Тяжелый, неуклюжий грузовой корабль покачивался на волнах в ночном мраке; его корма то вздымалась вверх, то падала вниз, подобно разъяренному хищнику, нацелившемуся на добычу. Траулер из Раас-эль-Хадда замедлил ход в полумиле от правого борта приближающегося судна. На воду были спущены две большие шлюпки, в первой из которых находилось двенадцать мужчин, а во второй — десять и одна женщина. Калехла Рашад сидела между Эваном Кендриком и оманским султаном.

Все они были облачены в водоотталкивающие костюмы; их лица едва виднелись в темноте, скрытые складками темной резины. Вдобавок к холщовым мешкам, переброшенным через спины, и связкам водонепроницаемого оружия, пристегнутым к поясам, у каждого из них были большие круглые присоски, прикрепленные к коленям и предплечьям. Обе шлюпки покачивались друг возле друга в темном море, поджидая приближающийся грузовой корабль. Когда большая темная посудина выроста перед ними из мрака, шлюпки подплыли к ней вплотную. Приглушенный шум их моторов потонул в плеске волн. Один за другим «пираты» прикрепляли свои присоски к корпусу корабля, при этом каждый страховал своего товарища слева, чтобы убедиться, что у того все в порядке. Потерь не было.

Медленно, подобно кучке муравьев, вползающих в грязную консервную банку, отряд из Омана карабкался по корпусу вверх, к планширам. Оказавшись наверху, они сняли присоски и выбросили их в море.

— Ты в порядке? — прошептала Калехла на ухо Эвану.

— В порядке? — возмутился Эван. — Руки у меня разламываются, и мне кажется, что ноги у меня до сих пор еще там, внизу, в воде, глаза бы мои туда не глядели!

— Прекрасно, значит, у тебя все нормально.

— И часто вы проделываете такие штуки?

— Не так уж часто, — сказала агент из Каира. — Но мне приходилось делать кое-что и похуже.

— Все вы психи.

— Зато я не суюсь в лагерь, полный террористов. Вот это я называю безумием!

— Ш-шш! — шепотом приказал султан Омана Ахмет Яменни. — Идем наверх. Тихо!

Палестинцы обезоружили полусонных часовых на корме, в середине корабля и на носу, а израильтяне, взбежав по сходням на верхнюю палубу, захватили пять моряков, расположившихся под навесом и потягивающих вино. Как и было заранее условлено, поскольку корабль находился в оманских водах, оманцы поднялись на капитанский мостик и официально заявили капитану, что судно поступает в их распоряжение в соответствии с королевским указом и должно следовать прежним курсом. Членов экипажа окружили и обыскали, у них были отняты ножи и ружья. Их поместили в караульный отсек, выставив там сменяющийся пост из трех человек — оманца, палестинца и израильтянина. Капитан, высокий, сухощавый, заросший бородой фаталист, хладнокровно реагировал на перемену обстоятельств, пожав плечами и не пробуя возражать или сопротивляться. Он оставался у руля, попросив лишь, чтобы его вовремя сменили первый и второй помощники. Когда просьба была удовлетворена, он произнес фразу, подводящую итог его философским размышлениям по поводу случившегося:

— Арабы вместе с израильтянами теперь пиратствуют в южных морях! Мир еще безумнее, чем я думал.

Однако наибольший сюрприз преподнес им радист. Двое членов Моссада и Эван Кендрик во главе с Калехлой осторожно приблизились к радиорубке. По ее сигналу они распахнули дверь и наставили оружие на оператора. Радист вытащил из кармана израильский флажок и ухмыльнулся.

— Как поживает Менни Уэйнграсс? — спросил он.

— Боже милостивый! — только и мог воскликнуть в ответ конгрессмен из Колорадо.

— Этого следовало ожидать, — вздохнула Калехла.

В течение двух дней пребывания в открытом море, пока корабль следовал в порт Ништам, члены военного отряда из Омана, разбившись на группы, посменно работали в трюме. Работа велась очень тщательно, так как каждый досконально знал товар, с которым имел дело, и мог эффективно вывести его из строя. Ящики с оружием вскрывались и пригонялись заново весьма искусно, без каких бы то ни было видимых следов; внешне все это аккуратно перепакованное оружие и снаряжение выглядело так, словно только что сошло со сборочных линий в разных точках земного шара, чтобы быть собранным в одно место Абделем Хаменди, продавцом смерти.

