Ориентировочно, полетное время от Энди до базы военно-воздушных сил на Сицилии составляло около семи часов.

В Оман предполагалось прибыть около восьми. Они стремительно мчались над Атлантикой на военном самолете, переделанном «Ф-106 Дельта Дарт», в кабине которого установили два дополнительных сиденья сзади. Сиденья были снабжены откидными столиками. Тонкий луч света падал сверху на столик. Кендрик бегло просматривал листки, которые давал ему человек из «ОГАЙО», — каждый последующий листок вручался только после того, как возвращался на место предыдущий. За два часа двадцать минут он просмотрел первую кипу. Кендрик готов был приняться за вторую, когда черноглазый симпатичный молодой человек слева, представившийся просто как помощник из Госдепартамента, поднял руку.

— Может, немного прервемся, чтобы перекусить?

— Что? Ну, конечно. — Кендрик потянулся. — Было бы неплохо.

— Там может не представиться такой возможности, — заметил гладко выбритый молодой человек.

Эван изучающе посмотрел на него.

— Простите меня, ради Бога; надеюсь, мой вопрос не оскорбит вас. Управление проводит столь ответственную операцию, а вы еще так молоды. Вам чуть больше двадцати.

— Около того, — ответил помощник. — Как раз подходяще для того, что я делаю.

— То есть?

— Давайте обойдемся без комментариев, — парировал спутник конгрессмена. — Лучше займемся едой.

— И выпивкой.

— У нас есть спецзапас для гражданских лиц. — Брюнет помахал рукой, приглашая стюарда в форме капрала, сидящего за переборкой. Стюард подошел. — Белого вина. Боюсь, что кухня Пентагона слишком стандартна из-за курса на снижение расходов. Омары, минога с гарниром из спаржи, вареная картошка. Что закажем?

— Неплохое снижение.

— Омаров, — заказал молодой человек, ухмыльнувшись. — А на десерт — пирог «Аляска».

— Что это?

— Так не расскажешь. Надо попробовать.

Стюард принес заказ и вернулся к себе в отсек. Помощник поднял бокал.

— Ваше здоровье.

— И ваше. У вас есть имя?

— Можете выбрать любое.

— Коротко и ясно. Что, если я буду называть вас Джо?

— Джо — это неплохо. Такое имя меня устраивает, сэр.

— У вас преимущество — вы знаете, кто я, и можете обращаться, называя настоящее имя.

— Только не во время этого полета. Сейчас вы криптоаналитик, а зовут вас Аксельрод. Направляетесь вы в свое посольство в Саудовской Аравии. В общем-то имя ничего не значит. Если кто-либо в полете захочет к вам обратиться, он просто скажет «сэр».

— Вы доктор Аксельрод? — неожиданно вмешался в беседу капрал, и черноглазый молодой человек побледнел.

— Доктор? — переспросил несколько удивившийся Эван и скосил глаза на соседа.

— Конечно, он доктор, — подтвердил помощник.

— Неплохо, — прошептал Кендрик помощнику и сказал, обращаясь к стюарду: — Слушаю вас.

— Пилот хочет поговорить с вами, сэр. Не будете ли вы так любезны проследовать за мной в кабину?

— Всенепременно, — ответствовал Эван, откидывая крышку столика и передавая стакан «Джо». — Вы правы хотя бы в одном: «сэр» он все-таки сказал.

— Мне все это не нравится, — сказал «Джо» уже спокойно, но с некоторым напряжением в голосе. — Все ваши контакты должны осуществляться через меня.

— Вы хотите устроить сцену ревности?

— Забудем об этом, доктор Аксельрод. Помните одно: никаких решений без моего одобрения.

— Вы крутой парень.

— Не более, чем Конгресс, доктор Аксельрод. И я не молодой человек. Пусть моя молодость вас не беспокоит.

— Должен ли я сообщить о ваших пожеланиях пилоту?

— Можете сказать, что я перебью ему руки и кастрирую, если он еще раз осмелится на подобную выходку.

