Кендрик пристально смотрел на палестинца, будто пытаясь сквозь глаза заглянуть ему в душу. Его собственные опухшие глаза не могли выдать ничего, кроме страдания и боли. «Еще один микрофон расположен в бачке туалета. Доктор Амаль Файзал войдет в контакт с султаном…»

— Меня послали сюда, чтобы сказать вам, что среди ваших людей в посольстве есть предатели.

— Предатели? — Террорист даже не шевельнулся, поза его осталась неизменной, и лишь нахмуренный лоб выдавал его чувства. — Это невозможно, — сказал он, напряженно вглядываясь в лицо Амаля Бахруди.

— Не так уж это невозможно, — возразил Кендрик. — Я видел доказательства.

— Что за доказательства?

Эван вдруг поморщился, прижал рану на плече.

— Если не прекратится кровотечение, мне конец.

Оттолкнувшись от стены, он попытался встать.

— Прекрати! — скомандовал юный убийца.

— Почему? Почему мне нельзя подняться? Сам-то ты можешь мне доказать, что все вы тут не предатели, мечтающие заработать большие деньги?

— Деньги? Какие деньги?

— Вы не узнаете ничего до тех пор, пока я не буду убежден, что вы имеете право на информацию. — Эван, опираясь о пол и отталкиваясь от стены, попытался встать снова. — Вы говорите как мужчина, но вы же почти мальчик.

— Я быстро вырасту, — заверил террорист, толкая Кендрика.

— Надо, чтобы вы повзрослели прямо сейчас. Если я истеку кровью, то вы никогда ничего не узнаете! — Кендрик сорвал пропитанную кровью рубаху. — Это отвратительно, — сказал он, кивая на рану. — Сюда набилась грязь и всякая гадость благодаря вашему зверью.

— Они не зверье. Они мне братья.

— Пишите стишки в часы своего досуга, только мне не надо вешать на уши лапшу. Есть тут где-нибудь чистая вода?

— В туалете, — ответил палестинец. — Там справа есть раковина.

— Помогите подняться.

— Нет, Сначала — доказательства. Кто тебя послал? Кого тебе надо разыскать?

— Болван! — взорвался Эван. — Ладно… Где Нассир? Вас спрашивают: где Нассир?

— Умер, — ответил юноша без дальнейших комментариев.

— Что?

— Он наскочил на морской дозор и стал стрелять. Они его тут же убили.

— Об этом никто ничего мне не говорил.

— А что можно было сказать? — поморщился террорист. — К чему распространяться о том, как одолели еще одного из наших? Мы не любим демонстрировать свою слабость.

— Вы имеете в виду Нассира? — переспросил Кендрик. — Разве Нассир был слабаком?

— Он был теоретиком и для подобной работы оказался неподходящим.

— Теоретик? — Эван в изумлении вскинул брови. — Наш студент оказался оторванным от жизни аналитиком?

— Этот студент, по слухам, мог якобы определять те моменты, когда активное действие должно сменять пассивные дебаты, когда сила заставляет слова умолкнуть. Нассир слишком много говорил, слишком многое пытался оправдать или понять.

— А вы?

— Не я на повестке дня, а ты. Какие у тебя есть доказательства измены?

— Женщина Ятим, — начал было Кендрик. — Мне сказали, что Зайа Ятим…

— Ятим — предательница?! — вскричал террорист, и глаза его яростно сверкнули.

— Учитесь дослушивать до конца. Я этого не говорил…

— А что же ты сказал?

— Она была надежной…

— И более того, Амаль Бахруди, — юноша ухватил Эвана за клочья рубахи, — она всю себя посвятила нашему делу. Ятим не знает отдыха ни днем ни ночью. Она не щадит себя и устает гораздо больше, чем даже те, кто находится в посольстве.

— Она говорит по-английски, — произнес Эван, почуяв какую-то незнакомую нотку в голосе террориста.

— Я тоже! — последовала короткая злая реплика.

— И я, — спокойно сказал Эван, посмотрев на заключенных, которые поглядывали на них. — Может, перейдем сейчас на английский? — предложил он, еще раз взглянув на кровоточащее плечо. — Вы просили доказательства, и я могу рассказать вам, что видел собственными глазами в Берлине. Вы легко сможете понять, что все сказанное мною — правда. Ведь ваша компетентность несомненна. Но мне бы не хотелось, чтобы кто-либо из ваших животных, которых вы называете братьями, понял, о чем я говорю.

— Ты весьма высокомерен, а обстоятельства требуют иного поведения.

— Уж я таков!

