На следующий вечер после того, как Бет испачкала жалюзи на окне своей новой квартиры на Восточной 52-ой улице, она стала свидетельницей того, как во дворе ее дома до ужаса медленно и методично убивали женщину. Кроме нее жуткую сцену наблюдало еще двадцать пять человек, и ни один из них не сделал попытки помешать этому.
Она видела все с начала до конца, в мельчайших подробностях, с выигрышного ракурса. Пока она наблюдала это в каком-то завороженном, полном ужаса восхищении, в голове даже мелькнула безумная мысль: зрительское место у нее не хуже, чем императорская ложа Наполеона в «Комеди Франсез», из которой ему открывался замечательный вид не только на сцену, но и на зрителей в зале. Ночь была ясная, лунная, она как раз выключила вечерний фильм на втором канале после второго перерыва на рекламу: она вспомнила, что уже видела Роберта Тейлора в «Женщине с Запада», и в прошлый раз ей не понравилось. В комнате было темно.
Она подошла к окну приоткрыть створку на ночь и увидела женщину, которая, шатаясь, брела по двору. Даже, скорее, не брела, а ползла вдоль стены, придерживая левую руку правой. «Кон Эд» установила ртутные фонари на столбах: за последние семь месяцев в городских дворах случилось шестнадцать покушений на убийство; в результате двор был залит холодным розоватым светом, в котором кровь, струившаяся из ее левой руки, казалась черной, блестящей. Бет видела все предельно отчетливо, словно увеличенное микроскопом, ярким, как в телерекламе.
Женщина запрокинула голову, будто пытаясь закричать, но не издала ни звука. Только шум движения с Первой авеню, на которой поздние такси подбирали холостяков, нашедших себе пару на ночь в «Максвелл плам», «Фрайдиз» или «Адамовом яблоке». Только все это происходило где-то там, в другом мире. А здесь, семью этажами ниже, все случилось бесшумно, словно подвешенное в невидимом силовом поле.
Бет стояла в темной комнате и даже не сразу поняла, что полностью открыла окно. Теперь даже стекло не отделяло ее от того, что происходило внизу – только чугунная балконная решетка, да еще расстояние в семь этажей.
Женщина отшатнулась от стены, запрокинув голову. Теперь Бет разглядела, что ей лет двадцать пять, что ее темные волосы коротко острижены; симпатичная она или нет, сказать было трудно, так исказились черты ее лица от страха. Рот ее зиял перекошенной черной расселиной – открытый, но не издававший ни звука; на горле вздулись жилы. Одну туфлю она потеряла, поэтому шаги ее были неровными, и она в любое мгновение могла упасть.
Из-за угла вышел мужчина. В руках он держал нож – огромный, а может, это только так казалось. Бет вспомнился нож для разделки рыбы, которым пользовался отец, когда они отдыхали как-то летом на озере в штате Мэн: складной, со стопором, с костяной рукояткой, в которую прятались восемь дюймов зазубренной стали. Нож в руке темного мужчины во дворе был очень похож на тот, отцовский.
Женщина увидела его и попыталась убежать, но он в один прыжок одолел разделявшее их расстояние, схватил за волосы и дернул назад, словно собираясь полоснуть ее ножом по горлу.
Вот тут женщина начала кричать.
Звук метался по двору попавшей в замкнутое пространство летучей мышью. Он не стихал, длился и длился бесконечно…
Теперь мужчина боролся с ней. Она колотила его по бокам локтями, и он пытался оторвать ее от себя за волосы, а ужасный крик все не стихал. В конце концов она вырвалась, оставив у него в руках клок вырванных с корнями волос, но он успел полоснуть ее ножом ниже груди. Кровь брызнула ему на одежду; похоже, это взбесило его еще сильнее. Он снова бросился на нее. Она отшатнулась в сторону, зажимая рану на животе руками.
Она попыталась бежать, врезалась в стену, соскользнула по ней в сторону, и преследовавший ее мужчина тоже налетел на стену. Она отползла на четвереньках в сторону, на клумбу, когда он снова догнал ее. Лезвие ножа, странно отсвечивавшее в розоватом свете фонарей, описало в воздухе дугу.
Она все еще продолжала кричать.
В десятках квартир вспыхнул свет, и в окнах показались люди.
Он вонзил нож ей в спину по самую рукоять – в правое плечо. Он держал нож обеими руками.
Бет видела все это прерывистыми кадрами: мужчину, женщину, нож, кровь, выражения лиц в окнах. Свет в окнах начал гаснуть, но они все продолжали стоять и смотреть.
Она хотела завизжать, вскрикнуть: «Что вы делаете?!» – но горло ее сковало холодом, словно две стальные руки, тысячу лет пролежавшие в сухом льду, сомкнулись на ее шее. Она чувствовала себя так, словно нож вонзался в ее собственное тело.
