Фигура в накидке трусцой бежала по середине широкой улицы Вади эль-Кабир. Человек этот вынырнул из тьмы где-то за массивом Матхейб Гейт, в нескольких сотнях ярдов от порта, к западу от старинной португальской крепости Мирани. Одеяние человека было пропитано нефтью, измарано, а головной убор, чудом удерживающийся на затылке, не прикрывал мокрые волосы. Люди, которых в этот поздний час на улице было немного, понимали, что человек этот только что выбрался из моря, спрыгнув с корабля, чтобы незаконно пробраться в мирный султанат; значит, он беженец или террорист.

Тишина взорвалась воем битональной сирены. Звук становился все громче, по мере того, как патрульная машина, повернув с Вади эль-Увар на Вади эль-Кабир, помчалась за бегущим человеком. Погоня приближалась; полицейских проинформировали о возможности провокаций, и они готовы были ко всему. В эти дни они находились в состоянии постоянной готовности — нетерпеливые и разъяренные. Слепящий свет прорезал темноту улицы; луч света полицейского прожектора выхватывал из мрака все детали. Вот в луч попал убегающий нелегал; он круто повернул к ряду магазинов. Их витрины теперь защищали металлические ставни — каких-нибудь три недели назад об этом и речи быть не могло. Человек снова повернулся и, несколько неуверенно, пересек Вади эль-Кабир. Вдруг он остановился — путь ему преградили запоздалые прогуливающиеся. Они стояли плечом к плечу, в настороженных глазах затаился не только страх, но и что-то иное, что сплачивало их. Эти люди хотели, чтобы все в городе, наконец, вернулось на свои места. Коротышка в европейском деловом костюме, но в арабском головном уборе осторожно ступил вперед. Двое его спутников — более крупные, но и более осторожные мужчины — последовали за ним. Мгновенно на Вади эль-Кабир собралась толпа; люди пытались выстроиться в линию — мужчины в длинных одеждах и женщины с закрытыми лицами. Мужество возникло из раздражения и ярости. Они хотели и могли остановить террориста.

— Уходите! Рассыпайтесь во все стороны. У него может быть граната.

Полицейский офицер выпрыгнул из машины и рванулся вперед. Его автомат следовал за целью.

— Разбегайтесь! — прокричал второй полицейский, со спринтерской скоростью бегущий по левой стороне улицы. — Не попадите под наш огонь!

Испуганные люди разбегались во все стороны, стараясь то ли удрать подальше, то ли спрятаться за строениями. Беглец только попытался сунуть руку под испачканную одежду, как тут же прозвучало стаккатто автоматной очереди. Он вскрикнул, призвав Аллаха, ухватился за плечо и рухнул на мостовую. Незнакомец казался мертвым, но в тусклом свете трудно было определить, насколько серьезна рана. Вот он вскрикнул снова, застонал, призывая все беды на головы нападавших. Полицейские сели в приблизившуюся машину и подъехали к раненому.

Патрульная машина резко остановилась, двое полицейских выскочили из нее, прижали нелегала к земле и поспешно связали. Третий полицейский — офицер — вышел наружу и приказал:

— Обыщите. У него должно быть оружие.

Но его подчиненные уже заблаговременно выполнили приказ.

— Это именно он, — произнес старший офицер, склонившись над пленником. Голос его звучал громче обычного. — Наложите ему повязку. Если есть какие-нибудь документы, давайте их сюда.

Наблюдающие все это люди, влекомые любопытством, медленно собирались к месту происшествия. Они покидали темноту, чтобы увидеть окончание спектакля в тусклом свете уличных фонарей.

— Вы правы, сэр, — рявкнул полицейский, находящийся слева от пленника. — Вот документы.

— Бахруди! — воскликнул офицер с триумфом, просматривая бумаги, вынутые из пакета. — Этот человек исчез в Восточном Берлине и теперь, слава Аллаху, оказался в наших руках.

— Эй, вы! — воскликнул полицейский, стоящий на коленях справа от беглеца, обращаясь к толпе. — Расходитесь. Прочь отсюда! У этого негодяя могут быть защитники. Это известный Бахруди, террорист из Восточной Европы. Мы немедленно даем радиограмму в гарнизон султана. Уходите побыстрее, а то как бы ненароком вас тут не пристрелили.

Свидетели тут же исчезли, обратившись в бегство в южном направлении по Вади эль-Кабиру. Их возродившееся было мужество не выдержало первого испытания — перспектива предстоящего сражения вызвала у них панику. Толпа была теперь твердо уверена, что пресловутый международный террорист Амаль Бахруди пойман.

