Пробиваясь сквозь толпы пешеходов по Лексингтон-авеню, я уже почти добрался до 70-х улиц, и тут увидел, как трое юных вандалов бесцеремонно обдирают тушу «Понтиака» выпуска 1959 года, брошенную кем-то у тротуара перед намеченной к сносу церковью. Они вскрыли капот фомкой: наверное, он приржавел, а может, бывший хозяин запер его перед тем, как бросить машину. Пока я ковылял по противоположной стороне улицы, они принялись крушить крепления двигателя молотками и скорпелями. Судя по белозубым улыбкам, на здоровье они не жаловались. Я так понимаю, они собирались загнать движок старьевщику.

Я человек религиозный и всегда был таким. Можно подумать, это что-то меняет. Опыт показывает, что это не так. К глубокому своему отвращению я понял, что вера во многом похожа на биржу. (Хотя, бог свидетель, доценту, преподающему латиноамериканскую литературу, вряд ли хватит денег на мало-мальски серьезные биржевые махинации). Есть те, кто выигрывает, и, само собой, есть и те, кто проигрывает. Ставка всей имеющейся наличности на падение акций может иметь не менее разрушительные последствия, чем ставка на теряющее популярность божество.

Мона Сандберг изредка приглашает меня на свои фуршеты. Убей меня, не знаю почему: мы с ней не питаем иллюзий относительно друг друга. Мы даже не особенно с ней дружим, скорее, терпимо относимся друг к другу.

Однако же она обещала, что я смогу познакомиться у нее с Карлосом Д’Агостино. Мое возбуждение от такой перспективы трудно описать словами. И не только потому, что он входит в узкий круг из полудюжины лучших мировых прозаиков, но также потому, что место переводчика его на английский оставалось вакантным, и от возможности того, что он выберет меня, от возможности жить в Венеции, да что там – от возможности вырваться, наконец, из омута академической скуки и оказаться в живой струе реальной литературы – от такого даже под ложечкой начинало сосать.

По дороге я зашел в «Марборо» и купил замечательное издание «Неистового Роланда» с иллюстрациями Гюстава Доре, стоившее меньше четырех баксов, – в качестве подарка Моне по случаю ее развода (четвертого).

Посередине 71-ой улицы лежал колпак от автомобильного колеса. Проезжавшие грузовики расплющили его в лепешку, и в углублении этой лепешки собралась лужица воды. Все это напоминало мне церемониальную миску инков, найденную археологами в захоронениях Мачу Пикчу, только та потемнела – возможно, от крови.

Франклин Ксавье (ни минуты не верил, что это его настоящее имя) был человеком, воистину катастрофическим, с самого начала никто не сомневался в том, что Мона вышла за него исключительно ради его академических связей и соответствующего круга общения. Устав от всех трех, и от Франклина, и от связей, и от общения, Мона бросила его и – одному богу известно, почему – улетела из Базеля в Миннеаполис (тоже мне, нашла место для того, чтобы оформить развод!). Не знаю, долго ли надо жить для этого в Миннеаполисе, но, наконец, она вернулась и открыла свой городской дом для гостей.

Д’Агостино так и не пришел. Правда, он честно позвонил и извинился.

Все время его разговора с Моной я маячил у нее перед глазами, но моего имени она так и не упомянула. Зато фуршет, как всегда, был хорош. Даже прекрасен. Нет, правда: поваров Мона всегда нанимает самых лучших. Разумеется, я испытывал разочарование. Однако «Роланда» я все же оставил: надо же соблюдать приличия.

Следующее воскресенье я провел, приводя в порядок бумаги за семестр – бесконечно депрессивное занятие. Во мне крепло подозрение, что Колумбийский университет принимает на обучение не людей, но африканских бабуинов. И каждый располагает собственной машиной. По улицам Нью-Йорка не пройдешь, не надышавшись их выхлопами. И еще одно подозрение крепло во мне: что машин в городе больше, чем людей. В этом просто невозможно усомниться, глядя на бесконечные ряды полированных автомобильных крыш, занимающих все пространство между домами. Приехал недавно из Коннектикута Сегал свозить меня на «Сон в летнюю ночь», о котором все столько говорили, а после спектакля мы забирали его машину с крытой парковки: девяти этажей хрома и стали, стоящих крыло к крылу. Дом, в котором живут машины. Да нет, какие уж тут сомнения.

