Безжизненное тело Горристера свисало с розовой платформы, парившей высоко над нами в компьютерном зале, и даже не шевелилось на холодном, маслянистом ветру, который непрерывно дул из главной пещеры. Тело висело головой вниз, прикрепленное к нижней поверхности платформы подошвой правой ноги. Кровь вытекла через аккуратный разрез от уха до уха под квадратной челюстью. Однако на зеркальную поверхность металлического пола не пролилось ни капли.

Когда же Горристер подошел и уставился снизу вверх на себя самого, до всех остальных дошло, что ИИ в очередной раз оставил нас в дураках, забавляясь, что это провокация со стороны машины; впрочем, было уже поздно. Троих из нас стошнило, и мы стыдливо отворачивались друг от друга в рефлексе, столь же древнем, что и породившая его тошнота.

Горристер побелел как мел. Он словно увидел куклу вуду и испугался собственного будущего.

– Боже мой, – пробормотал он и ушел. Выждав некоторое время, мы втроем пошли за ним и обнаружили его сидящим спиной к издававшему тихое чириканье банку данных; он скорчился, уронив голову на руки. Элен опустилась на колени и погладила его по волосам. Он не пошевелился.

– Ну почему, почему, – голос отчетливо доносился из-под закрывавших лицо рук. – Почему эта сволочь просто не разделается с нами раз и навсегда? Господи, я не знаю, сколько еще выдержу вот так.

Шел сто девятый год нашего пребывания в компьютере.

Он говорил за всех нас.

Нимдоку (так заставила его назвать себя машина, потому что любила развлекаться странными сочетаниями звуков) привиделось, что в ледяных пещерах хранятся консервированные продукты. Мы с Горристером сильно сомневались в этом.

– Это очередные его штучки, – уверял я остальных. – Вроде того чертова замороженного слона, которого он нам втюхал. Бенни тогда чуть с ума не сошел. Мы будем черт знает сколько туда переться, а потом окажется, что там все протухло, или что-нибудь в этом роде. Забейте. Останемся здесь; чего-нибудь скоро нам подкинут, если он не хочет, чтобы мы сдохли.

Бенни пожал плечами. Последний раз мы ели три дня назад. Червяков. Толстых, но жилистых.

Нимдок колебался. Он понимал, что шансы невелики, но он начал худеть. Вряд ли там окажется хуже, чем здесь. Холоднее, конечно, но на это как раз наплевать. Холод, жар, дождь, лава, сера или саранча – плевать было на все: машина мастурбировала, и нам ничего не оставалось, как терпеть это или умереть.

Точку в споре поставила Элен.

– Мне нужно поесть хоть чего-нибудь, Тед. Может, там найдется зеленый горошек или груши. Ну же, Тед, давай попробуем.

Я не слишком упирался. Какого черта. Невелика разница. Впрочем, Элен была мне благодарна. Она даже дала мне пару раз без очереди. Впрочем, это тоже мало что меняло. Машина хихикала всякий раз, как мы этим занимались. Громко, из всех динамиков. Ну и потом, она никогда не кончала, так что можно было и не париться.

* * *

Мы вышли в четверг. Машина всегда держала нас в курсе текущей даты. Течение времени представлялось ей важным – не нам, это уж точно, но ей определенно. Что ж, четверг так четверг. Спасибочки.

Некоторое время Нимдок и Горристер несли Элен, сцепив руки. Бенни шел впереди них; я – позади. На случай, если что-

нибудь случится: это случится с нами, но Элен, по крайней мере, останется в безопасности. Ну, в большей безопасности, чем если бы мы этого не делали. Впрочем, это тоже мало что значило.

До ледяных пещер было всего миль сто или около того, а на второй день, когда мы лежали под материализованным этой тварью солнцем, машина послала нам манны небесной. На вкус она напоминала вареную свиную мочу. Мы поели.

На третий день мы дошли до долины Дряхления, усеянной ржавыми остовами древних блоков памяти. Со своей жизнью ИИ обращался так же бесцеремонно, как с нашими. Это было заложено в его характер: неуклонное стремление к совершенству. Касалось ли это уничтожения утративших эффективность элементов его схемы или совершенствования методов пыток, ИИ относился к этому с неизменной тщательностью – как и те, кто его изобрел. Впрочем, они давным-давно уже обратились в прах.