На рассвете третьего дня корабль вошел в порт Ништам в Южном Йемене. «Пираты» из Западного Берега, Омана и бригады Моссада, равно как и женщина-агент из Каира и американский конгрессмен, сменили свою одежду на ту, что была припасена у них в рюкзаках. Она представляла собой наполовину арабские, наполовину европейские одеяния наемных скитальцев — торговых моряков, наспех собранных в одну разношерстную команду, и носила на себе следы неустанной борьбы за выживание в этом грешном мире. Пять палестинцев, изображающих бахрейнских грузоотправителей, стояли у трапа, готового к спуску. Остальные невозмутимо наблюдали с нижней палубы, как на обширном пирсе в центре гавани собираются толпы народа. Корабль являлся для них символом, наглядным свидетельством того, что где-то там богатые и могущественные люди считают очень важным и необходимым поддерживать гордых бойцов-мучеников из Южного Йемена. Это было празднество мести, хоть и не условленное заранее; но рты, раскрытые в бешеном крике, и дико сверкающие глаза говорили сами за себя. Судно вошло в док, и пирс взорвался от яростных воплей.

Среди членов экипажа было отобрано несколько человек, которые под наставленными на них дулами бойцов оманского отряда приступили к привычной для себя работе в машинном отделении; началась громоздкая процедура разгрузки. Ящики с оружием были установлены на скаты, которые захватывались подъемным краном и переносились на пристань под бурное ликование толпы. Каждую очередную партию встречали радостными возгласами. Когда спустя два часа, под конец разгрузки, показались три китайских танка, неистовство толпы достигло своего апогея. Солдатам в поношенной форме едва удавалось сдерживать натиск своих соотечественников, норовящих забраться на обшитые броней машины, которые также являлись для них символами собственной значимости, великого признания, пришедшего откуда-то издалека.

— Боже! — воскликнул Кендрик, хватая за руку Ахмета, неотрывно глядящего вниз, на пристань. — Взгляни!

— Куда?

— Я вижу! — вмешалась одетая в брюки Калехла. Волосы ее были упрятаны под головной убор, который обычно носили греческие рыбаки. — Боже мой, мне просто не верится! Ведь это он, не правда ли?

— Кто? — рассерженно допытывался султан.

— Хаменди! — ответил Эван, указывая на человека в белом шелковом костюме, окруженного людьми в военной форме и в длинных ниспадающих одеяниях. Они торжественно шествовали по пристани вслед за солдатами, прокладывающими для них дорогу.

— На нем тот же белый костюм, что и на фотографии в апартаментах Ванфландерен, — заметила Рашад.

— Я думаю, у него их дюжина, — сказал Кендрик. — Уверен, что он полагает, будто они придают его облику чистоту и божественность… Что-то он слишком поспешил оставить свою крепость в Альпах и отправиться сюда, а ведь отсюда до Эр-Рияда всего несколько часов лету.

— Ну почему же? — возразил Ахмет. — Он в безопасности. Саудовцы не посмеют связаться с этими безумцами, затевая пограничные драчки.

— Кроме того, — вмешалась Калехла, — с прибытием корабля Хаменди будет теперь стоить на много миллионов больше. Он самолично страхует свою беговую дорожку, и для этого стоит немного рискнуть.

— Я знаю, что он делает, — сказал Эван, обращаясь к Калехле, но глядя на молодого султана. — «Саудовцы не посмеют», — продолжал Кендрик, повторяя слова Ахмета. — Оманцы не посмеют…

— Разумнее всего было бы не лезть в это скопище фанатиков и предоставить им утонуть в своем же собственном болоте, — оправдываясь, ответил султан.

— Не в этом дело.

— А в чем же?

— Мы рассчитываем на то, что когда все эти люди, в особенности лидеры из долины Бекаа, обнаружат, что большинство из того, за что они заплатили, — просто куча хлама, Хаменди превратится в их глазах в вора, укравшего пятьдесят миллионов долларов. Он станет парией, арабом, который предал арабов из-за денег.

— Слово расправит крылья, как сокол по ветру, — так сказал бы мой народ еще лет двадцать тому назад, — согласился султан. — Насколько я знаю Бекаа, оттуда сразу же будут посланы группы боевиков, чтобы убить его, и не столько из-за денег, сколько потому, что он их одурачил.

— Это был бы оптимальный вариант, — сказал Кендрик. — Это то, на что мы надеемся, но у него миллионы по всему миру и тысячи мест, где можно спрятаться.

— Так что же, по-твоему, делать, Эван? — спросила Калехла.

— Может, нам удастся опередить ход событий и в любом случае обеспечить оптимум.

— Говори по-английски, а не по-латыни, — настойчиво потребовала агент из Каира.