Каким-то образом – это казалось невероятным, но все же так оно и было там, внизу – женщина выпрямилась и вырвалась, оставив нож в руках у мужчины. Три шага, она сделала только три шага и снова упала все на ту же клумбу. Мужчина выл как дикий зверь, отрывисто, ужасно; звук рвался откуда-то у него из живота. Он навалился на нее, и нож его поднимался и опускался все чаще, все быстрее, пока отдельные взмахи не слились в одно размытое движение, а ее визг – визг перепуганной летучей мыши – слабел, слабел и, наконец, стих.
Бет стояла в темноте, дрожа, всхлипывая, не в силах оторвать глаз от ужаса внизу. А когда то, что творил он с неподвижным куском мяса, сделалось совсем уже невыносимым, она отвела-таки взгляд и посмотрела наверх – на темные окна, в которых застыли людские силуэты, как застыла в окне она сама. Она даже видела их лица, казавшиеся в розовом свете ртутных фонарей кровоподтеками. И выражения лиц были у всех одинаковы: женщины стояли, впившись ногтями в руки мужчин, с кончиком языка, высунутым в углу рта; мужчины, выпучив глаза, улыбались. Казалось, все смотрят на петушиные бои. Глубоко дыша. Находя в жуткой сцене внизу какую-то поддержку. Словно откуда-то снизу, из каких-то подземных пустот доносился низкий звук.
Только тут она заметила, что во дворе сгущается туман. Казалось, дымка с Ист-Ривер прокатилась по 52-ой улице и накрыла вуалью то, что продолжали делать мужчина и его нож – даже тогда, когда это потеряло всякий смысл, снова и снова.
Только туман этот оказался каким-то неестественным, плотным, серым, наполненным крошечными светящимися искорками. Она смотрела на то, как он поднимается по колодцу двора. Бах в соборе… звездная пыль в вакуумной камере…
Бет увидела глаза.
Там, на уровне девятого этажа или чуть выше – два огромных глаза, таких же реальных, как ночь и луна. И – лицо? Было ли это действительно лицом, или ей привиделось… лицо? В клубившемся, пронизывающе-холодном тумане жило что-то – что-то задумчивое, терпеливое и очень, очень недоброе. Что-то, что явилось сюда стать свидетелем происходящего внизу, на цветочной клумбе. Бет попыталась отвести взгляд, но не смогла. Глаза, эти слезящиеся глаза из неописуемо древних времен, и при этом до ужаса ясные и живые, как у ребенка; глаза, полные могильных глубин, древние и юные, огромные и бездонные, не отпускали ее, притягивали к себе. Жуткий спектакль разыгрывался не только для жильцов в окнах, наслаждавшихся зрелищем, но и для кого-то другого. Не в голой тундре, не на сырых болотах, не в подземных пещерах и не в далеком мире умирающего солнца – здесь, в городе, на глазах у этого, другого.
Содрогаясь от напряжения, Бет оторвала-таки взгляд от этой бездны, посмотрела чуть ниже девятого этажа – для того лишь, чтобы снова увидеть кошмар, продолжавшийся внизу. Только теперь ее потряс ужас того, чему она стала свидетелем, и это вывело ее из того оцепенения, что удерживало ее как окаменевшего целаканта в толще угля. Она вдруг услышала, как громко пульсирует кровь у нее в ушах… да нет, в мозгу: она просто стояла! Она стояла, ничего не делая, ничего! У нее на глазах резали живую женщину, а она ничего не делала. Что толку от ее слез, от ее дрожи – она ничего не делала!
А потом она услышала какие-то истерические звуки, что-то среднее между смехом и хихиканьем, и, снова глядя на огромное лицо, сотканное из тумана и ночных дымов, поняла, что эти обезьяньи звуки издает она сама, а мужчина внизу жалобно скулит как побитая собака.
Она снова вглядывалась в это лицо. Она не хотела видеть его – ни за что на свете! Но ее приковал к себе взгляд этих горящих глаз, полных детского любопытства, хотя она понимала, что на самом деле глаза эти неописуемо стары.
А потом мясник внизу сделал что-то уже совсем невообразимо отвратительное, и у Бет закружилась голова; она успела схватиться за оконную раму, чтобы не вывалиться на балкон. Так, держась за раму, она попыталась отдышаться.
Она ощутила на себе чей-то взгляд, и долгое, полное леденящего ужаса мгновение боялась, что привлекла к себе внимание этого лица в тумане. Она цеплялась за оконную раму, ощущая, как все вокруг темнеет и уплывает от нее, и в попытках остаться в сознании смотрела прямо перед собой, через двор. Да, на нее смотрели. Пристально. На нее смотрел молодой человек в окне седьмого этажа – прямо напротив ее квартиры. Он смотрел на нее, не отрываясь – прямо сквозь туман с горящими в нем глазами.
В последнее мгновение перед тем, как провалиться в обморок, она успела подумать, что лицо его кажется ей ужасно знакомым.