После обеденного перерыва в понедельник меня вызвал к себе в кабинет Офелиа, закрыл за мной дверь и остался стоять рядом, придерживая ее левой рукой, словно опасался, что она может открыться от внезапного сейсмического толчка. Разговор у нас вышел неприятный. Качество моей работы падает. Я не выказываю к ней видимого интереса. Опросы среди студентов подтверждают низкое качество моего преподавания. Оценочная комиссия сильно встревожена. А из Научного совета пришло сообщение, что последняя моя публикация имела место четыре года назад.

Он ни разу не упомянул слова «трудоустройство», равно как «отсутствие трудоустройства». Мой контракт истекал в мае.

Зато он часто использовал слово «посредственность».

Я смотрел мимо его лысеющей, в старческих пятнах головы в окно, на машины, которые спешили куда-то, в другие места. Я представил себя тольтеком, внезапно перенесенным из незапамятных времен на эту улицу, впервые в жизни увидевшим эти жуткие блестящие создания с огромными стеклянными глазами и разноцветными шкурами, с хромированными клыками во рту; и легкие мои наполнялись воздухом при виде несчастных мужчин и женщин, проглоченных этими созданиями, уносящими их с неописуемой скоростью неизвестно куда.

И я не мог взять в толк, почему их, похоже, нимало не беспокоит то, что их проглотили заживо.

Когда он, наконец, отпустил меня, угостив на прощание зловещими намеками насчет других времен и других лиц, меня уже почти трясло. Я вернулся домой и сидел в темноте, стараясь не думать; в мозгу царила блаженная пустота, в которую вторгались только автомобильные гудки с Вест-Сайдского шоссе.

На сухой траве разделительной полосы Гранд-Сентрал-парквей, сразу же за парком Флашин-Медоу, где ржавеют всеми забытые скелеты построек Всемирной выставки, я увидел целую семью – мать, отца и троих детей – обдиравших брошенный «Крайслер-империал». Они уже вытащили сидения, прислонив их к боковине автомобиля, и старший сынок выламывал из приборной доски радио. Пока папаша поднимал корму домкратом, две маленькие дочки деловито подкладывали под кузов кирпичи, чтобы мать могла снять колеса. Помнится, я прочитал в одном объявлении слово «полиглас». Его можно повторить несколько раз, но своим информационным содержанием оно с вами не поделится.

Они напоминали мне кладбищенских воров, осквернителей могил.

Когда я на утреннем семинаре рассказал об этом своим студентам, один из них протянул мне экологическую газету, в которой помимо прочего говорилось: «в 1967 году в Чикаго, Нью-Йорке и Филадельфии найдено тридцать тысяч брошенных автомобилей».

Я испытал нечто вроде ликования. Значит машины тоже умирают! Их бросают, и они лежат непогребенными, и вурдалаки набрасываются на них подобно стервятникам и разрывают на части. Эта информация помогла мне продержаться весь этот день. Я повторил ее за обедом в выходные Эмилю Кейну и его жене, и они вежливо посмеялись. Последнее время, заметил я, я вообще часто думаю о машинах. Даже странно.

Его жена – женщина, чья стряпня вгоняет меня в депрессию (особенно с тех пор, как они с Кейном остались последними, кто приглашает меня на обед… и куда, скажите, подевались все остальные?.. и вообще, это мне кажется, или массовое бегство из города действительно имеет место?) – так вот, его жена очень много читает. Банальную левацкую писанину. Вот она в ответ на мою реплику и ляпнула, что, мол, автомобиль унес больше американских жизней (вот так и сказала: «Американских жизней»!), чем все войны, в которых страна участвовала. Я усомнился в статистике. Она пошла к проволочной корзине, в которую они скидывают старые журналы, и порылась в ней.

