жару.

Простой хот-дог с капелькой горчицы – источник наслаждения! И никакого чили, видал я ваш чили сами знаете где; считайте меня пуристом.

И, стоит мне запустить резцы в это абсолютно кошерное блаженство, Майкл выдает следующее:

– Не его вина в том, что он так грубо обращался с женщинами. Страсти обуревали Достоевского всю его жизнь. А две из них – несчастная любовь к Полине Сусловой и пристрастие к картам – наложились друг на друга. И вот результат.

Я уже наполовину разделался с первым, и пока Майкл сооружает второй, отвечаю:

– Ну и до чего ты договорился? Ты, как и все, готов заклеймить гения только за то, что он лгал, мошенничал, спускал все на карты, брал взаймы и не возвращал, бросил жену и детей, что он экзистенциалист-эпилептик, всего-то написавший с полдюжины величайших литературных произведений, какие только знает мир. Если он третировал женщин – так это всего лишь еще одно проявление его истерзанной души, и давай, неси хот-дог, с капелькой горчицы, – истинное мое наслаждение!

Определив таким образом параметры ночной дискуссии, мы можем не спеша обсуждать самые мелкие, самые спортные аспекты – до тех пор, пока не начнется изжога или не начнут отвлекать Майкла нагрянувшие подкрепить силы, голодные уличные дамы и торчки.

– Ха! – восклицает Майкл, уставив в меня свои щипцы. – Ха! И еще раз ха! Ты оперируешь общепринятыми клише. Ты повторяешь миф о непостижимости русской души, придуманный теми, кто тысячелетиями жил в страхе. Тогда как истина проста и непреложна: каждый мужской персонаж в романах Достоевского обращается с женщинами как свинья, и это разносит твою точку зрения в пух и прах. Да что там, сами его герои доказывают, что ты неправ! Вот попробуй, назови мне хоть одно исключение. Не второстепенного персонажа, а кого-нибудь из главных, знаковых. Хоть одного, а?

Я облизнул пальцы и мотнул головой в сторону третьей порции.

– Что ж, – произнес я с самодовольством человека, только что заманившего своего оппонента по пояс в зыбучий песок. – Князь Мышкин.

Это совершенно потрясло Майкла. Нет, правда, потрясло: он даже горчицы в хот-дог перебухал. Потрясенный, он убрал излишек бумажной салфеткой; все еще потрясенный, он протянул хот-дог мне.

– Ну… да… разве что Мышкин… – бормочет он, пытаясь восстановить интеллектуальное равновесие. – Да, этот обращался с женщинами пристойно… но он же идиот!

Тут на другом конце стойки чувак семь на восемь, сутенер, который стоит там с пятеркой подопечных девушек, начинает выкрикивать что-то насчет пархатых жидов, сионистская ненависть которых к уроженцам Третьего Мира не дает ночным труженицам восстановить силы после тяжелой работы.

– Но… себя-то Достоевский идентифицировал с образом мучителя женщин… – он прерывается, чтобы направиться к тому концу стойки, по которому уже начинают грохотать черные кулаки.

– А образцом для него был Мышкин, – бросаю я ему в спину. – Есть, знаешь ли, мужчины, с которыми женщинам повезло!..

Он поднимает перепачканный чили палец, чтобы зафиксировать эту точку дискуссии, и спешит утихомирить толпу линчевателей.

Пока он разбирался с ними, я оглянулся на Ла-Бри авеню. В ярком свете уличных фонарей я увидел этого типа – он стоял на тротуаре перед «Федерейтед стерео», вырядившись в костюм цвета ванильного пломбира, бледный как щека героини дамского романа, с личиком вороватой крысы под стильной шляпой-борсалино, поля которой бросали тень на его левый глаз. Вроде как безукоризненно стильный и все же весь какой-то дерганый. И вот, пока я стоял в ожидании возвращения Майкла, чтобы объяснить-таки ему, как везет с некоторыми мужчинами женщинам, этот бледный как пепел призрак сходит с тротуара, смотрит налево, смотрит направо, нет ли машин, а также тайфунов, сирокко, пассатов, мелтеми, хамсинов, муссонов, не говоря уже о внезапно падающих тяжелых объектах. И вот, пока я стоял так, он перешел Ла-Бри, ступил на тротуар прямо перед заведением Пинка, и вот он уже облокотился о стойку рядом со мной, едва не касаясь локтем моего рукава, и сдвинул на затылок свой борсалино, чтобы я мог лицезреть его странные темные глазки на странном, темном, диковатом, но при этом не лишенном привлекательности личике, и вот что он мне говорит:

– Ладно. Такие дела. Разуй уши и слушай.