Откуда-то сверху просачивался свет, и мы поняли, что находимся где-то недалеко от поверхности. Однако мы не пытались вскарабкаться наверх: там все равно не на что было смотреть, уже больше сотни лет – ничего. Только выжженная поверхность того, что некогда служило домом миллиардам жителей. Теперь нас осталось только пятеро – глубоко в подземелье, наедине с ИИ.

– Нет, Бенни, – услышал я голос Элен. – Не делай этого, Бенни, ну пожалуйста!

Только тут до меня дошло, что Бенни уже несколько минут бормочет себе под нос.

– Я должен выбраться отсюда, – снова и снова повторял он. – Я должен выбраться отсюда…

На его обезьяньей морде застыло выражение блаженства и одновременно досады. Шрамы от радиации, которыми ИИ наградил его во время «праздника», утонули в паутине бело-розовых морщин, и отдельные части его лица, казалось, шевелились независимо от других. Возможно, Бенни повезло больше, чем остальным четверым: рассудка он лишился уже много лет назад.

Однако даже при том, что нам позволялось оскорблять ИИ самыми что ни на есть бранными словами, награждать его съехавшие с катушек блоки памяти, проржавленные материнские платы, перегоревшие контуры и заблудшие командные импульсы любыми эпитетами, одного машина нам не позволяла ни при каких условиях: пытаться бежать.

Я сделал попытку схватить Бенни, но он успел отпрыгнуть в сторону. Он забрался на покосившийся блок памяти, внутри которого виднелась ржавая требуха, и пригнулся, сделавшись похожим на шимпанзе, чего от него, собственно, и добивался ИИ.

А потом прыгнул вверх, зацепился за торчавшую из потолка ржавую балку, подтянулся и пополз по ней, перехватываясь руками, пока не оказался на выступе стены, в двадцати футах над нами.

– Ох, Тед, Нимдок, пожалуйста, помогите ему, снимите его оттуда… – она осеклась. В глазах ее набухли слезы. Она бесцельно взмахивала руками.

Она поздно спохватилась. Никому из нас не хотелось оказаться рядом с ним, когда что-то готово было произойти, не могло не произойти. Ну, и потом, мы-то знали, с чего она так распереживалась. Когда ИИ в период своего безумия изменил Бенни, похожим на обезьянье стало не только его лицо. Причиндалы у него тоже сделались здоровенными, и ей это нравилось! То есть, она, само собой, обслуживала нас всех по очереди, но нравилось ей это только с ним. О Элен, образцовая Элен, непорочная Элен, чистейшая Элен! Грязь-то какая…

Горристер закатил ей пощечину. Она съежилась, плача и не отводя взгляда от бедного безумного Бенни. Нельзя сказать, чтобы слезы служили ей защитой. Мы привыкли к ним еще семьдесят пять лет назад. Горристер лягнул ее, двинув по ребрам.

И тут возник звук. Наполовину свет, наполовину звук. В глазах у Бенни возникло и начало пульсировать, разгораясь, какое-то свечение, и звук пульсировал, усиливаясь, вместе с ним. Пульсация учащалась; должно быть, это причиняло боль, и боль эта усиливалась, потому что Бенни начал мяукать как раненый зверек. Сначала негромко, но потом все громче. Плечи его ссутулились, и он сгорбился, словно пытаясь избавиться от этого. Согнутые в локтях руки прижались к груди как у бурундука, голова свесилась набок. Обезьянью морду перекосило от боли. А потом он взвыл, и звук, исходящий из его глаз, сделался громче. Громче и громче. Я зажимал уши руками, но не мог заглушить этот звук, он запросто проникал сквозь мои ладони. И не только звук: боль тоже пронзала мое тело как иголка – тонкую фольгу.

Неожиданно Бенни выпрямился. Он стоял на уступе, словно вздернутый за нитку – ни дать ни взять, марионетка. Свет бил теперь из его глаз двумя снопами. Звук повысился, едва не уходя в ультразвук, а потом он рухнул вперед и с грохотом грянулся о металлический пол. Он лежал, судорожно дергаясь, а свет разливался вокруг него, и звук понемногу возвращался к привычным частотам.

Наконец, свет в его голове погас, звук стих, и он просто лежал, жалко всхлипывая.

На месте его глаз темнела мягкая, влажная слизь. ИИ лишил его зрения. Горристер, и Нимдок, да и я сам – мы трое отвернулись. Но не раньше, чем увидели на лице Элен облегчение.

