Бесконечные безжизненные пространства тянулись в свете фар. Лунный свет порой освещал каменистую гряду Джейбель Шем — титаническую груду камня, громоздящуюся на горизонте. Повсюду почва представляла из себя смесь земли и песка — пустынная ровная поверхность, лишенная даже намека на возвышенность. Порой, правда, встречались холмы из песка, нанесенные ветром, — дюны. Они казались переброшенными сюда неким колдовством из Сахары. Дорога, усеянная выбоинами, едва просматривалась. Военный коричневый седан, кренясь и буксуя на песчаных заносах, довольно быстро продвигался вперед. Кендрик, выполняя данные перед поездкой инструкции, сидел неподвижно рядом с вооруженным водителем, одетым в армейскую униформу. За спиной у него пристроился вооруженный офицер. Кроме краткого приветствия, он не произнес ни слова.

— Безлюдная местность, — заметил Эван по-арабски. — Почему эта дорога изобилует столькими поворотами, я уже не говорю о выбоинах?

— Прямые дороги небезопасны, — ответил офицер. — Их чаще обстреливают.

«Королевская безопасность», — мысленно прокомментировал Эван.

После двадцати пяти минут езды на запад «необстреливаемая» дорога осталась позади. В нескольких милях справа мерцал огонь костра. Когда они подъехали поближе, Эван увидел взвод солдат в форме, окруживших огонь и лицом повернувшихся во тьму. Все направления просматривались. В отдалении виднелись смутные очертания двух бронетранспортеров. Машина остановилась. Офицер выпрыгнул и распахнул дверцу со стороны американца.

— Идите вперед, сэр, — обратился он по-английски.

— Уже иду, — отозвался Эван, пытаясь угадать султана в неверных бликах костра. Нет ни одного знакомого лица, только люди в военной форме. Эван пытался вспомнить лицо молодого человека, которого встречал четыре года назад; молодого человека, который на рождественские и весенние каникулы уезжал в Оман; нет, не вспомнил. Одно всплывало в памяти: будущий султан был весьма приятным молодым человеком, который самозабвенно увлекался американским спортом. Нет, ничего более не вспоминалось, только мерцало имя Ахмет, о котором напомнил ему недавно Мустафа. Трое военных шагнуло от огненного кольца к нему.

— Вы позволите, сэр? — обратился к Эвану один из офицеров, остановившись перед ним.

— Что позволить?

— Знаете ли, обстоятельства таковы, что все посетители…

— Валяйте!

Солдаты быстро и споро обыскали Кендрика, заметив при этом белизну кожи в местах, где ее не коснулся гель. Офицер уставился на Эвана.

— У вас есть какие-нибудь бумаги, удостоверяющие личность?

— Никаких бумаг!

— Понятно. Оружие есть?

— Конечно, нет!

— Не обижайтесь, сэр. У вас есть неопределенные намерения, а у нас определенные условия.

Офицер вынул из-за пояса черную коробочку размером с пачку сигарет и нажал на красную кнопку.

— Подождите здесь, сэр.

— Я никуда не уйду, — заверил его Эван, поглядывая на вооруженную до зубов охрану.

— И я надеюсь, что такая мысль не придет вам в голову, — кивнул офицер, возвращаясь к огню.

Кендрик перевел взгляд на офицера, говорившего по-английски, того самого, который сопровождал его от Маската.

— Им приходится нелегко, — заметил Эван будто между прочим.

— На все воля Всемогущего Аллаха, — ответствовал офицер. — Султан — наш свет, наше солнце. Вы — белый, западный человек. Но и вы защищали бы честь своих предков, боролись за то, что принадлежит вам по праву происхождения?

— Думаю, что да.

— Наш султан — хороший человек, шейх; и не по годам мудр. Мы уже убедились в этом.

— Он здесь?

— Он прибыл, сэр.

Низкий рев мощного лимузина покрыл треск горящего костра, гул человеческих голосов. Автомобиль с затемненными стеклами развернулся перед кольцом стражи у костра и резко остановился. Не дожидаясь, пока водитель распахнет дверцу, из машины вышел султан и прошел сквозь цепь охранников. Он был одет в одежду, соответствующую его официальному статусу. Этот стройный мускулистый молодой человек швырнул пышную накидку в открытую дверцу машины, однако головной убор оставил. Под накидкой обнаружился наряд типично западный — коричневые широкие брюки и футболка с мультгероем на груди и надписью: «Патриоты Новой Англии».