— Я не видел его ни разу за время полета. Знаю только, что он бригадный генерал.

— Для меня он значит не больше нуля.

— Боже ж ты мой! — хохотнул Кендрик. — Конфликт между двумя службами на высоте в несколько километров. Мне это не слишком по душе.

— Сэр, — заволновался стюард.

— Идем, идем, капрал.

В тесной кабине «Ф-106 Дельта Дарт» мерцали зеленые и красные огоньки на приборной доске. Первый и второй пилоты находились впереди, а справа и сзади — штурман с клипсой микрофона на левом ухе. Взгляд его был прикован к экрану компьютера. Эван, нагнувшись, сделал несколько шагов.

— Генерал, — сказал он. — Вы хотели меня видеть?

— Не так чтобы очень, — отвечал пилот, продолжая наблюдать за показаниями приборов. — Просто я должен передать вам сообщение, подписанное каким-то С. Вы знаете такого?

— Думаю, да, — кивнул Кендрик, сообразив, что радиограмму дал Сван из Госдепартамента. — Что в послании?

— Ничего хорошего для моей птички! — рявкнул бригадный генерал. — Мне там не приземлиться! Лучше бы они варили соус для спагетти, а не давали команду на приземление.

— Но ведь это наша база, — возразил Эван.

— Черта с два! — фыркнул пилот, а его помощник при этом неодобрительно покачал головой. — Мы меняем курс и направляемся к Сардинии. На Сицилию мы уже не летим. Я должен запороть моторы, чтобы выполнить приказание.

— Так что же это за послание? — спокойно поинтересовался Кендрик. — Есть же какая-то причина для изменения планов?

— Попробуйте объяснить сами. Для меня это необъяснимо! И меня это, черт возьми, очень беспокоит!

— Дайте, пожалуйста, радиограмму.

— Вот она. — Сердитый пилот поднес к глазам перфорированную ленту: — «Необходимо переключение. Все М. А. под наблюдением».

— Что значит вся эта абракадабра? «М. А. под наблюдением»?

— Это значит именно то, что написано.

— По-английски можно?

— Простите, я совсем забыл, что вы в нашей терминологии… Это значит, что база военно-воздушных сил в Сицилии находится под наблюдением, впрочем, как и каждое летное поле, где мы можем приземлиться. Эти арабские псы, эти психи что-то чуют, вынюхивают все, что может оказаться подозрительным.

— Не все арабы псы и психи.

— Я всех их имел в виду в прямом и в переносном смысле.

— Если вы не против, прочитайте радиограмму до конца.

Пилот сделал неприличный жест правой рукой и сунул перфорированную ленту Эвану.

— Читайте сами, любитель арабов. Но только из кабины не выносить!

Кендрик поднял радиограмму так, чтобы на нее падал свет, и начал читать:

«Необходимо переключение. Все М. А. под наблюдением. Поменять курс на гражданский запасной аэродром южного острова. Направляться к цели через Кипр. Наиболее подходит время Второй Опоры эль-Магреба. Простите. С.»

Эван протянул бумагу генералу.

— Полагаю, что «южный остров» — это Сардиния.

— Вы очень догадливы.

— Мне теперь придется провести добрых десять часов в самолете или самолетах, чтобы миновать Кипр, Саудовскую Аравию и, наконец, оказаться в Маскате.

— Одно хочу сказать вам, любитель арабов, — проворчал пилот. — Я рад, что вы полетите на этих старых развалюхах, а не со мной. Один совет: постарайтесь захватить место возле аварийного выхода; если сможете, купите парашют, тряхните мошной. И противогаз не помешает. Уж я-то знаю эти вонючие самолеты.

— Постараюсь не забыть ваши добрые советы.

— Теперь скажите мне вот что, — продолжил генерал. — Что это за Вторая Опора? Что это за дурацкие арабские штучки?

— Вы ходите в церковь? — неожиданно спросил Эван.

— Бываю, черт возьми… Когда я дома, то всей семьей заваливаемся туда на Рождество — это обязательно. А так захаживаю раз в месяц.