— В нашем городе слухи распространяются с молниеносной быстротой, — прокомментировал сержант полиции на отличном английском, помогая «пленнику» встать. — Мы тоже внесем свою лепту, если возникнет необходимость.

— У меня к вам вопрос. Даже два. Простите, три! — Эван сбросил головной убор и взглянул на офицера. — Что это за слова «именно он»? Лидер исламистов из Западной Европы, что ли?

— Точно так, сэр. Это чистейшая правда.

— Думаю, мне надо идти.

— На машине, пожалуйста. Время дорого. Мы должны уже уезжать.

— Жду ответа на мой вопрос!

Двое полицейских подхватили конгрессмена под руки и подвели к задней дверце.

— Я согласен играть в эти веселые игры, если буду полностью проинформирован обо всем, — продолжал Эван, забираясь в зеленый полицейский седан. — Мне почему-то забыли сообщить, что почтенный гражданин, имя которого я принял, тот самый убийца, который швыряет бомбы направо и налево по всей Европе.

— Я могу только повториться, сказав то, что уже было сказано, — пробормотал сержант, усаживаясь рядом с Кендриком. — Вам все объяснят в лаборатории штаб-квартиры.

— Я знаю о лаборатории, но ничего не знаю о Бахруди.

— Он существует, сэр.

— Об этом я догадываюсь. Но все остальное…

— Поторопись, водитель, — приказал полицейский офицер. — А вы двое остаетесь.

Седан развернулся и покатил к Вади эль-Увар.

— Ну, хорошо, он реален, понимаю это, — настаивал Кендрик. — Но почему никто не поставил меня в известность, что человек этот — известнейший террорист?

— Все выясните в лаборатории, сэр. — Сержант полиции закурил коричневую арабскую сигарету и с облегчением выпустил дым через ноздри. Его часть работы была выполнена.

— Дело в том, что компьютер эль-База не показал всю информацию, — сказал оманский доктор, исследуя обнаженное плечо Эвана. Они были вдвоем в комнате для обследования, находящейся при лаборатории. Кендрик сидел на высокой кушетке, ноги покоились на подставке, пояс с деньгами находился рядом. — Как личный врач султана, каковым я являюсь еще со времен его золотого детства, буду вашей единственной связующей нитью с ним, если по какой-то причине не сможете выйти на связь с ним непосредственно. Это понятно?

— Как связаться с вами?

— Позвоните в больницу или по моему личному телефону. Я дам вам его, как только мы закончим все манипуляции. Брюки и прочее можете натянуть. Но прежде наложим на вас краску полностью. Она не должна покрывать вас пятнами или полосами, иначе вас молниеносно раскусят. И с поясом, хранящим наличность, придется распроститься.

— Вы сохраните его для меня?

— Ну, разумеется.

— Если вы не против, вернемся к Бахруди, — произнес Эван настойчиво, продолжая втирать в кожу пигментирующий гель. Оманский доктор помогал ему в этом, обрабатывая грудь и спину. — Почему же эль-Баз не сказал мне об этом интересном факте?

— Инструктаж Ахмета. Он опасался, что вы будете протестовать, и поэтому все хотел объяснить вам сам.

— Я разговаривал с ним менее часа назад. Он не сказал о Бахруди ничего особенного.

— И вы ужасно торопились, и у него по горло дел, связанных с организацией вашего мнимого ареста. Поэтому-то он оставил все объяснения на мою долю. Поднимите руку повыше, пожалуйста.

— И каково же объяснение? — потребовал Эван уже не таким сердитым голосом.

— Проще пареной репы. Если бы вас захватили террористы, у вас была бы на какое-то время удобная позиция для отступления. А мы бы имели определенный запас времени, чтобы помочь вам, если бы вообще были в состоянии сделать это.

— Какая такая удобная для отступления позиция?

— Они бы считали вас одним из своих до тех пор, пока…

— До тех пор, пока не выяснилось бы, что истинный Бахруди почил в бозе.

— Его труп в КГБ, — сообщил доктор. — Комитет проявляет явную нерешительность, опасаясь недоразумений.

— Эль-Баз что-то говорил об этом.

— Если и существует в Маскате человек, знающий что-нибудь определенное, так это эль-Баз.

— Если Бахруди — персона, желательная в Омане, а меня примут как Бахруди, то это может оказаться неплохой возможностью для… Если только Советы не вмешаются и не вынесут все, как на лопате.