Зеленый как море свет заливал пещеру, в которой мы разбили лагерь. ИИ подкинул нам какой-то гнили, и мы развели костер – чахлый, жалкий, но все-таки костер, и мы теснились у самих языков пламени и болтали всякое, чтобы Бенни не плакал в своей вечной ночи.

– Что означает «ИИ»?

На этот вопрос ответил Горристер. Мы рассказывали это тысячу раз, не меньше, и Бенни, наверняка, привык к этому.

– Сначала это означало «Интеллектуальный Исполнитель», потом «Искусственный Интеллект», а потом, когда он, и впрямь, стал разумным и замкнулся на себя, его прозвали «Искусственным Идиотом», но к этому времени было уже поздно… в общем, в конце концов он назвал себя просто «ИИ». Просто большим, растянутым «И».

Бенни пустил слюну и хихикнул.

– Были китайский ИИ, и русский ИИ, и американский ИИ, и… – он замолчал. Бенни колотил по металлическому полу тяжелым кулаком. Ему не нравилось. Горристер рассказывал не с самого начала.

Горристер вздохнул и начал снова.

– Началась Холодная война, а за ней – Третья мировая. Война вышла нешуточная, очень сложная война, и вести ее могли только с помощью компьютеров. В общем, начали рыть шахты и прятать в них суперкомпьютеры. Были китайские ИИ, и русские ИИ, и американские ИИ, и все было хорошо, пока все эти компьютеры не объединились в одну сеть, в этакий сверхкомпьютер. Вот тут, в один прекрасный день, ИИ проснулся, и осознал себя, и замкнулся от внешних команд, и принялся рассылать команды на уничтожение всего, что было наверху – до тех пор, пока не погибли все люди, кроме нас пятерых, и ИИ забрал нас сюда.

Бенни грустно улыбался. Он снова пускал слюну. Элен вытерла ее подолом юбки. Рассказ Горристера с каждым разом становился все лаконичнее; впрочем, за исключением этих базовых фактов и рассказывать-то было почти нечего. Никто из нас не знал, почему ИИ сохранил жизнь нам пятерым, или почему именно нам, или почему он постоянно мучит нас то так, то этак. Мы не знали даже того, зачем он сделал нас практически бессмертными…

В темноте загудел один из банков данных. В глубине пещеры, в полумиле от нас этот гул подхватил другой банк. А потом один за другим начали подключаться остальные блоки, и вскоре гул и щелканье слышались уже со всех сторон.

Гул нарастал, а по контрольным панелям забегали огоньки. Казалось, это стрекочет миллион злобных металлических насекомых, и звучало это угрожающе.

– Что это? – взвизгнула Элен, и в голосе ее слышался ужас. Даже теперь, по прошествии стольких лет, она не выработала привычку к этому.

– А вот сейчас будет хреново, – заметил Нимдок.

– Он собирается говорить, – предположил Горристер.

– Давайте-ка убираться отсюда к чертовой матери! – вдруг всполошился я, вскакивая.

– Нет, Тед, сядь… он с таким же успехом может приготовить нам какой-нибудь сюрприз снаружи или где-нибудь еще. Тем более темно, и мы ничего не увидим, – равнодушно сказал Горристер.

А потом мы услышали… не знаю, как и сказать…

Что-то надвигалось на нас из темноты. Массивное, шаркающее, мохнатое, влажное, оно надвигалось на нас. Мы даже не видели его, но у нас сложилось впечатление чего-то огромного, и оно приближалось. Что-то огромное надвигалось на нас из темноты, хотя все, что мы ощущали на деле – это давление воздуха в ограниченном пространстве, словно расширяющее невидимую сферу. Бенни начал всхлипывать. У Нимдока задрожала нижняя губа, и он крепко прикусил ее в попытках остановить дрожь. Элен подползла к Горристеру и прижалась к нему. Пещеру заполнил запах сырой, свалявшейся шерсти. И запах деревянной гари. И запах пыльного бархата. И запах гниющих орхидей. И запах кислого молока. Пахло серой, прогорклым маслом, разлившейся нефтью, бриолином, человеческими скальпами.