Первая девушка, в которую я втюрился, была та черноволосая красотка, что жила в квартале от меня, когда я еще в школу ходил – в Коншохокене, штат Пенсильвания. Ей исполнилось шестнадцать, мне – семнадцать, и у ее папаши был яблоневый сад. Круто, да? Целый гребаный яблоневый сад. Это вам не Судеты. Ну, все одно, он мнил себя аристократом, а мой старик, он вкалывал в Кутцтауне. Короче, сбежали мы с ней. Добрались аж до Юнис, штат Нью-Мехико. Пешком, на попутках, так и этак, спали под открытым небом, а то и под дождем, она слегла с пневмонией и померла в больнице в Карлсбаде.

Я потрясен. Я сокрушен. Да что там, я в полном раздрае.

Ну, я сам не знал, что делаю. Завербовался на корабль, что шел в Кулун. Так не успел сойти на берег, как напоролся на девицу по имени Апельсиновый Цвет. Ну, то есть, я даже не спрашивал. Может ее звали Сунь Юнь Синь, почем мне знать? Я ей понравился, она – мне, вот мы и отправились поразвлечься… ну, сам понимаешь. Это ж круто, когда двое юнцов… ну, конечно, расовое смешение, Запад с Востоком, все такое, ну и что? Круто, да и весь сказ, и ведь мы тут толкуем об том, чтоб слить дурные воспоминания, так? Я был с ней нежен, она к невинному юноше тоже питала уважение, и все было зашибись, пока мы не дошли до улицы Трех Нефритовых Шкатулок, или как там ее, где находилось уютное местечко, которое нам посоветовали, и тут на нас налетает какой-то психованный торчок, которого вштырило так, что он сначала укокошил жену и троих детишек, а потом выскочил на улицу, размахивая кукри – ну, сам знаешь, такой тесак, с которым непальские гуркхи воюют и охотятся – и протыкает им насквозь эту лапулю по имени Апельсиновый Цвет или как ее там, так что вот она лежит у моих ног в луже крови, а этот псих убегает с криками по улице Трех Нефритовых Шкатулок или как ее там.

Ну, вот я и говорю. Я весь раздавлен. И в голове помутилось. Стою на коленях и вою от горя, а что еще тут поделаешь?

Короче, отвезли меня обратно в Америку приходить в себя, и положили в госпиталь для ветеранов войны, хоть я и не ветеран никакой, но тут дело такое, видишь ли, они там решили, что гражданский флот все равно флот. Ну, короче, я там и трех дней не пролежал и познакомился с конфеткой по имени Генриетта. Голубоглазой блондиночкой с фигуркой что надо, такой всей из себя теплой и ласковой.

Ну, и она на меня тоже запала – видела ведь, что мне нужен курс лечения на бульончиках и грелках, вот она и проскальзывала ко мне в палату, пока охранники дрыхнут, и сразу ко мне под одеяло. Короче, втюрились мы друг в друга, а как я на поправку пошел, стали выходить в пиццерию, там, или в киношку на детский сеанс. А как мне подошло время выписываться, она и говорит, переезжай, мол, ко мне, так нам обоим лучше будет. О’кей, говорю, о чем речь, я только за. Ну, переехал я к ней со всем своим барахлишком, и не проходит и трех недель, как она садится в автобус № 10 до центра, дверь защемляет ей левую ногу, и автобус волочит ее за собой полквартала, пока до шефа не дошло, что стук, который он слышит – это ее голова колотится о мостовую.

И остался я съемщиком четырехкомнатной квартиры в Сан-Франциско, и ты скажешь, что это ведь классно, при нынешнем-то напряге с жильем, но поверь мне, приятель, без любви даже Тадж-Махал покажется задрипанной меблирашкой. Да и не мог я там оставаться весь в развале, раздрае, нюнях и соплях.

Знаю, знаю, не стоило мне этого делать, но так уж вышло, что я спутался с женщиной старше меня. Ей шестьдесят один, мне двадцать, и ради меня она готова была на все! Да ладно, сам знаю, что это все равно что извращение, но я тогда мало чем от калеки отличался, так? Все равно что птенец с перебитым крылом. Очень мне тогда ласки не хватало, чтоб в себя прийти, а она оказалась все равно что лекарством… ну, старовата немного, но, блин, кто сказал, что шестидесятиоднолетняя женщина не нуждается в капельке внимания?