— Ты об этом уже говорил. — Террорист кивнул и переключился на английский. — Ты начал говорить о Ятим. Заканчивай свою мысль.

— Вы предположили, что я хотел назвать Ятим предательницей.

— Кто посмеет…

— Я имел в виду совершенно противоположное, — с нажимом произнес Кендрик и, морщась, ухватился за плечо. — Она достойна доверия в высшей степени, ее работа просто великолепна. После Нассира она первая, кого я должен был найти.

Эван задыхался от боли, и каждое последующее слово давалось ему со все большим трудом.

— Если бы ее не оказалось в живых, то мне пришлось бы выходить на Азру. Если бы не прошел и этот вариант, в запасе оставался некто с седыми прядями в волосах по имени Ахбияд.

— Я — Азра! — выкрикнул черноглазый студент. — Это меня прозвали Голубым!

Кендрик вопросительно посмотрел на террориста.

— Почему же ты здесь, а не в посольстве?

— Решение нашего оперативного Совета, — отрезал Азра. — Во главе с Ятим.

— Не понимаю.

— До нас дошли слухи, что заключенных содержат в изоляции, истязают, пытаются подкупить, словом, любыми способами хотят вытянуть у них информацию. И вот на Совете было решено, что сильнейшие дадут себя арестовать, чтобы возглавить сопротивление.

— Они тебя выбрали? Она выбрала именно тебя?

— Зайа знала, что говорила. Я ее брат, брат по крови. Она не сомневается в моей преданности. Мы будем бороться вместе до самой смерти.

Идиотизм! Эван напряг шею, но голова бессильно ударилась о стену, и его наполненный болью взор скользнул по голому потолку с прикрытыми сеткой шарами ламп.

— Итак, самая нужная для меня встреча, похоже, произошла в очень неподходящем месте. Наверное, в конце концов Аллах нас оставил.

— При чем тут Аллах? К чертям! — воскликнул Азра, несказанно удивив Эвана. — Утром тебя освободят. Ведь на твоей шее нет метки. Ты освободишься!

— Не уверен в этом, — сказал Эван, морщась и снова касаясь плеча. — Мои фотографии разосланы, и в отношении шрама есть вопросы. В Эр-Рияд и Манаме идут поиски данных моих медосмотров. А в них есть все, в том числе и о шрамах. Если что-то прояснится, меня пошлют на свидание с израильским палачом. Хотя в этот момент это не ваша забота и не моя, если уж говорить откровенно.

— Твое мужество не уступает твоему высокомерию.

— Я уже сказал тебе, — огрызнулся Кендрик. — Пиши стихи в свободное от работы время… Если Азра брат Ятим, то информация может быть сообщена. Вам необходимо знать, что я видел в Берлине.

— Явная измена?

— Если не измена, то глупость. А если не глупость, то непомерная жадность, которая ничем не лучше измены.

Эван изловчился и сумел встать, опираясь спиной о стену. На этот раз террорист не мешал ему.

— Черт бы вас побрал! Неужели так трудно помочь мне? — крикнул Кендрик. — Я не могу думать в таком положении. Хочу смыть с себя кровь, глаза промыть.

— Хорошо, — неохотно согласился Азра. Лицо его выражало нетерпение. — Обопрись на меня, — без особого энтузиазма предложил он.

— Я попросил только помочь встать. — Кендрик медленно поднялся на ноги. — Сам доберусь, спасибо. Мне не нужна помощь сопливых.

— Если будешь так себя вести, то тебе еще не раз понадобится помощь.

— Я и забыл, — прервал его Эван, с трудом ковыляя к ряду четырех туалетов и раковин. — Конечно, господин студент одновременно и судья, и присяжные, и правая рука Аллаха, которого он, тем не менее, посылает к дьяволу.

— Поймите меня, религиозный человек, — твердо сказал Азра, стоя рядом с ершистым собеседником. — Я веду войну не за Аллаха или Христа. Это борьба за приличную жизнь против тех, кто пытается уничтожить нас то ли пулей, то ли законом. Я обращаюсь ко многим, когда говорю: наслаждайтесь своей верой, выполняйте ее наставления, но не нагружайте меня всем этим. С меня хватит того, что я веду борьбу за то, чтобы остаться в живых. Невзирая ни на что!

Кендрик глянул на сердитого юнца с интересом. Они уже приблизились к раковинам.

— Не знаю, должен ли я говорить с вами на эту тему, — проговорил он, глядя на собеседника сквозь узкую щель отекших глаз. — А вдруг ты не Азра, которого меня послали разыскивать?