— Сколько лет, сколько зим, шейх! — проговорил молодой человек с легким английским акцентом, улыбаясь и протягивая руку для рукопожатия. — Мне нравится ваш костюм, хотя он явно не от Брукс Брадзер.

— Ваша футболка тоже не от Кардена.

Они обменялись рукопожатиями. Рука султана оказалась сильной, жилистой.

— Спасибо, Ахмет, что вы согласились встретиться со мной. Простите. Я, вероятно, должен обращаться к вам «ваше королевское величество»? Мои извинения.

— Вы знаете меня как Ахмета, так называйте и впредь. А вас, шейх, если позволите, буду называть «сэр».

— Пойдет.

— Хорошо. Мы понимаем друг друга.

— Вы изменились, — заметил Эван.

— Было бы удивительно, если бы этого не произошло. Обстоятельства вынуждают быстро взрослеть. Перепрыгнул со ступеньки студента на ступеньку учителя.

— Вас тут уважают.

— Не человека уважают, а должность. Пойдемте, хочу поговорить без свидетелей. — Султан подхватил Кендрика под руку, повел за пределы освещенного круга, но тут же был остановлен офицером, встретившим Эвана.

— Ваше величество! — воскликнул он. — Ваша безопасность нам дороже нашей жизни. Пожалуйста, оставайтесь в пределах круга.

— Освещенный человек — прекрасная мишень.

— Мы окружим вас сплошной стеной. А местность здесь ровная, просматривается хорошо.

— Держите свое оружие наготове, сахби, — произнес султан, называя офицера своим другом. — Мы отойдем только на несколько метров.

— Я подчиняюсь с болью в сердце, ваше величество.

— Договорились. — Султан провел Кендрика через кордон. — Мои люди частенько бывают склонны к мелодраматизму.

— Это не совсем тривиальное желание — получить за султана пулю в грудь.

— Ничего особенного, Эван. Честно говоря, я знаю не всех, и лучше, чтобы наша беседа не долетала до посторонних ушей.

Они вошли в темноту. Кендрик внимательно посмотрел на молодого султана.

— Не понимаю. Вы не доверяете собственной охране?

— Все возможно в этом безумном мире. В глубине преданных глаз солдата может таиться и обида, и измена. Теперь мы отошли достаточно далеко.

Они остановились.

— «Безумный мир», — тусклым голосом повторил Эван, глядя, как мерцает костер и на фигуры солдат падает бледный свет луны. — Давайте поговорим именно об этом.

— Вы, конечно, приехали сюда из-за безумия, о котором говорит весь мир?

— Да, именно из-за этого.

— Какого дьявола? Что вы от меня хотите? — резким шепотом спросил Ахмет. — Что бы я ни предпринял, очередной заложник будет расстрелян, и тело его выбросят из окна. — Молодой султан покачал головой. — Я знаю, что вы работали вместе с моим отцом. Мы с вами встречались пару раз, беседовали. Я не думал, что вы меня запомнили.

— Запомнил. Вы уехали на второй год после окончания Гарварда. Ваш отец ушел в мир иной, и нужен был наследник.

— Спасибо за понимание, Эван. У меня тогда намечалась ужасно интересная работа у Гуттэн.

— Теперь у вас просто ужасная работа здесь.

— Я это знаю, — проговорил напряженным голосом Ахмет, забывая, что необходимо говорить шепотом. — Мне нужна уверенность, что мои решения верны. Есть решения самоубийственные. Можно, например, отозвать армию от границ Йемена и взять посольство приступом. Тогда смерть двухсот тридцати шести заложников неизбежна. Я предвижу заголовки в газетах: «Султан — убийца?» и так далее и тому подобное. Для Кнессета в Израиле — раздолье! Нет выхода, дружище! Я ведь не ковбой, который чуть что — нажимает на спусковой крючок и готовый рисковать и своей жизнью, и чужими. А пресса, готовая при малейшем промахе навесить на меня ярлык антисемита! О Боже мой! И Вашингтон, и Израиль, кажется, забыли, что мы все — семиты; что не все арабы — палестинцы; и что не все палестинцы — террористы. Я не могу дать заносчивым израильтянам повод послать американские Ф-14 убивать арабов, таких же невинных, как и ваши заложники. Вы следите за моей мыслью, Эван-шейх?