— О, прежде чем Советы возьмутся за лопату, они предпримут детальное ее обследование со всех сторон, согласуют предмет исследования на всех уровнях. Им не хватает уверенности. Они опасаются подвоха, затруднительных ситуаций и потому только наблюдают за развитием событий. Теперь займемся вашей второй рукой. Держите ее прямо, пожалуйста.

— Еще один вопрос, — твердо произнес Эван. — Если, предположим, Бахруди проходил через ваши иммиграционные службы, почему же ваша служба безопасности не схватила его?

— Скажите, шейх, много ли у вас граждан, которых зовут Джон Смит?

— Ну…

— Бахруди довольно распространенная арабская фамилия. Чаще она встречается в Каире. Амаль — то же, что и Джо или Билл и, конечно, Джон.

— Итак, эль-Баз ввел его в иммиграционный компьютер. Все поднимают флаги…

— И тут же опускают. Официальные органы ограничиваются осмотром и наблюдением. Крутые меры предпринимаются редко.

— Будем считать, что по моей шее веревка не плачет, — прокомментировал Эван.

— Да. Террористы не делают объявления о своем прибытии в чужую страну, чтобы не причинять лишних хлопот местным органам правопорядка. У него фальшивые документы… Но может же быть, что у Джона Бута, фармаколога из Филадельфии, такое же имя и такая же фамилия, как и у наемного убийцы, сидящего в тюрьме Театр Форда.

— А вы неплохо ориентируетесь в американских делах.

— Медицинская школа Джона Гопкинса, мистер Бахруди. По милости отца нынешнего султана, который пришел к выводу, что дети бедуинов достойны большего, чем полунищее существование кочевника.

— Как это все случилось?

— Это уже совсем другая история. Можете опустить руку.

Эван взглянул на доктора.

— Полагаю, что вы очень преданы султану.

Оманский врач ответил ему пристальным взглядом.

— Ради него я готов на все, шейх, — тихо произнес он. — Необязательно мой метод будет отличаться жестокостью. Яд, или ошибочный диагноз во время кризиса, или неловкое движение скальпелем — таким образом я смогу отдать ему свой долг.

— Уверен, что вам это под силу. Надеюсь, вы на моей стороне.

— Постольку, поскольку. А вот доказательство моей осведомленности: я знаю некий телефон 555-0005.

— Принимается. Как вас зовут?

— Файзал. Доктор Амаль Файзал.

— Понимаю. Фамилия и имя столь же редкие, как и Джон Смит.

Кендрик соскочил со стола и, не одеваясь, направился к маленькой раковине в противоположном конце комнаты. Он смыл пятна с пальцев и осмотрел себя в зеркало. Тело потемнело, и он вполне мог сойти за араба. Эван придирчиво осмотрел изображение темнокожего человека в зеркале. Рядом с ним теснилось изображение врача.

— Я хочу знать, — заявил Кендрик отражению, — есть ли в тюрьме какие-либо ритуалы или обряды посвящения? Вы должны быть в курсе дела, ведь в любой порядочной тюрьме все прослушивается.

— Есть подслушивающая аппаратура. Есть! И заключенные догадываются об этом. Они собираются у двери, где спрятан главный микрофон, и поднимают страшный шум. Потолок слишком высок, и монтировать там аппаратуру бессмысленно, поэтому еще один микрофон замаскирован в бачке туалета. Именно туалеты в наших тюрьмах явились одним из признаков прогресса. Они построены несколько лет назад по приказу нового султана и заменили прежние норы в полу. Маскировка подслушивающих устройств не дала никакого эффекта. Заключенные приблизительно догадывались, где они находятся. Даже то немногое, что удается подслушать, малопригодно. Заключенные, подобно их собратьям на воле, постоянно соперничают: выясняют, кто из них самый рьяный, самый крутой. Из-за того, что постоянно поступают новички, многие не знают друг друга. Как следствие, крутые меры выяснения, кто есть кто, зачастую очень грубые. Они — фанатики, но не дураки, шейх. Бдительность — их кредо, а боязнь проникновения в их ряды врагов — постоянный пунктик.

— Это будет и мое кредо! — Кендрик вернулся к кушетке и стал перебирать одежду заключенного, приготовленную для него. — Я такой же фанатик, как и те, кто находится внутри, — продолжал он. — Я ничем не отличаюсь от них, — он повернулся к Амалю. — Мне необходимы имена лидеров, находящихся в посольстве. Я не делал никаких записей, но запомнил два имени, так как они повторялись несколько раз. Одного зовут Абу Нассир, второго — Аббас Захер. Что вы можете добавить?