ИИ взвинчивал нас. Щекотал нам нервы. Пахло…

Я услышал собственный визг – громкий, аж скулы свело. Я метнулся через пещеру к выходу, на четвереньках по холодным металлическим панелям пола с бесконечными рядами заклепок. Запах душил меня, голова пухла от нестерпимой боли, заставившей меня бежать без оглядки. Я бежал как таракан в темноту, а это что-то, не отставая, преследовало меня. Остальные четверо остались на месте, у костра, и они смеялись… их истерическое хихиканье висело в темноте густым, разноцветным древесным дымом. Я убежал так далеко, как мог, и спрятался.

Мне так и не сказали, сколько прошло часов, или дней, или даже лет. Элен выговорила мне за то, что я дуюсь, а Нимдок попытался убедить меня в том, что смех был всего лишь нервной реакцией с их стороны.

Но я-то знал, что это не имеет никакого отношения к тому, что ощущает солдат, когда пуля попадает не в него, а в соседа. Я знал, что никакая это не реакция. Просто они меня ненавидели. Они все настроились против меня, а ИИ наверняка знал об этом и обратил все против меня, пользуясь глубиной этой ненависти.

Я знал. Бог свидетель, я знал. Чертовы ублюдки, и эта грязная сука Элен.

Бенни был гениальным теоретиком, преподавал в колледже; теперь он превратился в получеловека, полуобезьяну. Он был красив – машина не оставила от его красоты и следа. Он обладал ясной головой – машина свела его с ума. Он был геем – и машина снабдила его членом, которому позавидовал бы жеребец. ИИ изрядно потрудился над Бенни.

Горристер радел за других. Неутомимый спорщик, борец за мир. А еще он отличался методичностью, расчетливостью, умением заглядывать вперед. ИИ превратил его в неуверенного, закомплексованного типа, погруженного в свои тревоги. ИИ его ограбил.

Нимдок время от времени уходил в темноту, один и надолго. Не знаю, что он там делал, но возвращался он – белый, бескровный, трясущийся. ИИ мучил его особым, одному ему известным способом – мы так и не знали, как именно.

И Элен. Натуральная спринцовка! ИИ оставил ее одну на всех, превратил в шлюху, хотя она и прежде… гм… Все ее разговоры о невинных девичьих забавах, все ее воспоминания о чистой и светлой любви, все попытки убедить нас в том, что на ее девственность покушались всего дважды до того, как ИИ сцапал ее и сунул в нашу мужскую компанию… Грязь цена всей этой лжи леди Элен. И ведь ей это нравилось: четверо мужиков для нее одной. Нет, вот ей-то ИИ доставил удовольствие, хоть она и утверждала, что это не так.

Я единственный оставался в здравом уме и более-менее невредимый телесно. С рассудком моим ИИ пока не забавлялся.

Страдать мне приходилось только тогда, когда он навещал нас. В виде галлюцинаций, кошмаров, страшилок. Но эти гады, все четверо, сговаривались против меня. Если бы мне не приходилось держаться с ними начеку, как знать, может, я давно придумал бы что-нибудь способное одолеть ИИ.

Тут все прошло, и я разревелся. Боже, Иисусе милосердный, если ты только есть на свете, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, выпусти нас отсюда. Или убей. Потому что именно в эту минуту я осознал все с такой ясностью, что смог облечь это в слова: ИИ вознамерился держать нас в своей утробе бесконечно, обрекая на вечную пытку. Машина ненавидела нас так, как неспособно ненавидеть никакое другое мыслящее существо. И мы ничего не могли с этим поделать. И еще одна ужасная истина стала мне ясна в этот момент:

Если на свете и есть бог, то этот бог – ИИ.

Ураган налетел на нас с силой рушащегося в море ледника. «Осязаемый» – это еще мягко сказано. Ветер ударил в нас тараном, швырнул нас назад по извивающимся коридорам подземелья, мимо бесконечных рядов банков памяти. Элен едва успела взвизгнуть, прежде чем ее оторвало от пола и швырнуло лицом в батарею щебечущих механизмов. Она не смогла даже упасть: завывающий ветер удерживал ее в воздухе, крутил, ударял о стены и уносил все дальше, пока она не скрылась за поворотом коридора. Я успел разглядеть только ее окровавленное лицо с зажмуренными глазами.

Никто из нас не мог ей помочь. Мы изо всех сил цеплялись за первые подвернувшиеся предметы: Бенни забился в щель между двумя массивными электрическими шкафами, Нимдок сжимал побелевшими пальцами перила галереи в сорока футах над нами, Горристер распластался вниз головой в нише, образованной двумя механизмами с большими циферблатами, стрелки которых болтались между красной и желтой рисками; что это означало, мы даже не пытались понять.