— Слежу, — хмыкнул Эван. — Хорошо бы вам поостыть и выслушать меня.

Султан шумно вздохнул и кивнул.

— Я непременно выслушаю вас, но это не значит, что я обязательно соглашусь с вашими доводами.

— Договорились. — Взгляд Эвана стал суровым, словно он пытался проникнуть в тайную суть того, о чем собирался сказать. — Вы слышали о Махди?

— Хартум. 1880-й год.

— Нет. Бахрейн. 1980-й.

— Что?

Эван повторил то, о чем уже поведал Френку Свану в Госдепартаменте. О неизвестном финансисте, который называл себя Махди и вознамерился выбросить людей Запада со Среднего Востока и Юго-Западной Азии, о человеке, стремящемся сосредоточить мощь индустриальной экспансии в руках арабов, прежде всего в своих собственных. Он распространяет идею исламской чистоты и формирует сеть фанатиков-последователей. Создается тайное объединение десятков, а может быть, и сотен компаний и корпораций, связанных между собой и входящих в его организацию. Эван рассказал, как старый израильский архитектор Эммануэль Уэйнграсс догадался о существовании необычной, строго законспирированной организации, действовавшей против группы Кендрика методом угроз и насилия. Несмотря на конспирацию, о существовании организации узнали.

— Оглядываясь на прошлое, — тихо продолжил Кендрик, глядя на мерцающий костер, — я ничуть не горжусь тем, что сделал. А сейчас мне хочется обобщить все происшедшее, подвергнуть его анализу. Когда-то я покинул эти края, бросил все дела, уклонился от борьбы. Менни укорял меня. Я сказал ему в сердцах, что у него чрезмерно развито воображение и что он безответственный, постоянно пьяный болван. Очень хорошо помню, что он ответил на это. «Пусть мое воображение не имеет ничего общего с реальностью. Но ведь Махди — реальность. Убийцы посланы им». Менни был прав тогда, прав он и теперь. Посольство атаковано, невинных людей казнят, а истинный смысл предъявленного ультиматума таков: «Идите прочь, западные парни! Вам здесь делать нечего! Следующий труп может быть вашим». Разве вы не видите этого, Ахмет? Во всем чувствуется рука Махди, которая умело управляет террористическим акциям.

— Я вижу, вы умеете убеждать, — скептически заметил султан.

— Есть люди в Маскате, которые не могут понять, что же происходит. Им трудно докопаться до причин. Они только констатируют факт: сейчас плохо. И от встречи со мной они отказываются, они, давние друзья, которых я знал не один год, работал с ними рука об руку и которые доверяли мне.

— Террор рождает страх и тревогу. А чего вы ждали? Вы — американец, замаскированный под араба. Одно это могло испугать их.

— Они не могли по телефону увидеть, как я одет.

— Но американский ваш акцент остался. Это тоже пугает, знаете ли.

— Парень с Запада?

— Здесь немало людей с Запада. Но США приказали всем своим «сделать большие ноги» и запретили все коммерческие рейсы.

— Ваши друзья задали сами себе одиозный вопрос. «Зачем его сюда занесло? И что ему здесь надо?»

— Может, они просто не хотят быть вовлеченными в безумие?

— Понятное желание. Но разве жертвы и родители детей, которых убивают, хотели быть вовлеченными?

Ахмет стоял неподвижно. Взгляд его черных глаз был суров.

— Полиция борется с преступностью и неплохо осведомлена, но я ничего не слышал об убитых детях.

— Вот как… Были случаи, когда девочку изнасиловали и лицо ей исполосовали лезвием, а парнишке перерезали горло.