И все у нас с ней было зашибись, честное слово, зашибись; я переехал к ней на Ноб-хилл, мы с ней гуляли подолгу, в оперу на Бизе ходили, на венгерский гуляш на Жирарделли-сквер, прямо и открыто обсуждали с ней стимуляцию клитора и Панамский канал. И все шло как по маслу, пока как-то ночью мы с ней не увлеклись слишком уж Камасутрой, да так, что ее инфаркт шарахнул, и в результате я снова оказался в свободном плавании, один-одинешенек в житейском океане, в поисках родственной души, что помогла бы мне скрасить одиночество.

Потом как-то так вышло, что я почти без перерыва познакомился с Розалиндой, которая подцепила полиомиелит и отказалась встречаться со мной, потому как до конца жизни осталась в инвалидной коляске; с Нормой, которую ее же собственный папаша укокошил, потому как она черная встречалась со мной белым, а ему не нравилось, что она станет черной домохозяйкой для какого-то беложопого парня, а не первой в мире чернокожей женщиной-трансплантологом; с Шармейн, с которой у нас тоже все было зашибись, пока на нее на стройке, на которой она подрабатывала, чтобы оплатить обучение на архитектора, не уронили с лесов шлакоблок; с Оливией, стюардессой, с которой у нас, даже несмотря на политические разногласия, все тоже было зашибись, пока при посадке в Тусон они не промахнулись мимо посадочной полосы, а Федеральное управление гражданской авиации не прислало мне все, что от нее осталось, в урне, подозрительно смахивавшей на вазу эпохи династии Син; потом были Фернанда, Эрвина и Коринна – все трое плохо кончили, спутавшись с женатым мужчиной; и, наконец, я познакомился с Терезой… будем называть ее Терри, так ей самой больше нравилось, я увидел ее на бегах, мы ставили на одну лошадь, на двухлетка по имени Восход Лео, и подошли к окошку букмекера одновременно, и я ее и спрашиваю, какой у нее, мол, знак зодиака – потому как подслушал, на кого она ставит – а она отвечает, что, мол, Дева, а я и говорю, что тоже Дева, а потом спрашиваю, какой у нее восходящий знак, а она отвечает, что, конечно же, Лев, а я говорю, что у меня тоже, и вот мы с ней уже встречаемся чуть ли не каждый день, и она дарит мне серебряный браслет с моим именем на одной стороне и «ОТ ТЕРРИ С ЛЮБОВЬЮ» на другой, а я дарю ей две нити самого что ни на есть натурального искусственного жемчуга, и у нас уже и дата свадьбы назначена, и объявления напечатаны где-то там, и я знакомлюсь с ее родителями, а она с моими не может, потому как я их уже лет двадцать как не видел, и все у нас зашибись, и вот она едет в Беверли-Хилс приглядеть себе серебряных украшений у Горхема, чего-нибудь простого, но изысканного, а там на тротуаре люк крышкой не прикрыт, и она в него и падает, и ломает позвоночник в одиннадцати местах, а еще шею и обе руки.

И вот моя детка не выходит из комы, и ее девять месяцев держат на искусственном дыхании, а потом ее папаша на четвереньках пробирается к ней в реанимацию и перегрызает шнур питания, чтобы она обрела, наконец, заслуженный покой.

Вот такие дела, вкратце и не очень. И вот он я – потрясенный, сокрушенный, в раздрае, не совсем в себе, раздавленный, расплющенный, мрачный, равнодушный, униженный и оскорбленный, оставленный на обочине жизни. И что ты на это скажешь?

И смотрит на меня.

А я на него.

– Уффф, – фыркает он. – Вот и жди от людей капельку сострадания!

И уходит, пересекает Ла-Бри, сворачивает налево, на Мелроуз, и исчезает за углом.

А я так и застыл, глядя на место, где он только что стоял, когда возвращается, обслужив сутенера и его команду, Майкл. Времени-то всего три минуты прошло, от силы три с четвертью.

– И что тут у вас? – интересуется он.

Я не без усилия вспоминаю, на чем мы прервались.

– С другой стороны, – говорю я, – встречаются парни, с которыми женщинам чертовски решительно – не везет.

Майкл удовлетворенно кивает и протягивает мне франкфуртер. С капелькой горчицы. Истинное наслаждение.