— А псы арабские не «захаживают раз в месяц». Они молятся пять раз в день. Можно ли сказать, что их вера слабее вашей? Вторая Опора эль-Магреба упоминается исламскими священниками во время захода солнца. Не очень удобно, не правда ли? Целый день они занимаются своими арабскими делами, большей частью бьют баклуши. А потом наступает час захода солнца. Никаких вечерних коктейлей, только возносится молитва Всевышнему. Может, это и есть их жизненный стержень. Подобно тем духовным песням, которые негры пели на плантациях.

Пилот медленно повернулся, лицо его осветили огоньки приборной доски. Кендрик невольно вздрогнул: бригадный генерал был негром.

— Прошу прощения. Я, кажется… Но и вам не стоило называть меня любителем арабов.

Заход солнца. Маскат. Оман. Допотопный самолет приземлился, подскакивая на неровностях взлетного поля так, что пассажиры невольно вскрикивали, инстинктивно хватаясь за поручни. Потом, уразумев, что прибыли благополучно и что будущее прояснилось, напевали, воздавая хвалу Аллаху. Им были обещаны риалы, если они будут выполнять приказы Омана. Так и будет. И все это намного лучше того, что осталось в прошлом.

Одетые в теплые костюмы бизнесмены из первого класса, прижимая к носу надушенные платки, торопились к открытой двери. Они судорожно сжимали ручки кейсов, все еще слишком взволнованные, чтобы сразу всей грудью вдохнуть воздух Омана. Кендрик стоял в проходе между креслами в конце очереди, наблюдая за окружающими и пытаясь сообразить, что же имел в виду Сван, говоря о «чистоте контактов».

— Идемте со мной! — крикнул какой-то араб из-за ограды для иммигрантов. — Тут есть и другой выход, мистер Аксельрод.

— В моем паспорте другое имя.

— Так-то оно так. Но вы должны поехать со мной.

— А как насчет иммиграционных формальностей?

— Оставьте свои бумажки в кармане. Никто не желает их видеть, да и я тоже не хочу этого.

— Тогда как…

— Не все сразу, шейх. Давайте-ка свой багаж. Идите за мной следом, метрах в четырех. Вперед!

Эван отдал чемодан и последовал за арабом. Они повернули направо, дошли почти до конца первого этажа, а затем повернули влево — к огромной изгороди, за которой извергали дым дюжина такси и автобусы.

Толпа за изгородью аэропорта была плотной, раздавались предостерегающие крики, призывающие к вниманию. Вдоль всего забора — на протяжении сотни футов — десятки арабов прижимали лица к металлическим прутьям решетки, вглядываясь в незнакомый мир за забором — мир гладкого асфальта, стремительных самолетов. Это было им чуждо и давало простор для фантазии.

Впереди высилось огромное металлическое строение. Это был склад аэропорта; Кендрик помнил его очень хорошо еще с тех пор, как они с Менни Уэйнграссом проводили много времени внутри склада, ожидая долгожданного оборудования, часто конфликтуя с представителями официальных властей, которые просто не могли понять, что же в заполненных формулярах означает тот или иной термин. Конечно, это происходило, если оборудование все же прибывало.

Ворота склада, похожие на ангарные, были открыты; внутри стояло множество грузовых контейнеров, непрерывно доставляемых различными самолетами. Охрана со сторожевыми собаками на поводках, посетители, втаскивающие груз, розничные торговцы, вечно озабоченные десятники… Глаза охранников настороженно бегали по сторонам, а руки сжимали автоматы. Они были призваны сохранить некое подобие порядка в этом море хаоса, и, несмотря на яростные протесты, упорно разыскивали среди груза оружие и наркотики с помощью собак, которые рычали и визжали, натягивая поводки.