— Черт вас возьми, если вы лжете! Я пока что беспомощен в тех вопросах, которые касаются посольства, но все, что происходит вне его стен… О ком вы только что говорили? Назовите имена!

— Мустафа их мне не назвал, поэтому ничего конкретного сообщить не могу.

— Он обо всем расскажет мне.

— Ну хоть тогда вы согласитесь с очевидным? — Голос Кендрика звучал почти умоляюще. — Все, о чем я говорю, реальность, Ахмет. И это в том числе. Создается нелегальная сеть. Махди и его люди с помощью террористов вышвыривают фирмы, которые работают над незавершенными проектами и на объектах, близких к завершению. Они стремятся к тотальному контролю над экономикой. Они хотят, чтобы все деньги стекались к ним.

Молодой султан замотал головой и прервал собеседника:

— Простите, Эван, но я никак не могу принять вашу концепцию. Они не посмеют решиться на это.

— Почему?

— Потому что все платежи осуществляются с помощью компьютера. Где бы ни происходила сделка, информация об этом стекается в одну точку и фиксируется.

— Вижу, что в этой отрасли вы разбираетесь лучше меня.

— Потому что вы не занимались компьютерным анализом, — заметил Ахмет. — Вы можете иметь тысячи и тысячи рассеянных, разбросанных данных; понадобятся месяцы и даже годы, чтобы обнаружить скрытые, неявные связи между ними. Компьютер сделает это за пару часов.

— Для меня многое проясняется, — ухмыльнулся Кендрик. — Но кое-что вы забыли.

— Что?

— Поиски связей могут быть осуществлены только после того, как эти разбросанные и рассеянные данные будут добыты, и только потом можно приступать к компьютерной обработке данных. Кого интересует, что какие-то силы травят людей, словно зайцев на псовой охоте? Чего волноваться? Поезда прибывают вовремя, никто их не взрывает. Ага, вот появилось новое лицо в правительстве — султан. Он пытается установить свои собственные законы. Сместить его! И снова дело всех — сторона. Ведь солнце восходит каждое утро и все имеют работу.

— В вашем изложении все это звучит даже привлекательно.

— Вначале всегда все именно так и выглядит — привлекательно. Во времена Муссолини поезда приходили строго по расписанию, а Третий рейх оживил промышленность.

— Я принимаю вашу точку зрения, за исключением возможности смещения султана. Промышленные монополии не могут существовать в пустоте и потрясать правительства — залог их собственной стабильности и роста.

— Стабильность и рост… Два очка в вашу пользу, султан, — согласился Эван. — Можете в качестве награды взять новую жемчужину в свой гарем.

— Рискните сказать об этом моей жене. Она пресвитерианка из Бедфорда, штат Массачусетс.

— Как вам удается справиться с такой ситуацией?

— Отец мой умер, а жена обладает большим чувством юмора.

— Не совсем вас понимаю.

— Об этом как-нибудь в другой раз. Давайте примем в качестве рабочей гипотезы ту, что вы правы. Какая в таком случае складывается ситуация? Вашингтон заинтересован, чтобы как можно дольше затянуть говорильню. За это время разработают варианты вступления в игру группы «Дельта». Будем откровенны, Америка и её союзники все же надеются на решение проблемы дипломатическим путем, так как любая попытка применить силу — гибельна. В чем заключается ваша идея?

— Использовать ваши хваленые компьютеры. Выявить центр, из которого тянутся ниточки к посольству. Оттуда идут не продукты или лекарства, а оружие и амуниция. Но главное — инструкции. Другими словами, следует выяснить, кто же управляет ими, кто такой этот таинственный Махди. Надо вскрыть этот гнойный нарыв.

Одетый в легкомысленную футболку султан взглянул на гостя горящими глазами.

— Вы, вероятно, осведомлены, что некоторые западные газеты смеют утверждать о моей причастности к событиям. Что якобы меня приводит в бешенство сама мысль о возможности западного влияния на страну. А другие спрашивают, почему я столь нерешителен и не предпринимаю никаких радикальных мер…

— Я знаю об этом, но, подобно Госдепартаменту, полагаю, что это бессмыслица. Кто имеет хоть крупицу здравого ума, тот не поверит в такую дурацкую выдумку.