Действительно, в одном из журналов обнаружился выделенный жирным шрифтом текст, который она и сунула мне под нос. Там говорилось, что с момента появления автомобиля в результате аварий погибло 1750000 человек. За первые девять лет войны в Индокитае боевые потери американцев составили 40000; за это же время в автокатастрофах погибло 437000 – то есть, в одиннадцать раз больше.

– Как интересно, – пробормотал я. Не можешь позволить себе «Курвуазье» – поневоле откажешься от клубники с коньячком на десерт.

Ежегодно в Соединенных Штатах выбрасывается семь миллионов автомобилей. Правда интересно.

Не могу не признать: характер у меня так себе. Вредный. За кофе я обернул либеральный характер жены Кейна против нее.

– А вот подумайте, – произнес я.

Она оторвалась от сбора крошек со скатерти крошечным пылесосом на батарейках и улыбнулась.

– Только представьте себе: вот мы тут переживаем за угнетаемые меньшинства. За черных, которых обзываем «неграми», за пуэрториканцев, за американских индейцев (наверное, самых благородных из всех нас), за мексиканцев…

– Мы должны называть их «чиканос», – перебила меня жена Кейна, очевидно, полагая, что удачно пошутила. Я пропустил ее ремарку мимо ушей. Необдуманные слова в таких вопросах легко можно принять за неуважение.

– Короче, все меньшинства, – продолжал я. – Мы говорим о них, совершенно упуская из внимания самое многочисленное меньшинство нашего общества.

– Женщин, – предположила она.

– Вряд ли, – возразил я. – Женщины в наши дни живут едва ли не лучше всех.

Она пыталась оспорить это заявление, но я поднял руку, останавливая ее.

– Нет. Дай мне закончить, Кэтрин. В нашей стране самое-пересамое меньшинство сегодня – автомобили. Их больше, чем мужчин, или женщин, или американских японцев, или лиц младше тридцати, или республиканцев, или даже бедняков. Если подумать, они, возможно, даже не меньшинство уже, а большинство. И тем не менее мы используем их в качестве вьючного скота, мы направляем их друг на друга, увечим, бросаем на обочинах – нелюбимых, непогребенных, мы покупаем и продаем их как римские работорговцы, мы вообще обращаем на них внимание только потому, что они отображают наш социальный статус.

Кейн ухмылялся. Он подозревал, что эта моя тирада вызвана, скорее, антипатией к его жене, нежели серьезной верой в то, что я говорю.

– Так к чему ты клонишь?

Я развел руками.

– Очень просто. Мне кажется, не стоит удивляться тому, что они пытаются нам отомстить. То же, что с 1896 года, когда Форд впервые испытал двигатель внутреннего сгорания на безлошадной коляске, им удалось укокошить всего 1750000 нас, представляется мне следствием крайней их неопытности по этой части.

Кейн уже откровенно ржал.

– Ну ты скажешь, Том!

– Нет, правда.

– Ты наделяешь неодушевленные предметы разумом, которым они определенно не обладают. Я видел, как ты ополчился на Уолта Диснея за в разы меньшую антропоморфность.

Помнится, Орсон Уэллс как-то сыграл роль в фильме под названием «Черная магия». Он играл там Калиостро (слегка переигрывая, как мне кажется) и гипнотизировал всех, с кем имел дело. Он буравил собеседника пронзительным, тяжелым взглядом из-под пышных бровей и вещал замогильным голосом. Очень впечатляюще. Вот примерно так я выступил теперь перед Кейном и его женой.

– Антропоморфность здесь не при чем. Да и групповой разум – понятие далеко не новое. Он существует у насекомых, у некоторых морских видов, даже в растительном мире. И если – а теперь, с открытием квазаров наша уверенность в этом окрепла – теория Большого Взрыва верна, и если Вселенная возникла единомоментно – а ведь даже Хойл отказался от теории «постоянной регенерации» – тогда не требуется квантового скачка, чтобы допустить возможность единомоментного зарождения разума.