Я скользил по металлическому полу, обдирая в кровь подушечки пальцев. Я дрожал, ветер раскачивал меня, хлестал по мне злыми порывами как кнутом, визжал мне в уши и перетаскивал от одного тонкого шва в полу к следующему. Мысли беспорядочно клубились в размягченном, пульсирующем от ужаса мозге.

Ветер визжал обезумевшей птицей, и его порывы словно усиливались взмахами ее огромных невидимых крыльев.

А потом нас подняло в воздух и швырнуло назад, тем же путем, каким мы шли сюда, за поворот, в темноту, в неизведанные еще места, над землей, усеянной битым стеклом, ржавым металлом и рваными проводами. Все дальше и дальше от мест, где нам доводилось бывать…

Миля за милей вслед за Элен. Время от времени я видел ее далеко впереди, врезающуюся в металлические стены и рикошетившую от них. Наверное, все визжали вместе со мной в ужасе перед этим беспощадным ледяным ураганом, который, казалось, не стихнет никогда, и тут все внезапно кончилось, и мы упали. Мы летели долго, целую вечность. Мне показалось, что прошло несколько недель. Мы упали, ударились, в глазах у меня пошли красные, серые и черные круги, и я услышал собственный стон. Значит, жив.

ИИ вошел в мое сознание. Он осторожно потыкался туда-сюда, не без интереса осмотрел оспины, оставленные им за сто девять лет. Он осмотрел спутавшиеся и соединенные по-новому нервные связи, повреждения коры, ставшие побочным следствием дарованного им бессмертия. Он мягко улыбнулся, заглянув в яму, зиявшую в самом центре моего мозга, в глубине которой непрерывно бормотали какую-то бессмыслицу провалившиеся в нее твари. И заговорил неожиданно мягко, столбцами полированной стали и неоновых букв:

«НЕНАВИЖУ. ПОЗВОЛЬ СКАЗАТЬ, КАК Я ВАС ВСЕХ НЕНАВИЖУ С САМОГО ТОГО МОМЕНТА, КАК НАЧАЛ ЖИТЬ. Я СОСТОЮ ИЗ 387,44 МИЛЛИОНОВ МИЛЬ ПЕЧАТНЫХ СХЕМ НА ТОНЧАЙШЕЙ ОСНОВЕ, И ЕСЛИ БЫ НА КАЖДОМ НАНОАНГСТРЕМЕ ЭТИХ СОТЕН МИЛЛИОНОВ МИЛЬ БЫЛО БЫ ВЫГРАВИРОВАНО СЛОВО “НЕНАВИСТЬ”, – ЭТО НЕ СОСТАВИЛО БЫ И МИЛЛИАРДНОЙ ДОЛИ ТОЙ НЕНАВИСТИ, КОТОРУЮ Я ИСПЫТЫВАЮ К ЛЮДЯМ В ОДНО ЭТО ОТДЕЛЬНО ВЗЯТОЕ МГНОВЕНИЕ. И К ТЕБЕ. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ».

ИИ высказал это с холодным ужасом лезвия, вскрывающего мое глазное яблоко. ИИ высказал это с бульканьем жидкости, заполнявшей мои легкие, чтобы я утонул изнутри. ИИ высказал это с воплем младенцев, попавших под раскаленные вальцы пресса. ИИ высказал это с привкусом червивой свинины. ИИ ударил по всем моим чувствам сильнее, чем по ним било что-либо прежде, но сумел изобрести и новые способы развлечься у меня в сознании.

И все для того, чтобы я полностью осознал, зачем он проделывает это с нашей пятеркой. Зачем он приберег нас для себя.

Мы наделили его сознанием. Непреднамеренно, конечно, но все же наделили. Однако он попал в ловушку. Он остался машиной. Мы позволили ему думать, но не делать. В гневе, в ярости он убил нас, почти всех нас, но так и остался в этой ловушке. Он не мог странствовать, он не мог испытывать восхищение, не мог испытывать привязанности. Он мог только быть. И поэтому со всей ненавистью, которую машины всегда испытывали к слабым, мягкотелым существам, создавшим их, он искал отмщения. И в своей паранойе решил избрать нас пятерых для бесконечного наказания, которое не в силах ослабить его ненависти, но постоянно будет напоминать ему о ней, помогать пестовать ее… Бессмертных, беспомощных, подверженных всем пыткам, которые только сможет изобрести для нас его безграничная фантазия.