На следующий день шел дождь. Восточная 52-ая улица сделалась скользкой и покрылась радужными бензиновыми разводами. Дождь смыл с тротуаров собачьи какашки и гнал их к сливным решеткам. Люди спешили по улице, низко пригнувшись против ветра, спрятав лица под зонтиками, похожие на огромные ходячие грибы с черными шляпками. Дождавшись ухода полиции, Бет вышла за газетами.
В репортажах на первых полосах давалось подробное, можно сказать, любовное описание того, как двадцать шесть жильцов ее дома с холодным интересом наблюдали за медленным, методичным убийством Леоны Чиарелли, 37 лет, проживавшей в доме 455 по Форт-Вашингтон авеню на Манхэттене, Бёртоном Х. Уэллсом, 41 года, безработным электриком, которого почти сразу после этого застрелили двое сменившихся с дежурства полицейских, когда он ворвался в бар «Майклз-паб» на 55-ой улице весь в крови и размахивая ножом, в котором позже опознали орудие убийства.
Дважды за этот день ее вырвало. Желудок, казалось, не в силах был удержать ничего мало-мальски существенного, и весь день она ощущала на языке горький привкус желчи. Она никак не могла выкинуть из головы события прошедшей ночи; она прокручивала их в памяти снова и снова: каждое движение потрошителя воспроизводилось словно в закольцованной записи. Запрокинутое в безмолвном крике лицо женщины. Кровь. Глаза в тумане.
Против воли она снова и снова подходила к окну посмотреть на двор. Она пыталась противопоставить серому бетону Манхэттена вид из окна ее студенческого общежития в Беннингтоне: маленький дворик и другой такой же белый спальный корпус напротив, потрясающей красоты яблони, а из окна с другой стороны – пологие холмы Вермонта; она пыталась перебрать в памяти смену времен года. Но здесь круглый год царил все тот же серый бетон, все те же залитые дождем улицы. Дождь на асфальте был черный и блестящий. Как кровь.
Она попыталась работать: подняла крышку старого секретера, купленного на Лексингтон-авеню, и порылась в стопке страниц с записью танцевальных партитур. Однако в этот день лабанотация превратилась для нее в подобие нечитабельных иероглифов Джексона Поллока, а не в каллиграфически-стройную логику эвритмики, в которой она совершенствовалась на протяжении четырех лет. Да нет, дольше: она забыла про Фармингтон.
Зазвонил телефон. Секретарша танцевальной студии Тейлора спрашивала, когда она, наконец, освободится. Надо попросить отгул. Она посмотрела на свою руку, лежавшую на стопке листов с записями: пальцы ее дрожали. Нет, точно надо попросить отгул. Она позвонила Гузману из балетной студии Даунтаун и сообщила ему, что сдаст партитуры позже.
– Бог мой, леди, у меня тут десять танцоров сидят, потеют в трико. И что мне теперь делать?
Она объяснила, что случилось прошлой ночью. Еще не закончив рассказа, она поняла, что газеты не погрешили против истины в своем описании двадцати шести свидетелей смерти Леоны Чиарелли. Паскаль Гузман выслушал ее, а когда заговорил, голос его сделался на несколько октав ниже и медленнее. Он сказал, что все понимает, и что она может задержаться с партитурами. Но в голосе его заметно прибавилось холода, и он повесил трубку, не дослушав слов ее благодарности.
Она надела темно-фиолетовую вязаную жилетку и габардиновые брюки в обтяжку цвета хаки. Надо выйти, проветриться. Но зачем? Хорошенько подумать? Натягивая туфли на шпильках от Фреда Брауна, она вспомнила про массивный серебряный браслет в витрине «Георга Дженсена». Может, его еще не продали? В лифте на нее глазел молодой человек из окна напротив. Бет снова почувствовала, что дрожит. Когда он вошел в кабину следом за ней, она забилась подальше в угол.
Между пятым и четвертым этажами он нажал на кнопку, и лифт остановился.
Бет подняла на него взгляд, и он невинно улыбнулся.
– Привет. Меня зовут Глисон, Рей Глисон. Я живу в 714-ой.
Она хотела потребовать, чтобы он пустил лифт дальше, спросить, с какой стати он позволяет себе такие штуки, и чего он этим вообще хочет добиться. Нет, правда, хотела. Но вместо этого услышала такой же дурацкий хохоток, как накануне ночью, услышала собственный голос, значительно более жалкий и менее уверенный, чем она привыкла ждать от себя:
– Бет О’Нил, а я – в 701-ой.
Проблема была в том, что лифт остановился. И ей стало страшно. Но он небрежно прислонился к деревянной панели – очень хорошо одетый, в начищенных до блеска ботинках, с аккуратно причесанными волосами (уж не укладывал ли он их с помощью фена?), и обращался он к ней так, словно они сидели за столиком в «Аржантей».
– Только что переехали, да?
– Месяца два назад.
– В какую школу ходили? В Беннингтон или Сары Лоуренс?
– Беннингтон. А как вы догадались?
Он рассмеялся, и вышло это у него очень мило.