Оба молча смотрели на меня. Я даже верю в то, что они полагали, будто я говорю серьезно.

Я выложил последний аргумент.

– Наши неандартальские предки. Разве не отвечает Большой Взрыв внезапно возникшего разума на вопрос, как случилось, что мы с вами сидим – вот так, вот здесь? Я вполне могу представить себе, что то же самое случилось и с автомобилями. Коллективный разум, гештальт, если вам угодно. Общество внутри общества. Мир колесных.

Когда мне исполнилось шесть лет, моя мать заболела тяжелым бронхитом. Семейный врач настоятельно советовал ей пожить несколько месяцев в Аризоне. Она взяла меня с собой. В результате я пропустил базовый курс элементарной арифметики. По сей день (втайне от окружающих само собой) мне приходится загибать пальцы каждый раз, когда дело касается моих банковских счетов. По этой причине точные науки – во всяком случае те, которые связаны с какими-либо расчетами – меня никогда особенно не интересовали. Не было ни одного текста по физике (или даже по социальным наукам), который я осилил бы до конца. Так что я вешал Кейнам на уши абсолютнейшую белиберду, нестыковки в которой без труда увидел бы даже самый последний физик-первокурсник. Но Кейн специализировался на поэзии Чосера, и его моя теория позабавила, а жена его… ну что взять с дуры?

Вскоре после этого я ушел, оставив обоих заинтригованными и озадаченными. Разговор меня возбудил: за несколько месяцев это была первая моя восхитительно-дурацкая импровизация.

Несмотря на то, что вечер выдался прохладный, а до моего дома было довольно далеко, я решил прогуляться до него пешком. Я всегда был человеком религиозным.

Задумайтесь о сходстве культур Южной Америки и Среднего Востока; сходстве, которое трудно объяснить. Одновременное присутствие у обоих культур религиозного символа – рыбы, грегорианский календарь, почти синхронный с каменными календарями древних американцев, пирамиды, существующие тут и там, но ни в одном другом древнем обществе. Возможно ли, что две тысячи лет назад существовала связь между, скажем, Иудеей и страной ацтеков? Существует легенда, предание о белом боге, явившемся ацтекам в тот самый период истории, который известен как «потерянные годы» Иисуса – те самые годы жизни Иисуса из Назарета (с двенадцати до тридцати лет), о которых нам ничего не известно. Легенда гласит, что этот белый человек, каких здесь никогда прежде не видели, ходил среди людей и рассказывал вещи, казавшиеся им чудесными и даже волшебными: о царстве жизни после смерти. И это он – так, во всяком случае, утверждает легенда – ввел в их обиход символ рыбы со всем сопутствующим религиозным смыслом. Уж не он ли подарил им и пирамиды, и календарь? Этого мы никогда не узнаем, хотя историки продолжают выдвигать предположения, согласно которым Иисус мог плавать с финикийскими мореходами, в том числе и на новый континент. Мы этого не узнаем, но легенда добавляет еще одну загадку: этот белый пророк обещал вернуться. И люди ждали его, и ковали из чистейшего золота дары к его возвращению.

Брошенные автомобили отвозят на свалку, где их сначала сплющивают под прессом. Потом складывают в штабель, из которого конвейер доставляет их к новому прессу: камере со сдвижными стенками, которые превращают бывший автомобиль в металлический куб весом в несколько тонн. Куб вынимается из пресса мощным электромагнитом и отправляется на склад для последующей переплавки или продажи. Покойся с миром.