— Верь мне! — воскликнул террорист. — В этой работе взаимодействуют люди самых различных взглядов и убеждений. Но то, что их объединяет, сильнее того, что может их разъединить.

— Мы понимаем друг друга, — кивнул Кендрик.

Они добрались до ржавых раковин. Эван до отказа открутил единственный кран с холодной водой. Потом, чтобы не так шумело, уменьшил напор и погрузил лицо и руки в воду. Он омыл верхнюю часть туловища, несколько раз промыл рану на плече. Эван продолжал умываться, чувствуя, как Азра наполняется нетерпением и переступает с ноги на ногу. Итак, микрофон в бачке туалета. Услышат его или нет? Как бы то ни было, час пробил!

— Достаточно! — взорвался террорист, хватая Кендрика за здоровое плечо и пытаясь отвернуть его от раковины. — Говори, что ты видел в Берлине! Сейчас же! И какое у тебя есть доказательство измены… или глупости… или жадности?

— В это дело вовлечен не один человек, — начал было Эван. Тут с ним случился приступ кашля, сотрясавший все тело. — Они вынесли…

Вдруг Кендрик наклонился, ухватившись за край раковины, а потом заторопился к туалету.

— Я вырву, — прохрипел он, наклоняясь.

— Что они вынесли?

— Фотографии, — прохрипел Эван. — Контрабандой вынесли фотографии из посольства! Для продажи.

— Фотографии?

— Две кассеты. Я перехватил их, купил обе.

Ничего более не было произнесено в бетонной клетке. Тишина взорвалась звоном и лязгом, оглушающими звуками сирены. Охранники в форме ворвались внутрь, держа оружие наготове. Глаза их рыскали по сторонам. В мгновение они обнаружили объект поисков и рванулись к туалетам.

— Никогда! — завопил Амаль Бахруди. — Убейте меня, но вы ничего, не узнаете. Ни-че-го!

Двое охранников приблизились. Кендрик бросился на ошеломленных солдат, которые полагали, что прибыли помогать агенту, над жизнью которого нависла угроза. Он ударил наотмашь по изумленному лицу сначала одного, затем второго.

Третий солдат несильно ударил прикладом Амаля Бахруди по голове.

Его окружала тьма, но Эван знал, что находится на кушетке в тюремной лаборатории. Он чувствовал компрессы на глазах, лед лежал на различных частях тела. Он убрал толстый, влажный компресс. Лицо над ним прояснилось — смущенное лицо, сердитое лицо. У Кендрика совсем не было времени.

— Файзал! — воскликнул он и продолжил по-арабски: — Где Файзал? Где доктор?

— Да здесь я! У вашей левой ноги, — ответил оманский врач по-английски. — Изучаю своеобразную рану. Подозреваю, что кто-то укусил вас.

— Больше он кусаться не сможет. Я видел эти зубы на полу. Очень похожи на зубы рыбы-пилы, только желтые.

— В этой части света диета порой отличается своеобразием.

— Попросите всех отсюда, доктор, — прервал его Кендрик. — Мы должны переговорить наедине и немедленно.

— После того, что вы натворили, они вряд ли уйдут, да и сам я не уверен, что надо их отпускать. Вы что, с ума сошли? Они пришли спасать вашу жизнь, а вы набросились на них. Одному разбили нос, второму чуть не раздробили переносицу.

— Я должен был защищаться. Скажите им, что… хотя нет. Пусть они выйдут. Скажите им, что хотите, но мы должны побеседовать. Потом вы свяжетесь с Ахметом. Давно я здесь?

— Почти час.

— О Господи! Который час?

— Четыре пятнадцать утра.

— Поторопитесь! Ради всего святого, не медлите!

Файзал как можно более спокойным голосом отослал солдат, объяснив, что есть некоторые вещи, о которых он пока не может рассказать. Последний охранник направился к двери. Он снял автомат и протянул его доктору.

— Держать вас под прицелом во время нашего разговора? — небрежно поинтересовался оманец после того, как солдат скрылся за дверью.

— Хоть до рассвета, — ответил Кендрик. Сбросив компрессы со льдом, он сел на кушетке. — Мне бы хотелось, чтобы прицел оказался не слишком точным.

— О чем вы говорите? Неужели нельзя быть серьезным?

— Если серьезно, то я хочу, чтобы Ахмет устроил мне побег.

— Что? Да вы сошли с ума!

— Я, доктор, как никогда в здравом уме и говорю абсолютно серьезно. Отберите двоих из тех, кому вы доверяете всецело, и пусть они транспортируют нас.

— Транспортируют?

— Да.