– Я работаю в издательстве религиозной литературы; к нам каждый год приходит с полдюжины выпускниц Беннингтона, Сары Лоуренс, Смита. Бойкие как кузнечики, готовые перевернуть весь издательский бизнес.
– И что в этом плохого? Судя по вашему тону, вы их не слишком-то одобряете.
– Да нет, мне они нравятся, они чудесные. Только все они думают, что знают, как писать лучше, чем авторы, которых мы печатаем. Была у нас одна такая, которой дали на пробу редактуру трех книг, так она все три переписала наново. Кажется, вытирает теперь столики в «Хорн энд Хардарт».
Последнее она оставила без ответа. В обычной ситуации, если бы она услышала это от кого-нибудь другого, то сразу навесила бы на него ярлык антифеминиста. Если бы не его глаза. Что-то в его лице казалось ей ужасно знакомым. Да и разговор доставлял ей удовольствие; он ей, пожалуй, даже нравился.
– Какой большой город ближе всего к Беннингтону?
– Олбани, штат Нью-Йорк. Милях в шестидесяти.
– Туда долго ехать?
– Из Беннингтона? Часа полтора.
– Должно быть, красивая дорога. Сельский Вермонт, красота, да и только. У вас там совместное обучение ввели, насколько мне известно. И как оно?
– Честно говоря, не знаю.
– Не знаете?
– Это случилось, когда я дипломировалась.
– Какая у вас специализация?
– Хореография. Я специалист по лабанотации. По записи хореографических партитур.
– У вас там все факультативы, если я правильно понял. Никаких обязательных дисциплин. Точных наук, например… Жуть что было ночью, – продолжал он, не меняя тона. – Я видел, как вы смотрели. Думаю, мы почти все смотрели. Жуткая история.
Она машинально кивнула. Страх вернулся.
– Я так понял, копы его пришили. Абсолютный псих: они даже не знали ни того, что он ее убил, ни того, зачем он вообще вломился в тот бар. Жуть, да и только. Я бы с удовольствием отобедал с вами, если вы свободны.
– Я не против.
– Давайте в среду. Есть тут одно аргентинское заведение. Вам должно понравиться.
– Отлично.
– Тогда почему бы вам не пустить лифт дальше? – предложил он все с той же улыбкой. Она нажала на кнопку, пытаясь понять, почему не сделала этого раньше.
Первый раз они поссорились уже на третьем свидании. Это случилось на вечеринке, которую устроил режиссер телерекламы. Он жил на девятом этаже их дома. Он только что сдал несколько роликов для «Улицы Сезам» (букву «П» как «Подземный Переход», «Т» – как «Туннель», а еще прописные «б» как «буксир», «в» как «винт», цифры с 1 до 6 и с 10 до 20 и слова «темно» и «светло») и праздновал свой переход из сферы коммерческой пошлятины (с годовым доходом в 75000 гринов) на зеленые луга образовательных программ (с сопутствующим этому падению дохода). Бет не до конца понимала, чему же он так радуется, а когда заговорила с ним об этом в дальнем углу кухни, его аргументы ее не убедили. Но он выглядел вполне счастливым, а его подружка, длинноногая манекенщица из Филадельфии, вилась вокруг него, то удаляясь, то вновь приближаясь подобно редкой водоросли, касалась его волос, целовала его в шею, нашептывала что-то ободряющее и интимное. Бет все это казалось странным, но хозяева явно получали удовольствие.
В гостиной Рей, сидя на спинке дивана, охмурял стюардессу по имени Люанн. Бет знала наверняка, что он занят этим самым: он пытался выглядеть небрежно-равнодушным. В любое другое время он был напряжен, как пружина. Она решила не обращать на это внимания и бродила по квартире, потягивая джин с тоником.
На стене висели вставленные в дорогие металлические рамки абстрактные принты, вырезанные из напечатанного в Германии календаря.
В столовой лежала на козлах массивная дверь из снесенного где-то дома. Любовно ошкуренная и покрытая лаком, она служила теперь кухонным столом.
Прикрепленное над кроватью бра от Лайтолье могло подниматься и опускаться, поворачиваться вправо и влево, а полированный плафон и вовсе крутился на все 360°.
Она стояла в спальне, смотрела в окно, и вдруг до нее дошло, что это одна из тех комнат, в которых свет сначала зажегся, а потом погас – одна из комнат, в которых стоял безмолвный наблюдатель смерти Леоны Чиарелли.
Вернувшись в гостиную, она огляделась по сторонам более внимательно. За исключением трех-четырех человек – стюардессы, молодой пары со второго этажа и биржевого маклера из Хемфилла – все гости были свидетелями убийства.
– Пожалуй, я пойду, – сказала она хозяину.
– Ой, а разве вам здесь не нравится? – спросила стюардесса с издевательской ухмылкой на кукольном личике.
– Подобно всем леди из Беннингтона, – ответил за Бет Рей, – она получает удовольствие, не получая его. Это побочный эффект анального воздержания. Находясь в чужой квартире, она не может ни выбросить содержимого пепельницы, ни подмотать рулон туалетной бумаги так, чтобы с него не свисало длинного языка. Короче, ее наглухо зажатый анус требует, чтобы мы ушли. Ладно, Бет, попрощаемся и отчаливаем. Ректальный призрак наносит ответный удар.