— Абу Нассир исчез из поля зрения около недели назад; все решили, что он просто уехал. Захер вовсе не считается лидером — одна видимость. Недавно на горизонте появилась наша нежная красавица — женщина по имени Зайа Ятим. Она свободно владеет английским.

— Как она выглядит?

— Кто ее знает? Лицо всегда закрыто.

— Что еще?

— За ней постоянно следует молодой человек. Кажется, он просто ее компаньон. Этот субъект таскает с собой русское оружие, уж не знаю, какая это модель или марка.

— Его имя?

— Его зовут Азра.

— Он голубой?

— Да. Говоря о цветах, хочу упомянуть о личности с оригинальным окрасом — у него пряди седины в волосах. Для нашей нации это довольно необычно. Зовут его Ахбияд.

— Его признали как одного из хиджакеров из ТВА в Бейруте. Опознали Ахбияда только по фотографии.

— Нассир… Женщина Ятим… Голубой и седой… Этого должно хватить.

— Хватить для чего? — поинтересовался доктор.

— Для того, что я надумал предпринять.

— Подумайте хорошенько, стоит ли туда влезать, — посоветовал доктор негромко, наблюдая, как Эван натягивает на себя тюремные брюки с резинкой. — Ахмета задели за живое все эти события. Но эта борьба прежде всего ваша и вы можете оказаться в проигрыше. Он хочет, чтобы вы знали это.

— Я не окончательно свихнулся. — Кендрик надел серую тюремную рубаху и натянул тяжелые кожаные сандалии, общепринятые в арабских тюрьмах. — Если возникнет угроза, я попрошу о помощи.

— Если они что-то заподозрят, то бросятся на вас, как стадо обезумевших животных. Вы и пикнуть не успеете. Помощь к вам не успеет прийти.

— Хорошо, давайте договоримся об условном сигнале. — Эван застегнул голубую куртку и начал разглядывать полицейскую лабораторию. — Если люди, осуществляющие контроль, услышат, что я говорю о том, что из посольства контрабандой вывезли фотографии, входите и забирайте меня. Понятно?

— Чего тут не понять? Фотографии, которые контрабандой вывезли из посольства.

— Правильно. Я постараюсь держаться до последнего и произнесу фразу только в том случае, если они уж очень на меня насядут. Теперь прикажите ввести меня внутрь. Скажите, чтобы охрана высмеивала Амаля Бахруди — лидера исламских террористов в Восточной Европе, а попавшегося здесь, в Омане. Или четко рассчитанные планы вашего султана в отношении моей особы сегодня могут провалиться, или же мы сделаем значительный шаг вперед. И эта идея с паспортом… В этом прогнившем мирке…

— Паспорт предназначался вовсе не для этого.

— Такое впечатление, что всю операцию султан задумал уже очень давно, еще до того, как я начал действовать. Почему бы и нет?

— Это нелепо, — запротестовал доктор, протянув руки вперед ладонями к Эвану. — Послушайте меня. Мы все можем теоретизировать и постулировать столько, сколько влезет. Но стопроцентную гарантию того, что произойдет то, а не иное событие, дать мы не можем. Эта гремучая человеческая смесь находится под наблюдением охранников, но в душу каждого из них заглянуть нельзя. Предположим, среди них есть люди, симпатизирующие террористам. Взгляните на улицы. Безумные животные, предвкушающие очередные казни, животные, заключающие пари. Америка не любит арабов ни в гражданской одежде, ни в форме. Общеизвестно о наличии в Америке антиарабских настроений.

— Ахмет говорил почти то же самое своему собственному гарнизону здесь, в Маскате. Говорил он им об этом, глядя прямо в глаза.

— Глаза хранят секреты души, шейх, и султан был прав. Мы живем в постоянном страхе, в слабости и измене. Многие солдаты очень молоды, впечатлительны, способны делать скоропалительные выводы, смертельно обижаться на мелкие мнимые или реальные оскорбления. Предположим, только предположим, что КГБ решило прислать весточку, чтобы еще больше дестабилизировать ситуацию: «Амаль Бахруди умер. Человек, утверждающий, что он Бахруди, — самозванец». И тогда вы не успеете даже начать произносить условную фразу. И умрете вы не самой легкой смертью.