— Госдепартамент… — задумчиво проговорил Ахмет, глядя на собеседника и не видя его. — Знаете ли, они являлись ко мне в семьдесят девятом году, когда рванул Тегеран. Не знаю, кого они предполагали встретить, но кем бы я ни был в их воображении, образ этот не соответствовал действительности. Может, я должен был предстать перед ними бедуином в длинном бурнусе, который сидит, скрестив ноги, и потягивает кальян. Очевидно, если бы я был одетым именно так, то и отношение оказалось бы другим, более серьезным.

— Мы снова отвлеклись.

— Простите. Видите ли, до них дошло наконец, что ни отец, ни я не имеем отношения к фундаменталистскому движению; они, похоже, недоумевали. Один из них, растрогавшись, говорил, что мое появление — это появление разумного Араба. В моей разумности они, вероятно, убедились, услышав, как я разговариваю по-английски. И еще они интересовались, что бы я посоветовал Вашингтону, если бы был шанс, что советы наши примут к сведению. Черт побери! Я оказался прав!

— В чем?

— Я помню точно. Я сказал… Сказал, что, вероятно, уже поздно, но я на их месте собрал бы самых ловких ребят и бросил не в Тегеран, а в Кум, туда, где находится тайная штаб-квартира Хомейни, на севере. Они послали туда агентов бывшей САВАК. Но эти придурки оказались безынициативными. Тогда я посоветовал тайно снять Хомейни в Куме. Покажите по телевидению, как нелепы и безграмотны муллы, составляющие его двор, — и дело будет сделано.

Эван изучающе рассматривал лицо рассерженного молодого человека.

— Может, Хомейни решил принять венец мученика?

— Поверьте мне, нет. Он не имеет ни малейшего желания отправляться раньше времени на небеса, чтобы приобрести мученический венец. К числу его «заслуг» относили и то, что двенадцатилетние ребятишки из-за него рискуют собственной жизнью.

— Почему вы так уверены в этом? — поинтересовался Кендрик.

— Мне довелось встречать этих полоумных в Париже — это я не к тому, чтобы оправдать Пехлеви, или его САВАК, или его родственников с липкими руками. А Хомейни… Я слышал, что вместо двух или трех сыновей у него двадцать, возможно, тридцать, а может и сорок сыновей. «Я должен распространять свое семя, и я буду его распространять! — восклицал он. — Ибо это Аллах повелел, чтобы семя мое распространялось далеко и широко». Дерьмо! Он просто слюнявый, грязный старикашка, скотобаза! Вы можете себе представить? Огромный мир — и весь заполнен маленькими копиями гадкого Аятоллы! Я высказал мысль, чтобы ваши люди сняли видеокамерой его гвардию, проповедь его священников, по сравнению с которыми самая отъявленная деревенщина — тонкий мыслитель; словом, всю эту дрянь. И волна смеха, которая прокатится по всему миру, смоет его святейшую особу.

— Я заметил, что Хомейни и Махди, если судить по их поступкам, имеют много общего.

— Не знаю. Весьма сомневаюсь, что Махди существует. Но если вы правы и он все же существует, то искать его надо не среди фанатиков, а на противоположном полюсе — среди прагматиков, далеких от религии. Я всё же не очень верю в это, Эван, хоть вы и говорили очень убедительно. Я сделаю все возможное, чтобы помочь вам, всем нам. Но все это еще так неопределенно, так далеко. Я дам вам номер телефона учреждения, которого в действительности не существует. Только два человека знают этот номер. По нему вы сможете связаться со мной. Видите ли, Кендрик, я не должен афишировать свое знакомство с вами.

— Вижу, что непопулярность моя растет. Вашингтон тоже знать меня не желает.

— Ясно почему. Никто не хочет, чтобы именно его руки запятнала кровь американских заложников.

— Мне нужны документы и, возможно, список судов и самолетов, находящихся в районе, который я укажу точно.

— Но никаких записей или бумажек, за исключением документов! Имена и адреса вам сообщат; документы передаст наш человек.

— Благодарю. Между прочим, Госдепартамент говорил мне почти то же самое и на записи наложил запрет.