Проводник остановился. Эван тоже замер. Араб повернулся и кивнул в сторону небольшой двери с надписью над ней: «Посторонним вход строго воспрещен. В нарушителей стреляют без предупреждения». Это был выход для охраны и официальных лиц. Дверь запирал электронный замок. Проводник еще раз кивнул в сторону двери, за которой «стреляли без предупреждения». Эван нахмурился. Под ложечкой у него засосало. В Маскате, находящемся на осадном положении, открыть огонь ничего не стоит. Араб заметил сомнение в его глазах и кивнул снова — медленно, как бы успокаивая. Проводник повернул вправо, взглянул на ряд контейнеров и сделал едва заметный жест правой рукой.

Вдруг из-за контейнеров до них донеслись звуки драки. Слышно было, как противники тузят друг друга кулаками.

— Контрабанда!

— Ложь!

— Твоя мать — дрянь.

— А ты — козел!

Пыль поднималась столбом от тел, катающихся по полу. Собаки яростно рычали, пытаясь сорваться с поводков, добраться до места схватки. Проводник подал знак Эвану, и они заторопились к выходу.

— Удачи! — пожелал охранник, и пока он набирал код на замке, его пес обнюхивал брюки Кендрика и угрожающе рычал. Прозвучал зуммер, и дверь распахнулась. Мужчины рысцой покинули помещение.

Снаружи у стены стоял дряхлый грузовик на полуспущенных скатах. Взревел мотор, задрожала и дала мощный выхлоп проржавевшая труба.

— Безарэ! — выкрикнул проводник, призывая Эвана поторопиться. — Это и есть ваш транспорт.

— Транспорт? Очень похоже.

— Добро пожаловать в Маскат, шейх.

— Вы знаете, кто я, — сурово заметил Эван. — Изо всей толпы вы выбрали именно меня. Кто еще знает обо мне?

— Очень немногие, сэр. Да и я знаю очень мало. Клянусь Аллахом!

— Почему я должен верить вам? — ворчливо спросил Кендрик.

— Я не произношу имя Аллаха всуе. Пожалуйста, поторопитесь.

— Благодарю, — сказал Эван и заторопился к кабине грузовика. Водитель неожиданно замахал руками, показывая, что надо забираться в кузов, под брезент. Допотопное чудище, вздрагивая, двинулось вперед, а пара сильных рук помогла Эвану забраться внутрь.

Растянувшийся на полу Кендрик поднял глаза на араба рядом. Тот улыбнулся и указал на длинную мантию «абу» и длинную рубаху до щиколоток, известную как «тоуб», висящую на крюке впереди. Рядом на гвозде болталась «готра» — головной убор — и пара белых шаровар. Этот уличный наряд арабов с самого начала Эван заказал в Госдепартаменте у Свана. Кроме того, он заказал еще одну любопытную вещь. С помощью этой мази можно было изменять пигментацию кожи, делать ее намного темнее. Для этого препарат следовало осторожно втереть в кожу. Житель запада с белой кожей становился похожим на местного жителя, обожженного горячим солнцем юга. Красящий пигмент будет действовать в течение десяти дней. Десять дней — более чем достаточно. За это время в живых останется или он, или монстр по имени Махди.

Женщина стояла всего в дюйме от металлических прутьев ограды аэропорта. Одета она была в белые широкие брюки и приталенную блузку, с кожаной сумочкой через плечо. Длинные черные волосы обрамляли ее лицо. Угловатая фигура не была лишена привлекательности. На носу красовались темные очки, занимающие пол-лица, голову покрывала широкополая шляпа с лентой из зеленого шелка. На первый взгляд она казалась состоятельной путешественницей из Рима или Парижа, Лондона или Нью-Йорка. Но внимательный взгляд мог обнаружить некоторые отличия от этого стереотипа. Прежде всего необычен был цвет кожи — ни черный, ни белый, а такой, какой бывает у людей, постоянно живущих в Северной Африке. Существовало и еще нечто, подчеркивающее оригинальность этой красавицы: в руках она держала мини-камеру размером не больше спичечного коробка с телескопическим объективом, позволяющим вести съемку на значительном расстоянии. Потрепанный грузовик исчез из виду; камера больше не была нужна. Женщина спрятала ее в сумочку, сумочку поудобнее пристроила на боку и удалилась.