— Ахмет, должно быть, подумал и об этом.

— Вы к нему несправедливы! — воскликнул Файзал. — Вы приписываете ему те мысли и действия, о которых он и не помышлял. Лже-Бахруди использовался только как средство тактической диверсии в случае крайней нужды, не более того. Сам факт, что рядовые жители могут выступить как очевидцы поимки террориста и даже знают его по имени, — это уже перерастает в стратегию. Конфуз, замешательство, нерешительность. Но это лишь отсрочит ваш конец. С другой стороны, отсрочка может помочь вам выпутаться. Вот каковы намерения Ахмета. А ваш план проникновения сомнителен.

Сложив руки, Эван наклонился над столом, изучая оманца.

— Тогда я не совсем понимаю, доктор. Даже без помощи сверхъестественной силы я вижу дефект в ваших рассуждениях.

— Какой же?

— Легенда о террористе, в которую я должен был войти в качестве действующего лица, нужна была, чтобы обеспечить мне возможность отступить. Не так ли?

— Обеспечить вашу временную защиту, как вы сами это назвали, — поправил его Файзал.

— А если бы я не оказался в нужном месте в назначенное время?

— Ничего бы это не изменило, — отвечал доктор. — Все равно план бы работал. Скажем, вас поймали рано утром. И тогда весть о поимке Бахруди распространилась бы быстрее, чем слух о дешевом контрабандном грузе. Другой человек, кстати, мог бы выдавать себя за вас. Таков был план.

— В Вашингтоне сказали бы о единстве целей и средств. И никаких конфликтов. У нас любят повторять такие фразы.

— Я — врач, а не законник, шейх.

— Это заметно, — улыбнулся Эван. — Я размышляю о нашем юном друге во дворце. Он хотел «обсуждать» Амаля Бахруди. Хотел бы я знать, куда бы завела нас подобная дискуссия.

— Он тоже не законник.

— Занимая такой пост, он должен быть понемногу кем угодно, — довольно резко заявил Кендрик. — Он предается размышлениям — сейчас это весьма кстати. Мы теряем время, доктор. Помогите мне создать художественный беспорядок на физиономии. Глаза и рот не трогайте, щеки и подбородок — пожалуйста. Только не стирайте кровь!

— Не понял.

— О Господи? Неужели вы хотите, чтобы я сам себе насадил синяков?

Тяжелая металлическая дверь отворилась; двое солдат, распахнувших ее, тут же отступили, как будто ожидая нападения. Третий охранник втолкнул в большой бетонный холл окровавленного израненного заключенного. Низковольтная зарешеченная лампочка под самым потолком давала тусклый свет. Обитатели камеры собрались у входа, двое ухватили лежащего за плечи.

Новичок неуклюже попытался встать на колени. Несколько заключенных, столпившись у двери, оживленно болтали, почти кричали, чтобы то, о чем говорится внутри, не смогли услышать снаружи.

— Кеймбалак! — прорычал новичок и сделал правой рукой отмашку, освобождаясь от захвата. Затем кулак его врезался в лицо молодчика, который в улыбке скалил гнилые зубы. — Во имя Аллаха, я раздроблю голову каждому, кто осмелится коснуться меня! — продолжил Кендрик на арабском и встал во весь свой рост, оказавшись на несколько дюймов выше самого высокого из террористов.

— Ты один, а нас много, — прошипел юнец, прижимая к носу ладонь, чтобы остановить кровотечение.

— Пусть вас будет сколько угодно, но вы же любители, козлы вы вонючие. Глупцы! Прочь от меня! Я должен подумать!

Эван произнес эти слова и, освободив левую руку, с силой ударил локтем назад, угодив в горло заключенному, пытавшемуся удержать его. Тут же, развернувшись, он нанес удар костяшками пальцев по глазам не ожидавшего нападения заключенного.

Он не мог забыть, как когда-то вынужден был ударить другого человека, физически подавить другое человеческое существо. Память плоти не угасала. Он ходил тогда в школу. Мальчик по имени Питер забрал у его лучшего друга коробку с завтраком — жестяную красивую коробку с изображением героев Уолта Диснея на ней. Его друг был мал и слаб, а Питер силен. Эван защищал друга и побил хулигана. Наказание оказалось слишком суровым, и директор вызвал отца. Взрослые убеждали его, что нельзя разрешать конфликты с помощью силы. Молодой человек с такими физическими данными не должен ввязываться в драку. Это нехорошо!