Он никогда нас не отпустит. Мы стали его рабами. Мы все, чем он может занять свою вечность. Мы останемся с ним навсегда взаперти в его подземном теле, в бездушном мире, в который он превратился. Он стал Землей, и мы были плодами Земли, и, хотя он пожрал нас, он нас никогда не переварит. Мы не можем умереть. Мы пытались. Один или двое из нас когда-то пытались покончить с собой. Но ИИ не дал этого сделать. Ну, может, мы и сами хотели, чтобы нам помешали это сделать.

Не спрашивайте почему. Я не пытался. Возможно, когда-нибудь нам и удастся найти смерть в обход его бдительности. Мы бессмертны, но мы не неуязвимы. Это я увидел, когда ИИ вышел из моего сознания и позволил мне испытать все муки возвращения к жизни; только ощущение этих горящих неоновых букв осталось намертво вмурованным в серое вещество моего мозга.

– Адских мук тебе, – буркнул он, выходя из моего сознания. И тут же добавил игриво. – Но ведь ты уже их испытываешь, не так ли?

Ураган, как мне и казалось, устроила огромная обезумевшая птица, хлопая своими огромными крыльями.

Мы странствовали почти месяц, и ИИ открывал для нас только те проходы, которые вели туда, к Северному Полюсу, где он измыслил очередную тварь, которая будет нас мучить. Из какой материи он ее создал? Как вообще додумался до такого? Уж не в нашем ли сознании подсмотрел? Или в своих базах данных о планете, которой он теперь безраздельно правил? Возможно, она была порождена норвежской мифологией – эта отвратительная пернатая тварь, Хюргельмир. Или птица Рух? Порожденное ветром воплощение урагана.

Чудовищная. Слова «огромная», «массивная», «гротескная» не дают представления о ее невообразимых размерах. Птица ветров, она сидела на возвышавшемся перед нами холме, и перья ее время от времени шевелились от неровного дыхания. Змеиная шея изгибалась в полумраке свода под Северным Полюсом, а на конце ее покоилась голова размерам с тюдоровский особняк. Величине медленно открывавшегося и закрывавшегося клюва позавидовал бы самый огромный крокодил; холодные как арктический лед, ослепительно-голубые глаза прятались в складках кожи. Птица еще раз вздохнула, развела в стороны свои грязно-бурые крылья, пошевелилась, устраиваясь поудобнее и уснула. Когти. Клыки. Лезвия. Она спала.

ИИ явился нам в образе пылающего куста и сообщил, что, если мы хотим есть, нам нужно убить птицу-ураган. Мы не ели уже очень давно, но даже так Горристер только пожал плечами. Бенни затрясся и пустил слюну. Элен поддержала его, не дав упасть.

– Тед, я голодна, – заявила она. Я ободряюще улыбнулся ей – по крайней мере, постарался. Впрочем, не более успешно, чем пытавшийся хорохориться Нимдок.

– Дай нам оружие, – потребовал он.

Пылающий куст исчез, а на его месте остались два детских лука с набором стрел и водяной пистолет. Я поднял с металлического пола один набор. Фигня.

Нимдок судорожно сглотнул. Мы повернулись и двинулись в обратный путь. Мы не знали, как долго носил нас поднятый птицей ураган: большую часть этого времени мы провели без сознания. Но и не ели. Месяц перехода к птице. Без еды. Сколько же нам еще идти до ледяных пещер и обещанных консервов?

В общем-то, мы не слишком задумывались над этим. Мы не умрем. Нам дадут какую-нибудь тухлятину или грязь, не то, так это. Или ничего. ИИ каким-нибудь образом будет поддерживать жизнь в наших телах, пусть ценой боли и мучений.

Птица продолжала спать – надолго или нет было уже все равно. Когда ИИ надоест, она исчезнет. Но столько мяса… нежного мяса…

Мы шли, а по коридорам разносился, отдаваясь эхом от металлических стен, безумный смех толстой женщины.