Эван покачал головой и сощурился — отек хотя и несколько уменьшился, но все еще давал о себе знать, несмотря на холодный компресс. Он пытался найти слова, которые смогли бы убедить изумленного доктора.

— Мне необходимо, чтобы произошло следующее: некто решил перевести нескольких заключенных из этого места в какое-нибудь другое.

— Кто должен это делать? И почему?

— Никто! Вы сами сделаете это без лишних объяснений. У вас есть фотографии заключенных?

— Разумеется. Снимки всегда делают после ареста, вот только имена вымышленные. Когда они называют свою фамилию, то это всегда ложь.

— Давайте посмотрим их. Я скажу, кого отобрать.

— Отобрать для чего?

— Для перевода.

— Куда их переводить?! Бессмыслица какая-то, в самом деле!

— Вы меня внимательно выслушайте. Вы их везете куда-нибудь улочками-закоулочками — и прочь из города. Затем мы разоружаем охрану и даем деру.

— Разоружаем? Мы?

— Я буду в этой группе и сбегу вместе с ней.

— Совсем свихнулся! — воскликнул Файзал.

— Абсолютно нормален! — улыбнулся Эван. — В тюрьме есть люди, которые сами доставят меня, куда надо. Просмотрим фотографии — и связывайтесь с Ахметом по известному вам номеру. Поведайте, о чем у нас шла речь. Он поймет. Поймет, разрази меня гром! Не исключено, что юный повелитель планировал это с самого начала.

— Думаю, вы тоже предусматривали такой вариант, американский шейх.

— Может быть, и да. Но подсознательно хочется обвинить кого-нибудь еще.

— Что-то подтолкнуло вас изнутри на решительные, нестандартные поступки. Человек, которого я видел совсем недавно, изменился. Да, да, это произошло.

Кендрик взглянул в карие глаза оманского доктора.

— Да, это произошло, — согласился он.

Вдруг в памяти его встали очертания мрачных силуэтов; фигуры людей и яростный огонь взорвавшейся преисподней. Дымный вихрь скрыл видения, а грохот рушащихся камней заглушил крики жертв.

Махди…

Убийца женщин и детей, дорогих ему друзей, сотрудников, его большой семьи. Все ушли, все мертвы, всех поглотил дым, все исчезли в тумане небытия; и ничего не осталось, кроме холода и мрака.

Махди!..

— Это произошло, — повторил Кендрик мягко, потирая лоб. — Дайте мне фотографии и позвоните Ахмету. Я хочу вернуться минут через двадцать, а еще через десять минут пусть приступают к перевозке. Ради Бога, пошевеливайтесь!

Ахмет, султан оманский, все еще в шароварах и футболке с мультгероем и надписью: «Патриоты Новой Англии», сидел в кресле с высокой спинкой; красный отсвет от его секретного телефона падал на правую ножку стола. Приложив трубку к уху, он напряженно вслушивался.

— Итак, это случилось, Файзал, — констатировал он. — Благодарение Аллаху, это случилось.

— Он утверждает, что вы предусматривали это. — Голос в трубке звучал вопросительно.

— Предусматривал — это слишком сильно сказано, мой старый друг. Скорее надеялся на такой исход.

— Я удалил ваши гланды, великий султан, и я всегда старался укрепить ваше здоровье, противостоять тому страху, который вы порой испытывали беспричинно. Кажется, мне это удалось.

Ахмет улыбнулся больше своим воспоминаниям, чем словам собеседника.

— А помнишь фантастическую неделю в Лос-Анджелесе, Амаль? Кто мог знать, что я подписал контракт?

— Как мы и договаривались, я никогда не говорил об этом вашему отцу.

— Ты думаешь, что сейчас я не захочу ввести тебя в курс дела?

— Такая мысль посещала меня.

— Хорошо, старый друг…

Вдруг молодой султан резко повернул голову. Дверь открылась, и вошли две женщины. Первой была его жена — блондинка, одетая в купальный костюм. По фигуре ее было видно, что она беременна. Жена султана родилась и жила в Бедфорде, штат Массачусетс. За ней появилась смуглокожая, темноволосая красавица, одетая в модный костюм. Домашние называли ее просто Калехла.

— Помимо обычных, дорогой доктор, — продолжал Ахмет, — у меня есть и иные источники информации. Наш общий знакомый нуждается в помощи, и кто лучше поможет ему, как не правитель Омана? Мы организуем утечку информации для этих подонков в посольстве. Заключенные, где бы они ни находились, подвергаются грубым издевательствам. Кое-кого послали поддерживать порядок и дисциплину. Кендрик вышел на лидера. Дайте нашему храброму американцу то, что он хочет, но задержите отправление минут на двадцать. Пусть прибудут двое полицейских офицеров.