— Калехла! — выкрикивал ее имя тучный лысый господин, который тянул в обеих руках по чемодану. Пот насквозь пропитал его рубаху и даже подкладку черного в розовую полоску костюма. — Ради Бога, почему ты ускользнула?

— Этот проклятый полет был смертельно скучен, дорогой, — отвечала женщина, и ее речь представляла своеобразную смесь диалектов английского, существующих в Великобритании, Италии и, может быть, в Греции. — Мне просто необходимо было прогуляться.

— Боже мой, Калехла, так нельзя поступать, можешь ты это понять? Эти места — дьявольски опасны.

Лицо англичанина побагровело и покрылось каплями пота.

— Я уже стоял вторым в этом дурацком иммиграционном отделе. Тут я оборачиваюсь, глядь, а тебя и след простыл! Где только я не искал! А ты — здесь! Во время поисков какие-то ненормальные с пистолетами задержали меня, завели в какую-то комнату и рылись в нашем багаже.

— Надеюсь, ничего запрещенного там не было, Тони?

— Негодяи конфисковали виски!

— Будем считать это жертвоприношением. Ничего страшного, дорогой. Я возмещу тебе эту потерю.

Взгляд бизнесмена скользнул по фигуре женщины.

— Ну ладно, все уже в прошлом. Мы возвратимся и забудем о случившемся.

Толстяк часто заморгал.

— Я нашел для нас чудесное гнездышко. Тебе в нем будет приятно, дорогая.

— Гнездышко? И разделить его с тобой?

— Ну разумеется.

— Боюсь, это невыполнимо.

— Но ты же говорила…

— Говорила?

Черные брови девушки изогнулись дугой над темными стеклами очков.

— Ты довольно ясно дала понять, что если бы я устроил тебе самолет, мы бы смогли здесь уделить некоторое внимание спорту.

— Спорту — да. Но какому? Выпивка с видом на залив? Завтрак в Эль-Кумене или что-нибудь в этом роде? А при чем тут твоя комната?

— Ну… некоторые особенности наших отношений не могли быть определены заранее.

— О, мой милый Тони. Прости, но произошло недоразумение! Просто моя старая подруга из Каирского университета посоветовала прибегнуть к твоей помощи. Разумеется, я не могу себе позволить чего-нибудь такого.

— Дрянь, — процедил вслед женщине преуспевающий бизнесмен по имени Тони.

— Мирайя! — крикнул Кендрик, стараясь перекричать грохот дряхлого грузовика, скачущего по дороге в Маскат.

— Вам понадобится зеркало, шейх? — поинтересовался араб, сидящий на скамейке в кузове трейлера; у него хоть и был ужасный акцент, но его английский был вполне понятен.

— Надо снять зеркало бокового обзора. Скажите водителю.

— Он не услышит, шейх. В этой старой развалюхе водитель нас не видит и не слышит. Нам до него не докричаться.

— Черт возьми! — в сердцах выругался Эван, сжимая в руке тюбик с гелем. — Тогда, сахби, ты будешь моими глазами. — Он назвал араба своим другом. — Подойди поближе и замри. Когда все будет в порядке, скажешь. Откинь брезент!

Араб откинул часть покрытия, впустив солнечные лучи в глубину кузова. Осторожно придерживаясь за борт, он добрался до спутника. Теперь араб находился в футе от Кендрика.

— Это та самая мазь? — полюбопытствовал он, указывая на тюбик.

— Йак, — вырвалось у Эвана, когда он увидел, что гель — именно тот препарат, который был ему нужен. Он втер мазь в небольшой участочек руки, и они принялись наблюдать. Препарат оказал свое действие менее чем через три минуты.

— Арма! — воскликнул араб и вытянул руку. Цвет кожи Эвана и его почти не отличались.

— Квийс, — согласился Кендрик и, набрав в ладонь немного геля, нанес его на лицо. Он медленно втирал гель, внимательно глядя на араба.