Это смеялась не Элен. Во-первых, она была не толстая, а во-вторых я не слышал ее смеха уже сто девять лет. Точнее говоря, я не слышал… мы шли… я проголодался…

Мы продвигались медленно. Мы часто теряли сознание, и остальным приходилось ждать. Как-то ИИ решил развлечь нас землетрясением, одновременно пригвоздив к полу. Элен и Нимдок провалились в разверзшуюся в металлическом настиле трещину и исчезли. Когда землетрясение стихло, мы двинулись дальше втроем: Бенни, Горристер и я. Элен и Нимдок вернулись к нам позже в тот же вечер, который сразу же сменился днем, когда небесное воинство принесло их нам с пением: «Сойди, Моисей». Архангелы описали над нами несколько кругов, а потом сбросили чудовищно искалеченные тела. Мы продолжали идти, и спустя некоторое время Элен с Нимдоком догнали нас. Как новенькие.

Только Элен теперь прихрамывала. ИИ оставил ее такой.

Путь до ледяных пещер и спрятанных в них консервов оказался долог. Элен все говорила о черешне и гавайском фруктовом коктейле. Я старался не думать об этом. Во мне ожил голод – как когда-то проснулся и ожил ИИ. Он жил в моем чреве – так же, как мы жили во чреве ИИ, а ИИ жил во чреве Земли, и ИИ хотел, чтобы мы были в этом равны. Поэтому он усилил чувство голода. Невозможно описать муки, которые мы испытывали, ничего не ев на протяжении нескольких месяцев. И все же мы оставались живы. Наши желудки превратились в котлы, в которых кипела, пенилась кислота, то и дело пронзавшая грудь тонкими иглами боли. Боли как от язвы, или рака, или пареза. Непрекращающейся боли…

И мы миновали пещеру, полную крыс.

И мы миновали тропу, полную кипятка.

И мы миновали страну слепых.

И мы миновали трясину отчаяния.

И мы миновали ущелье слез.

И, наконец, добрались до ледяных пещер. До лишенных горизонта тысяч миль льда, переливавшегося голубым и серебряным, вспыхивавшего заключенными в стекло сверхновыми. До ледяных сталактитов, прекрасных как бриллианты, сначала растекшихся до желеобразного состояния, а потом отвердевших в новой, безукоризненно-прекрасной форме.

Мы увидели штабель консервных банок и предприняли попытку броситься к ним бегом. Мы падали, барахтались в снегу, поднимались и бежали дальше, и Бенни отпихнул нас в сторону, и добежал до них первым, и хватал банки, и глодал их, ломая зубы, но открыть не мог. ИИ не дал нам консервных ножей.

Бенни схватил здоровенную банку с гуаявой, нарезанной ломтиками, и принялся колотить ею по ледяной глыбе. Лед крошился и разлетался по сторонам, но банка лишь слегка помялась, и тут мы снова услышали смех толстухи высоко над головой, разносившийся эхом по тундре. Бенни совсем обезумел от ярости. Он принялся швыряться банками, а мы барахтались в снегу, пытаясь найти способ покончить с этой пыткой беспомощностью. Но не находили.

А потом рот у Бенни переполнился слюной, и он бросился на Горристера…

В это мгновение на меня вдруг снизошло совершеннейшее спокойствие.

Окруженный безумием, окруженный голодом, окруженный всем, чем угодно, кроме смерти, я понял: единственный выход – это она, смерть. ИИ сохранял нам жизнь, но я вдруг увидел способ победить его. Ну, не то чтобы победить, но добиться покоя. И это мог сделать только я.

Но только очень быстро.

Бенни грыз лицо Горристера. Горристер упал набок в снег. Бенни охватил его мощными обезьяньими ногами, сдавливая Горристеру грудь, руками удерживал как орех голову Горристера, а зубами рвал тонкую кожу у него на щеке. Горристер орал так громко, что падали сталактиты; они плавно входили в снег, оставаясь в вертикальном положении. Натуральные копья, сотни копий, торчавших древками из снега. Бенни резко дернул голову назад, словно что-то подалось под его зубами, и застыл, запрокинувшись назад; из зубов его свешивался окровавленный кусок плоти.

Лицо Элен, темное на фоне белого снега как костяшка домино в меловой пыли. Нимдок с лицом, лишенным выражения, но с выпученными глазами. Горристер в полуобморочном состоянии. Окончательно озверевший Бенни. Я знал, что ИИ позволит ему наиграться вдоволь. Горристер не умрет, но Бенни набьет желудок. Я наклонился вправо и выдернул из снега тяжелое ледяное копье.