— А ваш двоюродный брат?

— Двух спецполицейских будет достаточно, мой друг.

Наступило недолгое молчание. Собеседники подыскивали слова.

— Достоверны ли слухи, Ахмет?

— Не понимаю, о чем ты? Меня не интересуют ни слухи, ни сплетни.

— Правду говорят, что ваша мудрость старше ваших лет. Но вот что я вам скажу: он слишком крут. Приказывает, будто султан не вы, а он. Разве может это спокойно слышать ваш преданный слуга, который когда-то вылечил вас от свинки?

— Не бери все так близко к сердцу, доктор. Главное — информируй меня вовремя.

Ахмет дотянулся до выдвижного ящика и набрал на телефонном диске несколько цифр. Спустя секунду он заговорил:

— Простите, пожалуйста. Я знаю — вы спите. Но снова понадобилось побеспокоить вас. Идите тотчас же за ограду. Амаль Бахруди собирается уйти. С уловом…

Он повесил телефонную трубку.

— Что случилось? — заволновалась молодая жена султана и сделала несколько быстрых шагов вперед.

— Пожалуйста, — проговорил Ахмет, наблюдая за неловкой походкой супруги. — Не торопись так. Тебе ведь осталось ходить всего шесть недель, Бобби.

— Он сможет выдержать любые испытания.

— Королевское семя, Бобби, — улыбнулась Калехла.

— Пеленка всех равняет, — недовольно взглянула на нее жена. — Подумаешь, один ребенок. У моей матери появилось четверо за шесть лет. Дорогой, что-то случилось?

— Наш конгрессмен сумел наладить контакты в камере. Нам показали нос.

— Но это должно было сработать! — воскликнула Калехла, приближаясь к столу.

— Это была твоя идея, — сказал Ахмет.

— Пожалуйста, забудь об этом. Я все исправлю.

— Все должно идти по плану, — сказал султан твердо. — Сейчас мы, как никогда, нуждаемся в помощи и делом, и советом. Прости, Калехла, что я вытащил тебя из постели в такую рань, но я знал, что ты не откажешься прийти сюда.

— Естественно.

— Как ты не побоялась покинуть отель в четыре часа утра?

— Не думаю, что ее репутация от этого сильно пострадала, — с язвительной усмешкой сказала жена султана.

— К чему ты это? — Султан с недоумением взглянул на нее.

— Господи! — с чувством произнесла она с сильным бостонским акцентом. — Все знают, что эта милая леди — каирская куртизанка. Обстоятельства складываются таким образом, что я какое-то время вне игры. — Она провела руками по округлому животу и продолжила: — Высокое положение имеет свои преимущества. Ну что же, Генрих VIII Английский называл это «вскочить в седло». Это случилось, когда несчастная Анна Болейн оказалась не в состоянии приспособиться к своему монарху.

— Бога ради, Роберта, я не Юл Бриннер.

— Нет, друг мой, ты теперь выступаешь именно в этом качестве, — засмеявшись, жена Ахмета взглянула на Калехлу. — Будь уверена, если ты прикоснешься к нему, я тебе глаза выцарапаю.

— Я не очень боязливая, — парировала Калехла с раздражающей серьезностью. — Даже после того, что ты сказала мне…

— Ладно вам, — прервал перебранку Ахмет. В его взгляде чувствовалась искренняя симпатия к обеим женщинам.

— Мы не должны терять чувство юмора ни сейчас, ни в будущем, — заметила жена. — Это единственный способ не обезуметь полностью.

— Разумеется, — согласился Ахмет и обратился к женщине из Каира: — Как там твой дружок, бизнесмен из Англии?

— Пьянствует, — коротко отвечала Калехла. — Последний раз его видели на положении риз в американском баре отеля. Он все еще бормотал мое имя.

— А как там наши суперпатриоты, почтенные коммерсанты? Они все еще верят, что ты работаешь с ними?

— Да. Мой «друг» рассказывал на рынке Сабат Айнуб, что они убедились в твоей встрече с Кендриком. Его логика была такова, что пришлось согласиться с ним, когда он говорил в твой адрес нелестные комплименты.

— Какова же его логика?

— Они знают, что гарнизонная машина подобрала американца в нескольких кварталах от отеля. Я не могла возражать против этого, так как присутствовала при этом сама.

— Они следили за этой машиной… Но машины гарнизона мотаются по всему Маскату.