Берналь Диас дель Кастильо, конкистадор, спутник Кортеса, в автобиографии, озаглавленной «Открытие и покорение Мексики, 1517–1521» рассказывает, что на берегу их встречали индейцы с золотыми дарами – так, как будто они ожидали появления испанцев. Кортес, которого нынешняя история характеризует как бессердечного мясника, начал расстреливать туземцев даже прежде, чем лодки коснулись песка. Кастильо пишет, что те встречали их безоружными; более того, казалось, они готовы были поклоняться белым людям, пришедшим из-за моря. Однако весть об учиненной испанцами бойне разнеслась по джунглям, вдоль бесконечной вереницы туземцев с золотыми дарами, и те зарыли золото по обочинам дороги и бежали тем же путем, каким пришли. Из этого можно сделать вывод. Туземцы Табаско, явившиеся встречать Кортеса, были исполнены благоговения и любви к пришельцам. Они ждали их в надежде вознести им почести. Только жестокое избиение их братьев очистило их головы от мечты… о чем? О белом боге, вернувшемся, как было обещано? Этого мы уже не узнаем.

До сих пор вдоль лесных дорог, ведущих от побережья Табаско вглубь страны, находят золотые слитки и изделия из этого драгоценного металла.

Кубы из сплющенных автомобилей ждут своей очереди на свалках в дождь, ветер и снег, днем и ночью, и в распродажу. Они ничего не говорят. От них не ожидают слов.

В мае меня сократили. Я устроился на работу редактором в издательство латиноамериканской литературы, ближе к окраине, в Вестсайде. Мона Сандберг со своим хахалем уехали кататься на лыжах в Лапландию – так они сказали. До сих пор не знаю, можно ли в Лапландии вообще кататься на лыжах. Эмиля Кейна ограбили среди бела дня на Шестой авеню. Его жена обвиняет в этом ниггеров. «Черных», – поправил я ее, когда она позвонила мне с этой новостью. Больше она мне не звонила. Кажется, я начинаю понимать этот тип женщин.

Возвращаясь как-то поздно с работы, я оказался в самом дальнем конце Пятой авеню. Под виадуком, на который с грохотом выносится из-под земли метро линии Бродвей – Седьмая авеню, я увидел группу цветных подростков, бивших окна брошенных между кирпичными опорами машин. Они пользовались для этого слесарными молотками.

Если разум может возникнуть неожиданно, и, конечно, если его носители обладают коллективным разумом, у них наверняка должно возникнуть общество. Культура. Касты. Коллективная вера. С богами, и легендами, и сокровенными мечтаниями, которые они пестуют, пока моторы бормочут на холостом ходу.

Я не стал связываться с подростками. Судя по их виду, от них можно было ожидать чего угодно. Но, проходя мимо темно-синего «Шевроле» с вырванными дверями, я увидел на его приборном щитке маленькую пластмассовую фигурку Пресвятой Девы Марии. Впервые в жизни я ощутил необходимость совершить нечто, лишенное разумного смысла. На глаза навернулись слезы. Мне захотелось спасти фигурку от расхитителей могил.

Я пригнулся, чтобы они меня не заметили, подкрался к машине, сунул руку в салон и схватил белую пластмассовую фигурку.

Грянул громовой раскат… наверное, это проходил по виадуку поезд метро.

Когда я открыл глаза, я смотрел на мир изнутри опоры виадука. Каким-то образом я мог видеть сквозь кирпичную кладку. Ночь не сделалась светлее. Детишки продолжали заниматься своим делом.

Я не мог говорить. Я не мог пошевелиться. Я оказался замурован в камень. И остался таким до сих пор.

– Почему, – могла бы спросить жена Эмиля Кейна, – почему ты, Том, оказался навеки замурован в кирпичную кладку?

На что я бы ответил: «К глубокому своему отвращению я понял, что вера во многом похожа на биржу. Есть те, кто выигрывает, и, само собой, есть и те, кто проигрывает. Ставка всей наличности на падение акций может иметь не менее разрушительные последствия, чем ставка на теряющее популярность божество».

Этот бог молод и ревнив. Ему не нравится, когда его гробницы грабят, а трупы его прихожан оскверняют. Но, видите ли, в чем дело: детишки верили, а я нет. Это не порок. Но наказуемо.

Я человек религиозный и всегда был таким. Можно подумать, это что-то меняет.

Опыт показывает, что это не так.