— Но сэр! Папа!

Его голос не был услышан. Некоторое время спустя отец как-то сказал, что если подобное повторится, действуй, как действовал.

И вот снова возникла необходимость противостоять грубому физическому насилию. Кто-то ухватил его за шею сзади. Прием, спасающий жизнь. Почему это вспомнилось? Нажать на локтевой нерв! Лето… Курсы Красного Креста… Озеро… Сертификат по самообороне… Он вырвал руку, скользнул ею вдоль предплечья врага, нажал изо всей силы. Террорист взвыл, и захват ослаб. Эван перехватил руку и провел бросок. Террорист упал на спину на бетонный пол.

— Кому еще выделить порцию? — яростно прошипел новый заключенный. — Дурачье! Если бы вы не были такими идиотами, я бы и пальцем вас не тронул. Презираю таких! Теперь оставьте меня одного. Сказано же: дайте мне поразмыслить.

— Кто ты такой, чтобы отдавать нам приказы? — прошипело из другого конца помещения. Заячья губа искажала дикцию человека с безумно сверкающими глазами. Все это напоминало фантасмагорические картины из произведений Кафки. Откуда-то доносились крики заключенных, наказываемых за открытое неповиновение. Те, что говорили, то и дело поглядывали в сторону двери, где постоянно тараторили люди, чтобы сказанное в камере не вырвалось наружу и не достигло вражеских ушей.

— Я — это я. А большего вам, козлам, и знать не надо.

— Охрана назвала нам твое имя, — заикаясь, сказал тип с неопрятной бородкой и грязными длинными волосами. Он легонько шлепнул по своим губам, как бы пытаясь ударить произносимые слова. — Амаль Бахруди! — вдруг взвизгнул он и, кривляясь, повторил сказанное охранниками: — «Доверенное лицо из Восточного Берлина, а мы поймали его». Так что после этого? Кто ты для нас? Что это за зверь, Амаль Бахруди?

Кендрик взглянул на дверь, возле которой оживленно беседовали заключенные, и шагнул к собеседнику.

— Те, что послали меня, выше всех здесь находящихся; выше даже тех, кто сейчас в посольстве. Намного выше! Теперь я говорю вам в последний раз: дайте мне подумать! Я должен получить информацию из…

— Вы пытались, пытаетесь и будете пытаться бросать нас под огонь вооруженных солдат, — процедил какой-то заключенный сквозь зубы.

Это был странный человек, его мятые арестантские брюки покрывали многочисленные пятна.

— Ты этого боишься? — тихо поинтересовался Эван, пристально глядя на террориста, и в голосе его звучало отвращение. Было самое время все поставить на свои места. — Скажи мне, милый мальчик, боишься ли ты смерти?

— Только потому, что я не смогу больше служить общему делу! — выпалил парень, защищаясь и поглядывая по сторонам в ожидании поддержки. Некоторые из толпы поддержали его, некоторые просто кивнули, были и такие, что поддакивали Кендрику. Было забавно наблюдать, насколько расходятся во взглядах присутствующие.

— Тише, придурок, — холодно осадил парня Эван. — Думаю, что и твоя жизнь послужит общему делу.

Он повернулся и направился сквозь нерешительно расступающуюся толпу к каменной стене огромного помещения, где находилось прямоугольное окно. Прутья решетки были вделаны в бетон.

— Не так быстро, чудак! — Грубый голос едва доносился из другого конца камеры, заглушаемый гулом толпы. Коренастый бородатый мужчина выступил вперед. Ему поспешно давали дорогу как человеку, который имеет явное превосходство над другими. «Есть ли здесь кто-нибудь, кто занимает более высокое положение?» — задал сам себе вопрос Кендрик. Не исключено, что кто-то внимательно наблюдает за происходящим со стороны. Тот, кто действительно может отдавать приказы.

— Не понял, — спокойно произнес Эван.

— Поймешь. Мне не нравится, как ты смотришь. И физиономия твоя мне не нравится. Мне этого более чем достаточно.

— Достаточно для чего? — презрительно фыркнул Кендрик, держась за перекладину зарешеченного окна.

— Подчиняйся! — сказал незнакомец и железными пальцами одной руки схватил Кендрика за больное плечо, а второй рукой — за горло.