— Еще раз прошу прощения, Ахмет, что не сообщила о проколе раньше. Увы, не было связи. В плане появилась трещинка. Они знают, что Кендрик был здесь.

— Мустафа, — сердито прервал ее молодой султан. — Жаль, что он умер, но у него оказался слишком длинный язык.

— Может, это его вина, а может, и нет, — заметила Калехла. — Не исключено, что тут замешан Вашингтон. Слишком много людей оказались причастными к прибытию Кендрика, я наблюдала за этим. Насколько мне известно, операцию проводит Госдепартамент; там есть довольно ловкие люди.

— Мы не знаем, кто враг и где его искать! — Ахмет сжал кулаки, постучал костяшками по зубам. — Им может оказаться кто угодно; он может находиться где угодно, и даже совсем рядом. Что же делать?

— Выполнить просьбу американца, — сказала Калехла. — Дадим ему возможность действовать с солидным прикрытием. Пусть наладит контакты. Затем будем ждать момента, когда он выйдет на связь.

— И это все, что я должен сейчас делать? Просто ждать?

— Не только. Сообщи мне точный маршрут и предоставь самую скоростную машину. Я притащу оборудование, оно у меня в чемодане в холле, и пока я буду переодеваться, согласуй детали с кузиной и доктором, которого ты называешь старым другом.

— Погоди-ка, — запротестовал Ахмет. — Я не могу позволить тебе подвергать свою жизнь риску.

— Речь идет не о моей жизни, — холодно возразила Калехла, пристально взглянув на султана карими глазами, — и не о твоей, честно говоря. Речь идет о терроризме как о таковом и о спасении Юго-Западной Азии. Может, ничего и не произойдет этой ночью, но я должна действовать, а ты должен мне это позволить. Не к этому ли готовились мы оба?

— И дай ей номер, по которому она могла бы связаться с тобой или с нами, — спокойно сказала Роберта Яменни.

Султан Омана кивнул и прикрыл глаза.

— Иди переодевайся.

— Спасибо, Ахмет. Я буду спешить, но прежде мне надо связаться с моими людьми. Это не займет много времени.

Абсолютно пьяный лысый мужчина в растрепанной одежде был выведен из лифта двумя соотечественниками. Его спутникам с трудом удавалось поддерживать сраженного алкоголем толстяка.

— Чертов придурок, вот кто он! — выпалил сопровождающий слева, рассматривая ключи, позванивающие в его правой руке, в той самой, которой он поддерживал пьяницу.

— Хватит, Дик, — возразил его компаньон. — Мы все глотнули больше нормы.

— Черт бы побрал эту страну. Он мог бы ввязаться в кровавую драку, и нас бы подвесили за шею на ближайших фонарных столбах. Где его распроклятый номер?

— Надо еще пройти немного. Тяжелый парниша, правда?

— Готовый. По-моему, он наглотался чистого виски.

— Не знаю. Он показался мне нормальным парнем, который собирается подцепить на короткое время шлюшку.

— Кем он работает, не знаешь?

— В какой-то текстильной фирме в Манчестере. Она называется то ли Твилингейм, то ли Барлингейм.

— Никогда не слышал о такой, — проговорил мужчина справа, удивленно подняв брови. — Давай ключи. Кажется, добрались.

— Мы просто сбросим его на постель. Конечно, это не слишком вежливо, но…

— Как ты думаешь, тот парень не закроет бар, пока мы выполняем наш христианский долг?

— Этот сукин сын лучше бы не делал этого! — воскликнул Дик, когда все трое ввалились в комнату, освещаемую только светом из коридора. — Я оставил ему двадцать фунтов, чтобы он подождал нас. В темпе!

— Спокойной ночи, толстяк, — сказал компаньон Дика. — Пусть все черти унесут тебя подальше.

Полный мужчина в полосатом костюме оторвал голову от подушки и повернулся к двери. Шаги в коридоре стихли. Он перевернулся и встал на ноги. Комната тускло освещалась светом уличных фонарей. Толстяк снял пиджак и повесил, аккуратно разгладив складки. Потом развязал галстук и снял его с шеи. Затем расстегнул рубаху, пропитанную виски, и выбросил ее в мусорное ведро. Он вошел в ванную, открыл сразу оба крана и вымылся до пояса. Закончился туалет тем, что хозяин номера вытерся насухо и протер кожу одеколоном. Закончив процедуру, вернулся в комнату и направился к багажу, лежащему в углу. Он открыл чемодан, вынул черную шелковую рубаху и надел, заправив под пояс, охватывающий его объемистое брюхо. После этого подошел к окну, достал коробку спичек из кармана брюк, зажег спичку, дал пламени разгореться и сделал три круговых движения перед стеклом. Выждав секунд десять, владелец номера направился к левой стене и включил свет. Затем он открыл дверной замок, вернулся к постели, аккуратно взбил ее, уложил рядышком две подушки и накрыл их одеялом. Взглянув на часы, он приготовился ждать.