— Мейхул! — крикнул его новый спутник, оскалив зубы в восхищенной улыбке. Он был прав. Кожа конгрессмена приобрела неотличимое сходство с прокаленной солнцем кожей араба.

— Помоги мне переодеться, — попросил Кендрик араба, так как самому сделать это в судорожно дергающемся грузовике было нелегко.

— Конечно, помогу, — согласился араб, у которого чудесным образом куда-то исчез его чудовищный акцент. — Скоро нам расставаться. Простите меня за игру в «наив» и запомните, что здесь доверять нельзя никому. Вы рискуете, шейх, гораздо больше, чем я. Как любит говорить отец моих детей: «Это твой бизнес, а не мой». Я высажу вас в центре Маската, а что делать дальше — ваша забота.

— Спасибо, что вы доставили меня сюда.

— Это вам спасибо, что вы приехали сюда, шейх. Не пытайтесь следить за теми, кто помог вам. Знайте еще вот что: если провалитесь, постараемся убить вас раньше, чем вы расколетесь. Мы довольно спокойные люди, но и нам хочется жить.

— Кто вы?

— Люди, которым можно доверять. Это все, что вам нужно знать.

— Альфшакр, — поблагодарил Эван клерка в гостинице и, расписавшись в гостиничном журнале выдуманным арабским именем, получил ключи от номера. Он отказался от помощи мальчика, в лифте поднялся на свой этаж и вошел в номер.

Время, оно имеет огромную ценность, каждая минута. Так говорил Френк Сван из Госдепартамента. Вечерняя молитва эль-Магреб закончилась. Стемнело, и безумный шум, доносящийся от посольства, был слышен даже здесь. Эван вынул из-под одежды сложенные листки бумаги, на которых записал имена и телефонные номера. Сведениям было около пяти лет. С этими людьми необходимо встретиться. Он подошел к столу, сел и развернул бумаги.

Тридцать пять минут спустя была назначена встреча с тремя друзьями. Он выбрал семь имен из числа самых влиятельных людей, которых он помнил по прежним дням в Маскате. Двое умерли; одного не было в стране; четвертый сказал, что климат Омана перестал благоприятствовать встречам с американцами. Трое с некоторой опаской согласились прибыть в гостиницу на протяжении часа.

За тридцать восемь минут Кендрик распаковал багаж, а затем заказал виски. Исламская традиция запрещала употребление алкоголя, но закон гостеприимства позволял угощать гостя в нарушение традиции; этот урок Кендрик получил от вспыльчивого Эммануэля Уэйнграсса.

— Алкоголь — смазка цивилизации, сын мой…

Тихий стук в дверь прозвучал для него словно гром. Эван несколько раз глубоко вздохнул, пересек комнату и принял первого посетителя.

— Это в самом деле ты, Эван? Совсем не изменился!

— Входи, Мустафа. Рад видеть тебя снова.

— Тебя ли я вижу? — воскликнул Мустафа, одетый в темно-коричневый деловой костюм. — Что с твоей кожей? Она, пожалуй, такого же оттенка, как моя, если не темнее.

— Сейчас все тебе объясню. — Кендрик жестом пригласил гостя сесть. — Я заказал шотландского виски. Выпьешь?

— О, дух Менни Уэйнграсса вечно будет витать здесь. — Мустафа опустился на софу. — Старый плут часто оказывался прав.

— Погоди, Мустафа, — засмеялся Эван и головой кивнул в сторону бара. — Он вас ведь не принуждал.

— Конечно, нет. Никто из вас или ваших партнеров этого не делал. Каково вам теперь без них, друг мой? Многие из нас вспоминают о них и теперь.

— Порой мне нелегко, — признался Кендрик и сделал глоток. — Но пришлось с этим смириться. Надо бороться с самим собой, а это самая тяжелая борьба.

Он протянул Мустафе виски, уселся в одно из трех кресел напротив софы и поднял стакан.

— За все лучшее, Мустафа.

— Увы, старый дружище, сейчас худшие из времен, как писал когда-то ваш писатель Диккенс.

— Дождемся лучших.