— А я приказываю тебе не притрагиваться ко мне! — заорал Эван, сжимая изо всех сил решетку, чтобы не выдать, как ему больно. Кажется, он сумел кое-что выяснить для себя. Что и требовалось доказать…

Пальцы, сжимающие горло, после команды самопроизвольно разжались. Но через секунду хватка возобновилась. Все объяснялось просто: человек этот не отдавал приказы, а выполнял их с бездумной поспешностью. Этот субъект находился не слишком высоко на иерархической лестнице. Существовал ли здесь кто-то поважнее? Об этом могло сказать только будущее.

Кендрик стал поустойчивее, затем резко развернулся, и нападающий потерял равновесие.

— Ну, хорошо же! — сказал он тоном обвинителя. — Я сообщу о вашем поведении. Я знаю, почему ты озверел, и могу поставить под сомнение твое право отдавать приказы. Может быть, за это ты меня и невзлюбил?

— Я и не отдаю приказы! — выкрикнул мускулистый террорист, защищаясь, как недавно защищался юноша, заявивший об отсутствии страха перед смертью. Тут же террорист приумолк, сообразив, что его крики, несмотря на шумовой заслон, могут прорваться наружу. Он снова принял самонадеянный вид.

— Молоть языком можно что угодно, — прошипел он, косясь на дверь. — Слова твои для нас — простое сотрясение воздуха. Мы не знаем, кто ты и откуда явился. Ты не похож ни на одного из нас. Ты отличаешься от всех.

— Эта песня не нова, начнем сначала. Я уже говорил…

— Смотрите, у него светлые глаза! — закричал старик с неопрятной бородой. — Он шпион! Он заслан шпионить за нами!

Толпа сгрудилась вокруг опасного незнакомца, бросая на него злобные взгляды.

Кендрик медленно повернул голову к новому обвинителю.

— Я имею на это право, потому что дед мой был из Европы. Если бы мне захотелось изменить цвет глаз, то проблем нет: несколько капель специального раствора — и глаза темнеют на неделю. Ну конечно, откуда вам знать о таких новшествах.

— На все у тебя есть ответ, — заворчал кандидат в лидеры. — У лжеца много слов, но все они стоят мало.

— А вот жизнь стоит много, — прервал его Эван. — Ее я бы не хотел терять.

— Боишься умереть? — тут же отозвался юнец с безумными глазами.

— Ты недавно хорошо ответил за меня. Не смерти я боюсь, а того, что не смогу выполнить то, ради чего приехал сюда.

— Снова слова, — с угрозой заметил кандидат в диктаторы, недовольный тем, что многие прислушиваются к речам араба-европейца. — Что это за фокусы, которые ты должен проделать в Маскате? Если мы так глупы, расскажи нам попроще, просвети нас.

— Все я расскажу тому, к кому послан. И больше никому.

— Ты должен сказать мне! — выпалил местный лидер, с угрожающим видом делая шаг к неподвижно стоящему американцу. — Пойми одно: ты можешь знать нас, а мы не знаем тебя. Это мне не нравится.

— А мне не нравится твоя глупость, — сказал Кендрик, указав сначала на ухо, а затем на толпу, оживленно беседующую у двери; голос его понизился до шепота. — Согласись, что ты глуп.

— Интересное предложение. — Его собеседник сверлил взглядом странную фигуру на фоне окна.

Эван проследил за быстрым взглядом араба и с высоты своего роста увидел ряд открытых туалетов, вокруг которых толпились заключенные. Некоторые из них со странно блестящими глазами прохаживались между толпой и дверью.

— О господин, — продолжил коренастый террорист. — У нас есть способ преодолеть собственную глупость. Ты должен доказать этим простым ребятам истинность своих слов.

— Не считаю необходимым что-либо доказывать сейчас.

— А мы рассчитаемся с тобой именно сейчас! — Мускулистый фанатик выбросил левую руку. Это был сигнал. На него ответили многочисленные голоса, выкрикивающие молитву о том, что они предают себя в руки Аллаха. А потом настало время действия.

Толпа навалилась на него вся разом. Посыпались разящие удары кулаками в живот и лицо. Он не мог даже закричать — рот зажала чья-то здоровенная лапа. Внезапно хватка ослабла.

— Говори! — закричал местный предводитель в самое ухо Кендрика. — Кто ты? Из какого проклятого места явился?

— Я — это я! — прохрипел Кендрик, гримасничая от боли. Оставалось надеяться на одно: перед тем, как его прикончить окончательно, они хоть на несколько секунд умолкнут. И тогда можно будет подать условный сигнал охране. О Господи! Они же забьют его насмерть! Чей-то кулак нанес ему резкий удар в пах. Когда же закончится эта мука? Когда настанет конец?