В дверь три раза поскреблись, затем — тишина. Тот, кто находился за дверью, прислушивался.

— Входите, — пригласил толстяк, сидящий на постели.

Темнокожий араб нерешительно вошел в номер, он чувствовал благоговейный страх перед окружающим великолепием и человеком, которого все это окружало. Его одежда была не просто чистой, но «с иголочки», головной убор не имел ни единого пятнышка. Он говорил спокойно, уважительным тоном:

— Вы показали священный знак полумесяца — и вот я здесь.

— Премного благодарен, — кивнул англичанин. — Войдите и закройте за собой дверь.

— О, разумеется, эфенди!

— Вы принесли мне то, в чем я нуждаюсь?

— Да, сэр. Со мной и оружие, и информация.

— Вначале оружие, пожалуйста.

— Конечно! — Араб достал откуда-то из-под одежды большой пистолет. Ствол его был снабжен глушителем. Другой рукой посетитель протянул маленькую серую коробку, в которой находилось двадцать семь патронов. Он подошел к постели и рукояткой вперед протянул оружие.

— Пистолет заряжен. Он девятизарядный. У вас всего тридцать шесть патронов.

— Спасибо, — поблагодарил англичанин, принимая пистолет. Араб подобострастно улыбнулся и отступил. — Теперь, если не возражаете, информация. Женщина, за которой ведется наблюдение, выезжала из дворца.

— Что?! — в изумлении воскликнул британский бизнесмен. — Вы уверены?

— Да, сэр. Она села в лимузин султана.

— Когда?

— Около десяти минут назад. Я проинформировал о событии немедленно.

— Как там старые коммерсанты? — Голос англичанина был напряженным, будто он с трудом сдерживал себя. — Она была с ними в контакте?

— Да, сэр, — ответил араб дрожащим голосом, словно боялся неудачным ответом навлечь на себя гнев. — Она пила кофе с нашим импортером Хайази. Потом много позже встречалась с ним на рынке Сабат Айнуб. Еще она фотографировала кого-то.

— Кого?

— Не знаю, сэр. Рынок был заполнен людьми, и ей удалось ускользнуть. Я не смог последовать за ней.

— Дворец, — хрипло прошептал бизнесмен, поднимаясь. — Невозможно.

— Но это правда, сэр. Мой информатор аккуратен. Недостоверную информацию я не стал бы предлагать столь уважаемой особе. Это так, эфенди. Я не перестану восхвалять Аллаха от всего моего сердца, в каждой моей молитве за то, что мне довелось встретиться с истинным учеником Махди.

Глаза англичанина остановились на согбенной фигуре посланца.

— Рад, что вы сказали мне об этом, — мягко промолвил он.

— Я не перестаю благодарить судьбу, ведь это мне, единственному из всех братьев, выпала такая удача.

— Кто еще знает об этом?

— Клянусь жизнью, сэр, никто! Ваше священное путешествие должно быть невидимым и неслышимым. Я унесу с собой в могилу тайну вашего пребывания в Маскате.

— Великолепная идея, — согласился толстяк, поднимая пистолет. Два бесшумных выстрела последовали один за другим. Араба отбросило к стене, его белые одежды пропитались кровью.

Американский бар не был освещен, если не считать тускло горящие люминесцентные лампы над прилавком. Бармен в белом переднике горбился в углу своего заведения, утомленно поглядывая на две фигуры у окна. Вид на улицу был скрыт полуопущенными шторами и жалюзи. Буфетчик полагал, что англичане глупы. Конечно, они могли и не представлять, в какой стране и в какое время они находятся. Эти двое защищены от насилия и могут отсиживаться за дверью отеля. Наверное, они и не догадываются, что их покой охраняют трое охранников в прихожей.

Бармен зевнул и в конце концов пришел к выводу, что безразлично, глупы они или мудры. Главное, что англичане очень щедрый народ. Это соображение, а также вид собственного оружия, лежащего под стойкой и накрытого полотенцем, внушали уверенность и спокойствие. Ирония судьбы: это был израильский автомат, который он купил по случаю прямо перед витриной на улице. Ха! Евреи действительно оказались самыми шустрыми. С того дня, как началось безумие, они вооружили половину Маската.