— Взгляните на этот цирк там, внизу. Солдаты едва сдерживают натиск толпы. Стоит лишь кому-то начать, и люди примутся выкрикивать в унисон, скандируя до тех пор, пока от их голосов не содрогнется весь город: «Farjuna! Farjuna! Farjuna!»

— Покажите! — перевел Ахмет.

— Они вскроют один-два ящика, с торжеством выхватят ружья… затем обнаружат и разберут боеприпасы, — продолжил Эван.

— Потом эти сумасшедшие захотят выпалить вверх, но окажется, что ружья не стреляют, — сказала Калехла.

— Тогда откроют другие ящики, — подхватил султан, заражаясь их энтузиазмом. — Снаряжение никуда не годится, надувные плоты изрублены, огнеметы еле-еле шипят. И Хаменди рядом!.. Как бы нам туда спуститься?

— Ни в коем случае, — твердо заявил Кендрик, делая знак одному из членов команды Моссада. Когда тот подбежал, Эван быстро продолжал, не давая вымолвить и слова Ахмету или Рашад, которые уставились на него, остолбенев от изумления. — Вы знаете, кто я такой, не правда ли? — спросил он израильтянина.

— Мне не положено этого знать, но я, конечно, знаю.

— Я считаюсь руководителем этого подразделения, не так ли?

— Да, но я благодарен и другим, которые…

— Это к делу не относится! Я — руководитель.

— Хорошо, вы руководитель.

— Я хочу, чтобы этих двух немедленно посадили под замок.

Протесты султана и Калехлы не шли ни в какое сравнение с бурной реакцией израильтянина.

— Вы в своем уме? Этот человек…

— Мне это совершенно безразлично, будь он сам Мохаммед, а она — Клеопатра! Заприте их!

Эван повернулся и сбежал по трапу прямо в бушующую на пристани толпу. Затем отыскал первого из пяти палестинских «грузоотправителей» и вытащил его из группы солдат и благоговейно охающих гражданских, окруживших один из китайских танков. Он что-то быстро сказал ему на ухо; араб ответил кивком головы и указал в толпе на одного из своих сотоварищей, жестом давая понять, что тот свяжется с остальными.

Каждый из них помчался вдоль пирса, перебегая от одной распаленной страстями группы к другой, выкрикивая во всю мощь своих легких одно-единственное слово, и этот пламенный крик подхватывало все больше и больше народу. Словно огромная волна прокатилась по людскому морю, тысячи отчаянных голосов слились воедино. «Farjuna! Farjuna! Farjuna!..» Толпы стали стекаться к разгрузочной площадке, напирая одна на другую, и маленькая процессия избранных во главе с Абделем Хаменди была буквально сметена на обочину и отброшена к громадным дверям обветшалого пакгауза в конце пристани. Из толпы прокричали извинения, которые торговец оружием принял с напускной благосклонностью. Он выглядел так, словно по ошибке попал не в ту часть города и думал только о том, как бы поскорее выбраться отсюда. Он, без сомнения, так и сделал бы, если бы не ожидавшая его здесь награда.

— Сюда! — услышал Эван голос, слишком хорошо ему знакомый. Это была Калехла! И рядом с ней Ахмет. Им обоим с трудом удавалось держаться друг возле друга среди неистовой, бушующей толпы.

— Какого черта вы здесь делаете? — проревел Кендрик, протиснувшись к ним.

— Мистер конгрессмен, — произнес повелительным тоном султан, — может быть, вы и руководитель отряда, хоть это и весьма спорно, но командую кораблем я! Это мои войска его захватили, черт побери!

— А вы знаете, что случится, если ее волосы выпадут из-под шляпы и эти фанатики увидят, что она — женщина? И можете вы себе представить хоть на минуту, что ожидает вас, если у кого-то возникнет малейшее подозрение…

— Прекратите вы оба, — прикрикнула на них Рашад. В ее тоне слышалась не просьба, а приказ. — Лучше поспешим! В любую минуту солдаты могут утратить контроль над толпой, а мы должны быть уверены, что все произойдет именно так, как мы задумали.

— Как? — спросил Эван.

— Ящики! — ответила Калехла. — Тот штабель, что слева, с красными пометками. Идите впереди меня. Мне одной ни за что не пробиться. Я буду за вас держаться.

— Это другое дело. Пошли!

И все трое стали пробиваться через плотную, непрерывно движущуюся людскую массу, прокладывая себе путь в толчее и давке к уложенным штабелями в два ряда высотой не менее десяти футов ящикам, скрепленным широкими черными металлическими скобами. Заслон из уже готовых впасть в панику солдат был слишком мал, чтобы они могли встать плечом к плечу, поэтому, взявшись за руки, они образовали круг, внутри которого находился смертоносный товар, сдерживая нарастающий напор нетерпеливой, возбужденной толпы, которая требовала: «Farjuna! Farjuna!», горя желанием воочию увидеть содержимое поставок, делавших ее столь значительной в собственных глазах.