Она закатила ему пощечину, и стюардесса округлила глаза. Однако улыбка как замороженная осталась на месте.
Он перехватил ее за запястье прежде, чем она успела повторить.
– Меньше бобов надо есть, детка, – произнес он, сжимая ее руку крепче, чем требовали приличия.
Они вернулись в ее квартиру и после недолгой, без единого слова борьбы, сопровождавшейся хлопаньем дверцами кухонных шкафов и включением телевизора на полную громкость, они оказались у нее в постели, где он попытался реализовать свою недавнюю метафору, нацелившись на ее анус. Она сообразила, что он делает, только после того, как он поставил ее раком; она попыталась перевернуться, и он навалился на нее, цепко хватаясь и толкаясь – все так же, без единого звука. А когда до него дошло, что этого она ему не позволит, он схватил ее за грудь и сжал так больно, что она охнула. Он опрокинул ее на спину, сделал несколько резких движений у нее между сжатых ног и кончил ей на живот.
Бет лежала, зажмурившись; лицо ей закрывала его рука. Она хотела плакать, но обнаружила, что не может и этого. Рей лежал на ней и молчал. Ей хотелось ускользнуть в туалет и душ, но он не шевелился – долго, даже когда его сперма на их телах высохла.
– С кем ты встречалась в колледже? – спросил он наконец.
– Я вообще почти ни с кем не встречалась, – угрюмо буркнула она.
– И никаких перетрахов с богатенькими детками из Уильямса или Дартмута? Никаких интеллектуалов из Амхерста, умолявших тебя спасти их от скрытой педерастии, разрешив запустить их морковки в твою влажную щелочку?
– Заткнись!
– Да ладно, детка, не может такого быть, чтобы твоя жизнь состояла из белых чулочков и цацок. Уж не думаешь ли ты, что я поверю, будто ты не брала в рот время от времени? Сколько там до Уильямстауна, пятнадцать миль? Уверен, оборотни из Уильямса жгли покрышки, чтобы побыстрее добраться по выходным до твоей киски, так что же ты кобенишься со Стариной Реем?..
– Почему ты такой? – она попробовала пошевелиться, отодвинуться от него, но он сжал ее плечо, заставив лечь обратно.
– Я такой, – ответил он, приподнявшись на локте, – потому что живу в Нью-Йорке. Потому что живу в этом гребаном городе изо дня в день. Потому что мне приходится изображать из себя пай-мальчика перед святошами и прочими сбрендившими на религиозной почве жопами, которые жаждут напечатать свои просветляющие и укрепляющие душу трактаты в издательстве «Светлый путь и Око бури» на Парк-авеню, тогда как на самом деле мне хочется вышвырнуть этих распевающих псалмы тупиц в окошко тридцать седьмого этажа и слушать, как они будут молиться на лету. Потому что я прожил в этом похожем на большую рычащую собаку городе всю свою жизнь и сбрендил от этого, видит бог!
Она лежала, не в силах пошевелиться, чуть дыша, вдруг исполнившись жалостью и даже симпатией к нему. Лицо его побелело и напряглось, и она понимала, что он говорил ей это сейчас только потому, что это позволили ему некоторый избыток испанского красного вина… ну, и особенности ситуации.
– И что ты от меня ждала? – продолжал он уже чуть мягче, но все равно напряженно. – Ждала нежности и понимания, ждала руку в руке – это когда глаза тебе выжигает смогом? Не могу я быть нежным, нет ее, нежности, у меня. И ни у кого нет в этом сраном городе. Оглянись по сторонам: как думаешь, что здесь творится? Знаешь, когда крыс запирают в клетке, и их там слишком много, некоторые гребаные твари сходят с ума и начинают жрать остальных. И здесь, детка, то же самое! Для всех в этом дурдоме наступило время крыс. Нельзя же ожидать, что вот если взять и просто напихать в этот каменный мешок столько людей, а куда ни посмотришь – одни такси и автобусы, и собаки срут прямо на тротуарах, и грохот день и ночь, и денег шиш, и места для жилья не хватает, и некуда пойти, чтобы хотя бы подумать… со всем этим не может не родиться какой-то богом проклятой чертовщины! Нельзя же ненавидеть всех вокруг, нельзя дать в морду всем до одного нищим, и ниггерам, и цветным ублюдкам, нельзя позволять таксистам обкрадывать тебя и при этом требовать еще незаслуженных чаевых, чтоб они тебя еще и материли, нельзя ходить в этой копоти, пока воротник не почернеет, а сам ты не провоняешь цементом и протухшими мозгами, нельзя делать все это, не вызвав при этом какой-нибудь жуткой…
Он замолчал.
На лице его застыло выражение человека, которому только что сообщили о смерти кого-то любимого. Он вдруг опустился на простыню, свернулся калачиком и отключился.