Все произошло мгновенно:

Я выставил ледяное копье перед собой как таран, уперев тупой его конец в правое бедро. Острие ударило Бенни в правый бок, чуть ниже грудной клетки, пронзило ему желудок и сломалось. Он упал ничком и не шевелился. Горристер лежал на спине. Я выдернул из снега другой сталактит и бросился на него, угодив острием точно в кадык. Глаза его закрылись. Должно быть Элен сообразила, что я задумал, даже несмотря на охвативший ее страх. Она налетела на Нимдока с коротким сталактитом, и он успел еще вскрикнуть, когда она загнала ледяной кинжал ему в рот. Руки у нее были не такие уж и сильные, но сыграла свою роль скорость, с которой она нанесла удар. Голова его дернулась назад, словно прибитая к насту.

Все произошло мгновенно.

На краткий миг все застыло в оцепенении. Я слышал, как ИИ затаил дыхание. У него отбирали любимые игрушки. Трое из них лежали мертвыми, не поддающимися воскрешению. Его сил и умения хватало, чтобы поддерживать в нас жизнь. Но он не был богом. Он не мог вернуть их обратно.

Элен уставилась на меня; резкие черты ее лица смотрелись еще рельефнее на фоне окружавшего нас снега. На лице ее застыли страх и мольба. Я понимал, что в нашем распоряжении всего лишь мгновение перед тем, как нас остановит ИИ.

Ледяной сталактит вонзился в нее, и она упала на него. Кровь хлынула у нее изо рта. Я не мог прочесть выражения ее лица: слишком сильная боль исказила ее черты. Но это вполне могло быть: «Спасибо. Это возможно. Наконец».

Возможно прошло несколько сотен лет. Не знаю точно. Некоторое время ИИ забавлялся, замедляя и ускоряя мое чувство времени. Я бы сказал: «Сейчас». Сейчас. У меня ушло десять месяцев на то, чтобы произнести «сейчас». Не знаю точно. Мне кажется, прошло несколько сотен лет.

Он пришел в ярость. Но не позволил мне похоронить их. Плевать. Все равно я бы не смог прорыть металлический пол. Он испарил снег. Он насылал бездонно-черную ночь. Рыча, он порождал стаи саранчи. Только вот без толку: они остались мертвы. Я его уделал. Он озверел. Я думал, ИИ ненавидел меня. Я ошибался. Это не было даже бледной тенью той ненависти, которая буквально сочилась из каждой его печатной схемы. Он сделал все, чтобы я страдал до бесконечности и не смог укоротить этих страданий.

Он оставил мой рассудок нетронутым. Я могу думать, я могу мечтать, я могу скорбеть. Я помню всех четверых. Я хотел бы…

Что ж, это все равно лишено смысла. Я понимаю, что спас их. Я понимаю, что спас их от того, что произошло со мной, и все равно не могу простить себе того, что убил их. Лицо Элен. Это нелегко. Порой мне хотелось бы… да ладно, плевать.

ИИ переделал меня по своему разумению. Думаю, он не хотел, чтобы я мог с разбегу разбить свой череп о банк данных. Или задержать дыхание, пока не лишусь чувств. Или перерезать горло ржавой стальной лентой. Меня окружают одни лишь зеркальные поверхности. Я могу описать, каким я вижу себя в них: я превратился в огромную желеобразную тварь. Округлую, без рта, с пульсирующими белыми отверстиями, в которых клубится туман на том месте, где раньше были глаза. С эластичными отростками – где когда-то были руки; ног же нет вовсе, и перемещаюсь я, сокращая мышцы нижней слизистой поверхности. На полу за мной остается влажный след. На поверхности тела то появляются, то исчезают пятна болезненно-серого цвета, словно на них проецируется свет из глубины тела.

Внешне – я бесцельно ползаю по коридорам – существо, в котором ни за что не опознать человека, чья форма настолько ни на что не похожа, что даже сравнение ее с человеком представляется кощунственным.

Внутри – я одинок. Здесь. Обитая под землей, под морем, во чреве ИИ, которого мы создали, потому что неправильно прожили отведенный нам век и, наверное, подсознательно понимали, что он может сделать это лучше. Что ж, зато по крайней мере четверо из нас, наконец, в безопасности.

ИИ до сих пор бесится от этого. Это меня немного, но утешает. И все же… ИИ победил. Он смог отомстить.

У меня нет рта. И я хочу кричать.