Мустафа сделал глоток.

— Они могут и не прийти.

— Что?

— Одним словом этого не рассказать. На многих конференциях я представляю интересы большого количества людей. И мне хотелось бы установить в правительстве консенсус, но…

— Не понял. Ты забегаешь вперед.

— Это ты забегаешь вперед, Эван. Ты приехал и позвал нас. Двое или трое могут приехать сюда, но не семь. Твой поступок отважен, старый друг, однако для других это опасно.

— Почему?

— Опасно. Три человека из семи — уже много. А с незнакомыми людьми вообще никто общаться не будет.

Эван изучающе посмотрел на собеседника.

— Что такое, Мустафа? Зачем ты пытаешься все это объяснить мне? Ты говоришь о правительстве, о консенсусе… Но то, что сейчас творится за стенами посольства, не имеет отношения ни к правительству, ни к здравоохранению.

— Разумеется, нет, — твердо сказал араб. — Просто я пытаюсь объяснить, тебе, что здесь многое изменилось. Почему эти изменения возникли, не знает никто.

— Мне ясно пока одно: ты в террористы не подался.

— Естественно, нет. А ты бы хотел знать, что обо всем этом говорят «влиятельные» люди?

— Да, да. Продолжай.

— «Это пройдет, — успокаивают они себя и окружающих. — Только не надо вмешиваться — это только обозлит „крутых“».

— Не вмешиваться? — недоверчиво переспросил Эван.

— Да. Они считают, что политикой должны заниматься политики, а государственными делами — государственные деятели.

— Политики сами не разрешат конфликта.

— «Нет дыма без огня, — покачивают головами „влиятельные“. — Значит, был какой-то повод, из-за которого страсти разгорелись. Убийство, конечно, недопустимо, но в контексте текущих событий…»

— В контексте текущих событий? Каких событий?

— Текущих, старый друг, исторических, а если точнее — истерических. Так они реагируют на непродуманную политику Соединенных Штатов на Востоке. Это катастрофа, Эван. «Все захватил Израиль, — жалуются они, — а у нас не осталось ничего». Людей сгоняют с их исконных земель, отнимают дома и силой заталкивают в грязные лагеря, а израильтяне благоденствуют.

— Ни фига себе! — взорвался Кендрик. — Это же все выдумки фанатиков! Почему ни слова не сказано о двухстах тридцати шести заложниках, не говоря уже об одиннадцати убитых? Ведь заложники эти никакого отношения к политике не имеют. Ни к большой, ни к малой. Невинные люди были грубо и нагло захвачены и безжалостно казнены этими проклятыми животными. Как могут «влиятельные» люди возлагать на этих несчастных хоть какую-то ответственность за происходящее? Это же не члены кабинета министров или Кнессета. Это обычные гражданские служащие, туристы и семьи строителей. Повторяю: все это дурно пахнет!

Мустафа поудобнее уселся на софе и внимательно взглянул на Эвана.

— Я это понимаю. И ты понимаешь. Не сомневаюсь, что они знают об этом тоже и прекрасно все понимают, друг мой.

— Тогда почему?

— Правду говоря, — продолжал араб, и его голос звучал так же негромко, — произошли два события, которые послужили толчком для создания преступного содружества. Я не буду называть участников их настоящими именами, потому что не очень хочется создавать из собственного тела мишень.

— Непонятно. Мишень? Из собственного тела?

— Расскажу тебе интересную историю — быль. Жили да были двое мужчин, назовем их условно Махмудом и Абдулой. Разумеется, это не их настоящие имена; лучше и не знать их настоящих имен. Дочь Махмуда изнасиловали, лицо исполосовали лезвием; тело сына Абдулы с перерезанным горлом нашли в переулке недалеко от конторы отца. «Преступники, убийцы!» — кричали «влиятельные» люди. Но мы-то знали, где собака зарыта.