Она лежала рядом с ним, дрожа, отчаянно пытаясь вспомнить, где же она раньше видела его лицо.
После той ночи он ни разу ей не позвонил. При встречах в коридоре он демонстративно отворачивался, словно предложил ей что-то неизвестное, но ценное, а она отказалась это принять. Бет казалось, что она может это понять: хотя Рей Глисон не был ее первым любовником, он первый отказался от нее вот так – окончательно и бесповоротно. Первый, кто изгнал ее не только из своей постели и своей жизни, но и из своего мира. Он вел себя так, словно она сделалась невидимой – ну, или просто не существовала.
Она заняла себя другими заботами.
Она взялась сделать еще три партитуры для Гузмана и новой труппы, собравшейся на Статен-Айленде. Она вкалывала как проклятая, и ей дали новые заказы. Ей даже заплатили.
Она попробовала оформить квартиру чуть поживее. Большие постеры Мерса Каннингема и Марты Грэм пришли на смену гравюрам Брейгеля, напоминавшим ей о видах с холма в направлении Уильямса. С ночи убийства, ночи с глазами в тумане, она избегала выходить на балкончик; теперь она подмела его и уставила ящиками с геранью, петуниями, цинниями и другими стойкими многолетниками. А потом, закрыв окно, занялась собой, точнее тем, как ужиться с городом, где она собиралась жить.
И город отозвался на ее попытки.
Проводив в аэропорте имени Кеннеди старую приятельницу из Беннингтона, она зашла в кафе перекусить. Стойка крепостным рвом окружала сервисный блок в центре, над которым красовались рекламные кубы. На кубах превозносились прелести Большого Яблока. «Нью-Йорк – это праздник лета», утверждали они, и «Джозеф Папп ставит Шекспира в Центральном парке», и «посетите зоопарк в Бронксе», и «вам понравятся наши серьезные, но дружелюбные таксисты». Еда появлялась из окошечка в нижней части сервисного блока и медленно ехала по конвейеру в окружении визгливых официанток, то и дело протиравших стойку ароматизированными салфетками. Интерьер кафе уютом и очарованием не уступал сталелитейному цеху, да и уровень шума был примерно таким же. Бет заказала чизбургер, обошедшийся ей в доллар с четвертью, и стакан молока.
Когда чизбургер принесли, он оказался холодным, сыр – нерастаявшим, а котлета более всего напоминала грязную губку для мытья посуды. Булочка тоже была холодная; похоже, ее даже не поджаривали. Листка салата под котлетой не оказалось.
Бет удалось привлечь к себе внимание официантки, и та с раздраженным видом подошла.
– Будьте добры, поджарьте булочку, а еще положите, пожалуйста, в бургер салат, – попросила Бет.
– Такого тута не делаем, – буркнула официантка и повернулась уходить.
– Чего не делаете?
– Тута булков не жарят.
– Да, – решительно заявила Бет. – Но я хочу поджаренную булочку.
– И за больше салата платить надо.
– Если бы я просила больше салата, – Бет это начинало раздражать все больше, – я бы, конечно, заплатила. Но поскольку салата здесь вообще нет, я не думаю, что должна переплачивать за то, что здесь должно быть.
– Такого тута не делаем, – официантка двинулась прочь от столика.
– Постойте-ка, – Бет повысила голос настолько, что едоки по обе стороны от конвейера начали на нее оглядываться. – Вы хотите мне сказать, что я должна заплатить доллар с четвертью и не получить за это листка салата или хотя бы подогретой булочки?
– А не нравится – не…
– Заберите его обратно.
– Заказали – платите давайте.
– Я сказала, заберите его обратно. Мне такого говна не надо.
Официантка зачеркнула на чеке стоимость бургера. Молоко стоило двадцать семь центов и на вкус начало подкисать. Бет произнесла это слово вслух в первый раз в жизни.
– Чисто из любопытства, – поинтересовалась Бет у потного кассира с несколькими фломастерами в нагрудном кармане рубашки. – Вам жалобы нужны?
– Нет, – прорычал он – в буквальном смысле слова прорычал. Не глядя на нее, он выудил из кассы семьдесят три цента и брякнул их на стойку.
И город отозвался на ее попытки.
Снова шел дождь. Она переходила Вторую авеню на светофоре. Стоило ей ступить на мостовую, как ехавшая на красный свет машина окатила ее водой из лужи.
– Эй! – взвизгнула она.
– Подавись, сестрица, – бросил ей в ответ водитель, сворачивая за угол.
Сапоги, ноги и плащ – все залепило комками грязи. Она стояла на тротуаре и дрожала.
И город отозвался на ее попытки.
Она выходила из здания на Уан-Астор-плейс с большим портфелем, полным партитур и остановилась поправить на голове косынку. Хорошо одетый мужчина с кейсом у нее за спиной сунул ручку зонтика между ее ног. Она охнула и уронила портфель.
Город отзывался, отзывался и отзывался.