— По тем же причинам, полагаю.

— И еще одно, Ахмет: мне бы хотелось, чтобы мы вели себя так, будто совершенно незнакомы.

— Действительно?

— Да, по тем же соображениям, по которым я вынужден был не поддерживать отношений со Штатами. Я прохожу по их документации как персона нежелательная, так пусть я буду таким же и для вас.

Молодой султан нахмурился.

— Я принимаю ваше предложение. На кон поставлена ваша жизнь. Вы можете выиграть, но можете и проиграть. Мне доложили, что вы занялись политикой, стали конгрессменом.

— Я бросил политику, Ахмет, и вернулся сюда. Хотелось возвратиться в места, с которыми так много связано, где так хорошо работалось когда-то. Открыто сейчас к вам не попадешь; кому охота делать из себя живую мишень? Или превращать в мишень того, кто находится рядом.

— Я принимаю ваши объяснения и благодарю. Отец не раз говорил, что вы и ваши люди были одними из лучших. Помню, он обронил как-то: «Сколько бы мы ни заплатили этим медлительным верблюдам, цена никогда не будет чрезмерной». Разумеется, он сказал это как комплимент.

— Едва успев что-то сделать, мы принимались за новый проект. Может быть, медлительность наша была не столь уж значительной. Нам хотелось работать на разумных основаниях, а цены не были сногсшибательными. Теперь, Ахмет, ближе к делу. Нам на все осталось лишь четыре дня. Затем казни возобновятся. Я хотел узнать: если мне понадобится помощь, могу ли я рассчитывать на вас? Теперь все стало на свои места. С этого момента нельзя терять ни минуты. Я принял ваши условия, а вы мои. По какому каналу можно связаться с вами?

— Записывать не надо.

— Понял.

Султан назвал номер. Вместо обычных для Маската первых трех цифр «745» тут были «555», затем следовало три нуля и пятерка.

— Запомнили?

— Тут и запоминать нечего, — ответил Кендрик. — Линия идет через дворцовый селектор?

— Нет. Прямо к двум телефонам, которые заперты в стальных ящиках. Один из них находится в моем офисе, другой — в спальне. Они не звонят, когда поступает сигнал, только начинает мигать маленькая красная лампочка. В офисе она вмонтирована в правую заднюю ножку стола, а в спальне — в прикроватный столик. После десятого сигнала телефон готов к ответу.

— Десятого?

— Это дает возможность своевременно избавиться от присутствующих и говорить свободно. Когда я покидаю дворец, а «бипер» предупреждает о звонке, я уединяюсь и слушаю послание, которое передается таким образом, чтобы никто не мог ни перехватить, ни расшифровать его.

— Вы упоминали о том, что тайну знают только два человека. Могу я узнать, кто это, или такое любопытство будет чрезмерным?

— Почему же? — Черные глаза султана были прикованы к лицу американца. — Один из них — мой министр безопасности, а второй — моя жена.

— Спасибо за доверие.

Продолжая всматриваться в лицо Кендрика, султан продолжил:

— С вами случилась ужасная трагедия в этой части мира, Эван. Так много смертей, гибель самых близких друзей — и за всем этим кроется гнусная алчность. Я должен спросить у вас… Может, это безумие в Маскате всколыхнуло самые болезненные воспоминания и все ваши теории о Махди не более чем самообман?

— Это не выдумка и не самообман. Думаю, мне удастся переубедить вас.

— Возможно, если останетесь в живых.

— Скажу вам то же, что говорил в Госдепартаменте. Надеюсь, вы не думаете, что я в одиночку решусь на штурм посольства?

— Вы решитесь только в том случае, если столь же безумны, как и фанатики. Они тогда признают вас за своего.

— Но вы-то считаете это невозможным.

— Без сомнения, — согласился султан Омана, продолжая рассматривать конгрессмена из Колорадо. — Полагаю, вы знаете, что случится, если ваш план провалится и вас раскроют? Долго вам тогда не жить. Но мне хочется вас спросить: если найдутся люди, находящиеся в конфронтации, и люди эти потребуют, чтобы вы открыли им свои намерения, что вы сообщите им?