Туманная фигура нависла над ним, и он получил сокрушительный удар по левой почке. Но ни единого звука не вырвалось из его горла. Он каким-то чудом удержался от крика.

— Прекратите! — донесся голос из качающегося перед ним тумана. — Разорвите на нем рубаху. Осмотрите шею! Есть ли на ней какая-нибудь особая примета?

Эван почувствовал, как оголилась его грудь; дыхание прервалось в ожидании неизбежного. Ведь у него на шее не было никаких отметин.

— Это Амаль Бахруди, — произнес тот же голос. — По всей Европе известно, что у Бахруди знак на шее. Всем разослана его фотография с этой отметиной. А на самом-то деле у него ничего там нет. Это самое гениальное из прикрытий.

— Ты сбил меня с толку, — проворчал коренастый. — Какое прикрытие? Какой шрам?

— Шрам, которого никогда не было! Все они введены в заблуждение. Истинный Бахруди — голубоглазый человек, который только что стойко перенес испытание болью; именно он — доверенное лицо, он может, не обращая на себя особого внимания, находиться в европейских столицах — ведь дед его был европейцем. Взгляните на его шею, там нет рубца.

Ужасная боль туманила зрение, глушила сознание, но Эван понял, что пришла пора действовать. Он с усилием улыбнулся разбитыми губами, его взгляд сосредоточился на фигуре, склонившейся над ним.

— Разумный человек, — с усилием выдавил он. — Пожалуйста, помогите мне подняться, и пусть эти козлы отойдут от меня; видеть их не могу!

— Хорошо, — ответил неизвестный. — Вставай, Амаль Бахруди.

— Нет! — взревел местный лидер, нагибаясь и хватая Кендрика за плечо. — В том, что ты мелешь, нет никакого смысла. Белиберда какая-то. Нет какого-то шрама, который должен быть… Какой в этом смысл, спрашиваю я тебя?!

— Я могу определить, врет он или нет, — отвечал неизвестный, которого Кендрик наконец смог разглядеть. Это был юноша лет двадцати, с худощавым лицом. Темные глаза его смотрели зорко и умно, нос был прямым. На стройном теле рельефно выделялись мышцы.

— Пусть он встанет, — приказал молодой террорист негромким, но властным голосом. — Все, кто болтает у двери, должны одновременно замолчать, затем заговорить снова. Все должно выглядеть совершенно естественно.

Сердитый кандидат в лидеры напоследок пнул конгрессмена, кровь из плеча закапала на цементный пол.

— Спасибо, — задыхаясь и дрожа, поблагодарил Эван юношу. Он медленно встал, морщась от боли во всем теле и ощущая горячую пульсацию в ране, и прохрипел: — Скоро Аллах может принять меня к себе.

— Примет, если не остановить кровотечение.

Юный палестинец помог Кендрику подняться и прислонил его к стене.

— Понимаете ли, у меня нет твердой уверенности в том, что вы и есть Амаль Бахруди. Я полагаюсь на инстинкт. Из описания, которое мне сообщили, можно сделать вывод, что вы можете им быть. Ваша речь — речь образованного араба. Это совпадает. Кроме того, несмотря на угрозу жизни, вы противостояли требованиям выдать информацию. Вместо этого вы оказали открытое сопротивление, зная, что в любой момент вас могли просто придушить. Это не похоже на поведение агента, пытающегося внедриться в наше движение и более всего ценящего свою жизнь здесь, на земле. Чтобы получить доказательства, пришлось применить жесткие меры. Но у вас могут быть и другие причины поступать именно так.

«Боже мой, — думал Кендрик, чувствуя на себе изучающий взгляд юноши. — Что же придумать еще?»

— Что может окончательно убедить вас? Я еще раз повторяю, что не могу выдать секреты, которые раскрывать не должно. — Эван проглотил ком, застрявший в горле. — Даже если вы снова попытаетесь избить или задушить меня.

— Что же, я обдумаю ваше последнее предложение, — проговорил молодой террорист, явно сдерживаясь, и склонился над Эваном. — И все же вам придется рассказать, зачем вы здесь появились. Почему вас… тебя послали в Маскат? Кого тебе приказали найти? Твоя жизнь зависит теперь от твоих ответов, Амаль Бахруди. И только я могу принять решение.

Он прав. Несмотря ни на что, он прав! Сбежать!.. Он должен сбежать от этого юного убийцы.