— Здесь ружья, и они знают об этом! — прокричал Кендрик на ухо Калехле. — Они совсем обезумели!

— Конечно, они знают об этом, и, конечно, они обезумели. Взгляни на отметки! — Везде на деревянной обшивке ящиков повторялась одна и та же эмблема: три красных кружка, помещенных один в другой. — «Яблоко», общепринятое обозначение мишени, — пояснила Калехла. — Эта эмблема обозначает также оружие. Это идея Голубого; он был уверен, что террористы не могут жить без оружия, поэтому их сразу сюда потянет.

— Он хорошо освоил новое дело…

— А где боеприпасы? — спросил Ахмет, вытаскивая из кармана два небольших инструмента.

— Об этом позаботятся палестинцы, — ответила Рашад, пригибаясь под машущим, грозящим лесом рук, окружающих ее со всех сторон. — Ящики не помечены, но они хорошо знают содержимое каждого и, когда понадобится, взломают их. Они ждут нас!

— Тогда пойдем! — прокричал молодой султан, вручая Эвану один из инструментов, которые он достал из своего кармана.

— Что это?

— Плоскогубцы! Мы должны сорвать как можно больше скоб, чтобы быть уверенными, что они все отпадут.

— Да ну! Так или иначе, им не удержаться — сейчас не до этого. Мы должны направить это скопище маньяков вперед и прорвать кольцо. Станьте сзади меня, Ахмет, а ты держись позади нас, — обратился Кендрик к агенту из Каира, отражая яростные атаки рук, кулаков, ног и колен, молотивших их со всех сторон.

— Как только я кивну, — продолжал кричать Кендрик султану Омана, когда они врезались в груду распаленных, стремящихся пробиться к ящикам, тел, — идем на штурм. Прорвите кольцо, как вам и предписано патриотами!

— Нет! — прокричал в ответ Ахмет. — Как мне предписано Оманом — даже под огнем. Это враги моего народа!

— Давай! — проревел Кендрик, бросаясь вперед вместе с молодым правителем, плечами и руками подталкивая вопящих террористов внутрь круга, образованного солдатами.

Кольцо сломалось! Все устремились к двум рядам штабелей десятифутовой высоты, сложенным из тяжелых ящиков. Эван и Ахмет, пробившись через частокол рук и ног к деревянной обшивке и широким металлическим скобам, бешено заработали плоскогубцами. Крепления отпали, и ящики рухнули вниз, словно от взрыва изнутри. Деревянная обшивка где разошлась сама, где была тут же сорвана вручную. Подобно саранче, набрасывающейся на нежные листья деревьев, террористы Южного Йемена и долины Бекаа накинулись на ящики, выхватывая ружья из пластиковых казематов и швыряя их своим собратьям, раздирая большие картонные упаковки, напоминающие гротескные подобия гробов.

Одновременно команда палестинцев из Западного Берега подтаскивала коробки с боеприпасами к рухнувшей горе смертоносного груза, доставленного торговцем смерти Абделем Хаменди. Ружья были самые разные, всех типов и размеров. Многие не знали, какие патроны к какому ружью подходят, но другие, и таких было немало, особенно из Бекаа, прекрасно в этом разбирались и инструктировали своих менее сведущих собратьев из Южного Йемена.

Первый магазинный пулемет, из которого с триумфом выпалили с вершины эрзац-пирамиды смерти, разрядился прямо в лицо того, кто нажал на гашетку. Отовсюду неслись звуки стаккато: это продолжали стрелять другие. Последовало несколько сотен бесполезных щелчков, но также и десятки взрывов, снесших головы, оторвавших руки и кисти. Начисто оторвавших!

Ликование сменилось истерией. Террористы в ужасе побросали свои ружья, а остальные принялись вскрывать все прочие непомеченные ящики при помощи первых попавшихся инструментов или просто руками. Все происходило именно так, как предсказал молодой султан Омана. Содержимое ящиков выкладывали на пристань, вынимали из ящиков, разворачивали или срезали пластиковую обшивку — и выставляли на всеобщее обозрение. И с появлением каждого нового предмета страсти в толпе все более накалялись, но это было уже не торжество, а животная ярость. Террористы увидели инфракрасные бинокли с разбитыми линзами, веревочные лестницы с перерубленными ступеньками, крюки захвата без наконечников, подводные кислородные цистерны с просверленными отверстиями; изуродованные огнеметы, у которых сопла были соединены в одно, — тот, кто вздумал бы воспользоваться ими, немедленно сгорел бы на месте, а заодно и те, кто находился бы поблизости в пределах тридцати ярдов; ракетные пусковые установки без детонирующего покрытия; и опять-таки, как предсказал Ахмет, плавучие десантные средства были поставлены на возвышение, чтобы каждый мог разглядеть, в каком месте расколоты у них швы.