— Дик, взгляни, — шепнул более спокойный англичанин. Правой рукой он отодвинул пару планок жалюзи, прикрывающих окно.

— Что, Джек?

Дик поднял голову, недоуменно заморгал. Дозу он принял немалую.

— Не наш ли пьяница-земляк вышагивает по улице?

— Кто? Где? Боже мой, ты прав!

По пустынной, слабо освещенной улице шагал толстяк, оглядываясь по сторонам. Вот он зажег несколько спичек, сделал в воздухе какой-то знак. На девятой спичке из глубины улицы вынырнул темный седан. Вдруг погасло верхнее освещение. Изумленные приятели, оставаясь невидимыми, наблюдали за тучным земляком, который с поразительной энергией и целеустремленностью зашагал к машине. Когда он подошел к задней дверце, оттуда выскочил араб, наряженный в европейский костюм, но в арабском головном уборе. Последовала энергичная беседа, причем толстяк то и дело тыкал жирным пальцем чуть ли не в самое лицо собеседника. В конце концов он развернулся и указал на верхние этажи отеля. Араб, в свою очередь, повернулся и чуть ли не бегом пересек тротуар. Тут приятели рассмотрели, как их соотечественник достал из-за пояса пистолет, когда садился в автомобиль.

— Господи! Ты видел? — крикнул Дик.

— Да. Он переоделся.

— Надел другую одежду?

— Конечно. Освещение неважное, но кое-что рассмотреть можно.

Не стало белой рубахи, исчезли полосатые брюки. Был он одет в черную рубаху; пиджак и брюки из грубой шерсти — тоже черные.

— Наверное, это из-за климата.

— О чем ты говоришь?! — воскликнул пораженный Дик. — Какое отношение имеет климат к пистолету?

— Ну конечно, парень. Ты ведь имеешь отношение к металлу, а я только к текстилю.

— В самом деле, дружище, ты меня ошарашил. Мы оба видели пьяницу, который был настолько навеселе, что мы вынуждены были тянуть его наверх. И вдруг он появляется на улице, бегущий рысцой, трезвый как стеклышко. Недавний пьяница отдает приказы и размахивает пистолетом. И машину он подозвал условным сигналом. А взгляни только на его одежду!

— Что-то здесь не так, дружище. Много странного мы увидели: и пистолет, и араба, похожего на огромного зайца, и машину, управляемую каким-то маньяком.

— Мне лично самой странной деталью показалась одежда.

— Выражайся яснее.

— «Странная» — не совсем точное слово.

— Подыщи более точное, Джек.

— Хорошо, я попытаюсь. Был он пьян или нет — это дело десятое. Но одет-то он был как настоящий щеголь. Все эти модные полоски, рубахи от Анджело из Ист-Бонда, галстуки, которые предлагает Хэрродс, и туфли от Бенедиктина. Одет он был классно, и никакой климат не был ему помехой.

— Дальше, — с некоторым раздражением выпалил Дик.

— А как он оделся сейчас? Каким мы его видели на улице? Свитер и брюки самые обыкновенные. Они мало идут ему и не слишком подходят для этой погоды; он будет выделяться в толпе. И еще одно. Текстиль — моя профессия. Так вот, нет в Манчестере текстильной фирмы, с которой я не был бы знаком. Нет там фирм, чье название имеет хотя бы отдаленное сходство с Твилингеймом или Барлингеймом.

— Ты уверен?

— Да.

— Мое мнение, что мы должны изменить планы на это утро.

— Мой Бог! Почему?

— Думаю, мы должны с самого утра пойти в наше посольство и кой-кого разбудить.

— Что?

— Дик, а что если предположить, что это переодетый убийца?

* * *

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

Дневник был продолжен:

«Последнее донесение обеспокоило; инсофар, примененный мною, не раскодировал систему, применяемую Лэнгли. Я даже не знаю, были ли извлечены данные или нет. Субъект вступил в контакт. Наблюдатель говорит о его действиях, сопряженных с неизбежным риском — да, неизбежным, но не слишком ли это опасно?

Что он делает и как он это делает? Каковы его методы и с кем он вступил в контакт? Я должен иметь об этом точные данные! Если ему удастся выжить, мне понадобится каждая деталь, так как из деталей складывается обоснование всякой чрезвычайной акции, на выполнение которой толкает субъекта национальное самосознание и совесть.

Но выживет ли он или будет похоронен как еще одна статистическая единица и вместе с ним будет похоронена цепь несостоявшихся событий? Мои методы не могут дать окончательный и строго определенный ответ; они могут только дать оценку его потенциальных возможностей, которые превратятся в ничто, если он погибнет».