Но и попытки ее довольно быстро меняли свой характер.
Старый алкаш с ввалившимися щеками протянул руку и пробормотал что-то неразборчивое. Она бросила ему бранное слово и зашагала дальше по Бродвею, мимо входов в кинотеатры.
Она перешла Парк-авеню, не обращая внимания на светофор, заставляя водил раздраженно жать на тормоза; теперь она использовала это слово довольно часто.
Обнаружив, что пьет с мужчиной, касавшимся ее локтя своим за стойкой бара для одиночек, она почувствовала, что вот-вот брякнется в обморок, и поняла, что ей пора домой.
Но Вермонт остался так далеко…
Спустя несколько дней она поздно вернулась из Линкольн-центра и сразу пошла спать. Уже засыпая, она услышала какие-то посторонние звуки. Звуки доносились из гостиной, из темноты. Она выскользнула из кровати и подошла к двери. Потом просунула руку в дверь, и пошарила по стене в поисках выключателя, и нашла его, и щелкнула клавишей. Черный мужчина в кожаной шоферской куртке пытался выйти из ее квартиры. В первое мгновение после того, как зажегся свет, она успела заметить, что на полу за спиной у мужчины стоит ее телевизор, что замок и задвижка на входной двери вскрыты, причем каким-то новым, хитроумным способом, о котором не писал еще «Нью-Йорк мэгэзин» в разделе, посвященном квартирным кражам, и что мужчина запутался ногой в телефонном шнуре, который она специально попросила сделать подлиннее, чтобы она могла брать телефон в ванную, потому что не хотела пропустить ни одного делового звонка даже когда принимает душ; все это она увидела как бы издалека, но одну деталь разглядела совершенно отчетливо: выражение лица грабителя.
Что-то в выражении этого лица показалось ей знакомым.
Он уже почти открыл входную дверь, но теперь закрыл ее обратно и щелкнул задвижкой. Потом шагнул в ее сторону.
Бет отступила назад в темную спальню.
Город отозвался на ее попытки.
Она прислонилась к стене у изголовья кровати и дрожащей рукой нашаривала телефон. Его силуэт заполнил дверной проем, темный на светлом, очень светлом фоне.
Она не могла бы утверждать этого наверняка по силуэту, но каким-то образом она твердо знала, что он в перчатках, а значит не оставит на ее теле следов кроме иссиня-черных с кровавыми прожилками синяков там, где лопнут под кожей сосуды.
Он подступал к ней, разведя руки в стороны. Она попыталась перепрыгнуть через кровать, и он схватил ее со спины, порвав ночную рубашку. Потом охватил рукой шею и дернул назад. Она упала с кровати ему на ногу, и от неожиданности он отпустил ее. Она выскочила из спальни в гостиную и получила, наконец, передышку для того, чтобы испугаться. Сейчас она умрет, и умрет в страхе.
Он загнал ее в угол между гардеробом и секретером и ударил ногой. Нога его угодила ей в бедро, и она съежилась, подобрав под себя ноги. Она словно закоченела.
Он наклонился и дернул ее вверх за волосы. Ударил головой о стену. Комната пошла кругом; она словно катилась с края света. Он снова двинул ее головой о стену, и она почувствовала, как намокают от крови волосы над ее правым ухом.
Когда он попытался повторить это в третий раз, она вслепую дотянулась до его лица и впилась в него ногтями. Он взвыл от боли, и она оттолкнулась от стены, охватив его за поясницу. Он отшатнулся назад, и они оба, запутавшись руками и ногами, вывалились на крошечный балкон.
Бет приземлилась на пятую точку, больно приложившись о ящики с цветами спиной и ногами. Она попыталась встать на ноги, и ногти ее вцепились в его рубаху под расстегнутой курткой, разрывая ткань. Ей удалось-таки встать, и теперь они боролись молча.
Он рывком развернул ее и прижал спиной к чугунному парапету. Лицо ее запрокинулось.
Они стояли в окнах, глядя на нее.
Как в тумане она видела их лица, видела их выражения. Как в тумане, она слышала их дыхание в унисон, полное ожидания и восхищения. Как в тумане.
Черный человек ударил ее по горлу. Она задохнулась и начала терять сознание, не в силах набрать воздуха в легкие. Дальше, дальше перегибал он ее через парапет, и теперь она смотрела вверх, прямо вверх, в сторону девятого этажа и выше…
И там наверху горели глаза.
Слова, которые Рей Глисон произнес в тот редкий момент, когда он был тем, в кого превратился, слова, полные безнадежности и окончательности выбора, к которому принудил его город, эти слова вернулись к ней. В этом городе нельзя выжить без чьей-то защиты… нельзя жить вот так, подобно обезумевшим крысам, не уделяя времени какой-то богом проклятой, неведомой твари… нельзя выжить, не воззвав к какому-то жуткому…
Богу! Новому богу, древнему богу, вернувшемуся в мир с глазами голодного ребенка, безумному богу тумана и уличного насилия. Богу, которому нужна паства, который предлагает выбор: пасть жертвенным агнцем или жить, будучи свидетелем смерти других жертв. Богу, подобающему нынешнему времени, богу улиц и горожан.