Во всем были виноваты Махмуд и Абдула, враждовавшие между собой. «К оружию! — кричали придурки. — Не дадим Маскату стать вторым Тегераном!» Главные герои нашей истории физически не пострадали. Пострадали те, кто был им дороже всего. Это, Эван, предостерегающий перст. Наивысшая ценность для нас — наши семьи. Даже истинный герой может преодолевать страх и жертвовать собственной жизнью, но не жизнью близких. Это касается и меня, а я далеко не герой.

— О Господи… — прошептал Эван. — Значит, друг, ты ничем не сможешь мне помочь.

— Но есть человек, который хочет увидеть тебя и узнать, что ты можешь предложить. Встреча должна состояться при соблюдении чрезвычайных мер предосторожности, в пустынной местности — в миле отсюда — не доезжая гор Джейбель Шем.

— Кто этот человек?

— Султан.

Кендрик молча смотрел на стакан. Через минуту он поднял глаза на Мустафу.

— Я не должен вступать в официальные контакты, — сказал он. — Тем более с султаном. Вношу ясность в вопрос: я не завишу от моего правительства и ничего ему не докладываю.

— Ты уверен, что не хочешь встретиться с султаном?

— Наоборот, очень хочу. Но должен уточнить свою позицию. Я не связан с разведкой, Госдепартаментом или Белым Домом — с последним в особенности.

— Не сомневаюсь. Это доказывает и твой наряд, и цвет кожи. Султан тоже не очень заинтересован вступать в контакты с Вашингтоном.

— Мои сведения несколько устарели, — признался Эван. — Старый султан приказал долго жить где-то через год после моего отъезда. Мне не нравится, что сейчас здесь происходит. Скверные дела. Таково мое мнение.

— Понятно. Султан, который сейчас находится у власти, — его сын; по возрасту он ближе к тебе, чем ко мне. После окончания школы в Англии он продолжил обучение в вашей стране. Дортмунд, Гарвард, если быть точным.

— Его зовут Ахмет! — вырвалось у Эвана. — Я встречал его пару раз. — Конгрессмен нахмурился. — Экономика и международные связи.

— Что?

— Это его профиль. Этим он занимался и в учебном заведении, и после.

— Он блестяще образован. Но, боюсь, слишком молод, чтобы решать возникшие сейчас столь сложные вопросы.

— Когда я смогу его увидеть?

— Сегодня вечером. Желательно до того, как о твоем присутствии узнают многие. — Мустафа взглянул на часы. — Через тридцать минут ты должен покинуть отель и пройти четыре квартала в северном направлении. За углом тебя будет ждать военный автомобиль. Садись в него и поезжай к предгорьям Джейбель Шем.

Худощавый араб в грязной накидке нырнул в тень магазина, расположенного напротив отеля. Он молча стоял возле женщины по имени Калехла, которая одета была как всегда элегантно: черный костюм, сшитый по заказу. Это придавало ей вид деловой женщины. Она ловко орудовала маленькой камерой. Вдруг два пронзительных гудка разорвали тишину.

— Быстрее, — сказал араб. — Он уже на выходе.

— Я и так тороплюсь, — выдохнула женщина, заканчивая манипуляции с аппаратом. — Сколько раз уже говорила, что нужна современная, приличная аппаратура.

— Он идет!

Калехла вскинула камеру, снабженную телеобъективом с инфракрасной насадкой, позволяющей делать снимки ночью. Она поспешно трижды щелкнула затвором, запечатлевая Эвана, наряженного в абу.

— Хотелось бы знать, — меланхолически обронила она, — сколько времени ему разрешат прожить?

И добавила деловым тоном:

— Надо как можно быстрее добраться до телефона.

* * *

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

В дневник были внесены новые записи:

«Отчет из Маската удивителен. Субъект изменил свою внешность в Омане — переоделся, гиперпигментировал кожу. В этом городе он чувствует себя своим. Установил контакт с прежними друзьями. Отчет, однако, весьма фрагментарен. Кто знает, что происходило в то время, когда он был свободен от наблюдения? Я проинструктировал агентов, указав им на то, что работать необходимо более тщательно. Госдепартамент слишком мелко плавает. Разве не так?»