— Истинную правду в разумных пределах. Столько, сколько можно. Я действую на свой страх и риск как частное лицо, а не как представитель моего правительства, что может быть подтверждено. Версия такова: у меня здесь были большие денежные вложения, поэтому я и вернулся. Хочу помочь, потому что это совпадает с моими корыстными интересами.

— Значит, надеяться вам надо только на себя самого. Вы сделаете все, что в ваших силах, и если безумие убийств не остановится, вам будет не в чем себя винить.

— Вы абсолютно правы.

— Будьте осторожны, Эван. Мало кто доверится вам, но если испуг, вызванный вашими словами, будет чрезмерен, а слухи о вас распространятся не только среди друзей, вы окажетесь на волосок от смерти.

— Меня уже предупреждали.

— Кто?

— Человек в грузовике, который помог мне в самом начале.

Кендрик лежал на постели, глаза его были открыты. Мысли вращались вокруг одного и того же вопроса; он перебирал варианты; вспоминались полузабытые имена, лица… Он мысленно возвращался к порту, к докам Маската. Почему?

Потом внезапно вспомнилось иное. Сколько раз он и Менни Уэйнграсс закупали дополнительные места для оборудования на сухогрузах, идущих из Бахрейна в Эмираты?! Не сосчитать! Тянущийся сотни миль морской путь вдоль южного побережья к Маскату и его близнецу, портовому городу Матраху. Все это было свободной территорией, но после достижения узкого пролива Масира путь становился хуже; путешественники подвергались риску нападения кочевников на лошадях, сбивавшихся в банды с целью грабежа. Часть из них занималась контрабандой.

Теперь по крайней мере шесть западных государств сконцентрировали свое внимание на южном побережье Омана в районе Маската — этот район изучался ими довольно интенсивно. Это были Америка, Франция, Италия, Западная Германия и еще парочка стран. Все они объединяли усилия, чтобы провести анализ и разрешить кризис, связанный с заложниками. В действительности там курсировали только несколько патрульных американских судов, которые находились на внешнем рейде из-за боязни быть обстрелянными в заливе. Те, кто не желал уклоняться от выполнения своих обязанностей, испытывали бессильную ярость при мысли о том, что люди могут быть уничтожены, а они не в силах этому помешать. Террористы желали, чтобы новые экзекуции произошли якобы не по их вине, а были спровоцированы западными государствами. Южное побережье Омана находилось под пристальным наблюдением.

Резкий, словно сирена, звук всколыхнул сухой, жаркий воздух гостиничного номера. Эван поднял трубку.

— Да?

— Уходите из гостиницы, — прозвучал спокойный голос.

— Ахмет? — Эван опустил ноги на пол.

— Да. Не беспокойтесь. Наша беседа «защищена». Даже если кто-нибудь подслушивает, то разговор для него прозвучит бессмысленной тарабарщиной.

— Я назвал вас по имени.

— Если они и разобрали его — не страшно. Людей с подобными именами — тысячи.

— Что случилось?

— Мустафа. Вы рассказали мне о детях, я позвонил ему и приказал немедленно прибыть во дворец. К несчастью, в ярости я брякнул, что заинтересован в выяснении ситуации. После этого он, вероятно, позвонил кому-то и что-то рассказал.

— Почему вы говорите мне об этом?

— По дороге ко мне его убили. Выстрелом из пистолета. Он убит прямо в машине.

— О Господи!

— Если не ошибаюсь, причина была одна: не дать ему возможности встретиться с вами и со мной.

— Боже!

— Покидайте отель немедленно, но не оставляйте ничего, что могло бы пролить свет на тайну вашей личности. Это может быть опасно для вас. На улице вы увидите двух полисменов; они последуют за вами. Это охрана. Один из них сообщит вам имя человека, который снабдит вас необходимыми бумагами.

— Уже иду! — воскликнул Кендрик, вскакивая. — Значит, так: паспорт, кошелек поясной, билеты на самолет и, наконец, наклейки и нашивки, которые могли быть сделаны только в Америке.

— Хорошо, — голос Ахмета был спокойным и твердым, — вы меня убедили. Махди существует. И его люди существуют в реальности. Идите за ними. Разыщите его!