Она пыталась визжать, звать на помощь Рея или режиссера, стоявшего в окне спальни девятого этажа со своей длинноногой манекенщицей из Филадельфии, истово молившихся своему богу, звать других, бывших на той вечеринке, когда Рей дал ей шанс вступить в их конфессию. Она хотела избежать необходимости делать выбор.
Но черный человек ударил ее по горлу, а теперь схватил ее, одной рукой за грудь, второй за лицо, запах кожаной куртки бил в ноздри даже сквозь густевший туман. И она поняла, что Рей заботился о ней, хотел, чтобы она воспользовалась предложенным ей шансом, но она приехала из мира маленьких белых спальных корпусов и сельских пейзажей Вермонта – из ненастоящего мира. Настоящий мир был здесь, и наверху над ней был бог, правивший этим миром, и она отвергла его, она отвергла одного из его священников и слуг. Спаси меня! Не заставляй меня делать это!
Она знала, что должна воззвать к этому богу, попытаться завоевать его расположение. Я не могу… спаси меня!
Она забилась, издавая жуткие мяукающие звуки в попытке сложить слова для крика, и вдруг переступила черту и завизжала в отдающем эхом дворе – голосом, какого не дано было Леоне Чиарелли.
– Не меня! Его! Возьми его! Я твоя, я люблю тебя, я твоя! Возьми его, не меня, молю тебя, возьми его, его, его, я твоя!
И черный человек вдруг дернулся, и отпустил ее, и взмыл с балкона вверх, в клубившийся туман, а Бет рухнула на колени среди разбитых в хлам цветочных ящиков.
В своем полуобморочном состоянии она не была уверена в том, что действительно видит это, но он поднимался все выше и выше, вращаясь как обугленный лист над костром.
И тень в тумане обрела более четкую форму. Огромные лапищи с когтями, каких она не видела ни у одного из известных ей животных, поймали бедного черного грабителя, перепуганного, визжавшего как побитый пес, и ободрали плоть с его костей. Тонкий разрез вскрыл его тело, вся кровь из него разлетелась алым облачком, а он все еще был жив, дергаясь в непроизвольном ужасе лягушачьей лапки, через которую пропустили электрический ток. Он продолжал дергаться по мере того, как его рвали на куски. Ошметки плоти и костей, половина лица с выпученным, отчаянно моргающим глазом пролетели мимо Бет и с влажным стуком ударились о бетон. Однако он все еще продолжал жить, даже когда вниз полетели его внутренности в брызгах желчи, испражнений и сукровицы. Это тянулось и тянулось, как тянулась и тянулась смерть Леоны Чиарелли, и Бет вдруг поняла вновь обретенным кровавым знанием выживших любой ценой, что свидетели смерти Леоны Чиарелли не предпринимали ничего не потому, что оцепенели от страха, а потому, что не хотели вмешиваться. Ну, или привыкли к смертям за долгие годы телевизионного насилия.
Они были прихожанами на черной мессе, которой требовал город, безумное создание из стали и камня – не единожды, но по тысяче раз в день.
Она поднялась на ноги, полунагая в рваной ночной рубашке, вцепившись в чугунные перила, в надежде увидеть еще больше, чтобы утолить жажду.
Теперь, когда клочки ночного жертвоприношения, истекая кровью, продолжая визжать, пролетали мимо нее, она стала одной из многих.
Завтра сюда снова придет полиция, ее снова допросят, и она расскажет, как это было ужасно, этот грабитель, и как она билась, боясь, что он изнасилует ее и убьет, и как он упал, и что она не имеет ни малейшего представления, как это его так ужасно изуродовало и разорвало на части, но ведь падал он все-таки с седьмого этажа…
Завтра она не будет бояться ходить по улицам, потому что ей больше не причинят вреда. Завтра она даже замок с двери сможет снять. Ничто в этом городе не причинит ей зла, потому что она сделала единственно возможный выбор. Теперь она горожанка, полноправная часть города. Допущенная до лона божьего.
До нее дошло, что Рей стоит у нее за спиной, обнимая ее, защищая, положив руку ей на обнаженную поясницу. Клубившийся туман наполнил весь двор, наполнил весь город, ее глаза, ее душу, ее сердце своей силой. И когда обнаженное тело прижалось к ней, вошло в нее, она сделала большой глоток ночи, зная, что с этой минуты будет слышать не визг побитых собак, но рык сильных, кровожадных хищников.
Она, наконец, перестала бояться, а ведь это здорово, просто здорово ничего не бояться.
Когда духовная жизнь высыхает, когда чувства слабеют, а апатия, напротив, становится сильнее, когда люди не могут испытывать симпатии или хотя бы привязанности к другим людям, вот тогда дьявольским средством контакта становится насилие, безумное стремление к контакту самым простым из всех возможных способов.