Воспользовавшись царящим вокруг хаосом, Эван стал протискиваться сквозь бьющиеся в истерике тела к пакгаузу в центре огромного пирса. Прижавшись спиной к стене, он остановился футах в трех от массивных, раскрытых настежь дверей. Облаченный в белоснежный костюм Хаменди выкрикивал на арабском, что весь ущерб будет возмещен. Его и их враги на товарном складе в Бахрейне, которые это сделали, будут убиты все до единого! Его протесты вызывали в ответ лишь косые, подозрительные взгляды тех, к кому он обращался.

И тут из-за угла пакгауза показался человек в темном старомодном костюме с воротником, застегнутым булавкой. При одном взгляде на него Кендрик похолодел. Это был Крэйтон Гринелл, прокурор и глава совета правительства внутри правительства. Оправившись от первоначального потрясения, Эван сам удивился тому, что был так поражен. Куда же еще было бежать Гринеллу, как не в самый центр подпольной международной торговли оружием? Это было его последнее и единственно надежное убежище.

Юрист что-то коротко сказал Хаменди, который немедленно перевел слова Гринелла, пояснив всем, что его компаньон успел связаться с Бахрейном и узнать, что произошло.

— Виной всему евреи! — закричал он. — Израильские террористы напали на склад, расположенный неподалеку от острова, перебили всех часовых и совершили все эти ужасные вещи.

— Как же такое могло случиться? — спросил приземистый человек, одетый в отглаженную революционную форменную одежду, увешанную по меньшей мере дюжиной медалей. — Все поставки были в оригинальной упаковке, коробки внутри картонок и обшивка была в целости.

— Евреи могут быть очень изобретательными! — воскликнул Хаменди. — Вы это знаете не хуже меня. Я немедленно возвращаюсь, наведу порядок и узнаю всю правду!

— А нам что делать до того времени? — допытывался, судя по всему, вождь революционного режима Южного Йемена. — Что я скажу нашим братьям из долины Бекаа? Мы все, все до единого, опозорены!

— Возмездие не заставит себя ждать, и вы получите свое оружие, можете не сомневаться.

Гринелл вновь сказал что-то торговцу оружием, и Хаменди сразу же перевел.

— Мой компаньон сообщил мне, что наша антирадарная установка действует только в течение трех следующих часов, и притом лично мне это обходится чрезвычайно дорого, поэтому мы должны вылететь немедленно.

— Восстанови наше попранное достоинство, соотечественник, или тебе от нас не скрыться, и ты поплатишься своей жизнью.

— Я гарантирую вам первое, и у вас не будет необходимости во втором. А теперь я вас покидаю.

«Они собираются улизнуть! — подумал Кендрик. — Проклятье, они собираются сбежать отсюда!»

Гринелл сказал Хаменди несколько елейных слов, и оба они повернули к выходу, намереваясь улететь из этого скопища безумия, чтобы продолжать свой грязный бизнес. Он должен остановить их! Он должен действовать!

Когда оба торговца оружием быстро вышли из дверей пакгауза и завернули за угол здания, Эван перебежал через проход — как один из самых истеричных террористов — и стал пробивать дорогу к двум хорошо одетым мужчинам, смешавшимся с возбужденной толпой на пристани. Вот он уже на расстоянии нескольких футов от Крэйтона Гринелла, затем — нескольких дюймов. Эван вытащил из ножен, висящих у него на поясе, нож с длинным лезвием, стремительно схватил левой рукой американского юриста за шею и заставил его повернуться. Они очутились лицом к лицу.

— Вы! — вскрикнул Гринелл.

— Вот тебе за умирающего старика и за тысячи других, которых ты убил!

Вонзив нож в живот законника, Кендрик быстрым движением вспорол его до самой груди. Гринелл упал на обшивку пирса, кишащего террористами, не подозревающими, что один из главных террористов убит и валяется у их ног.

Хаменди! Он убежал вперед, позабыв о своем спутнике, думая только об одном: поскорее добраться до машины, которая доставит его к самолету с антирадарной установкой, и вылететь из Южного Йемена, пересекая враждебные границы. Он не должен добраться до машины!

Торговцу смертью нельзя больше позволять сеять смерть где бы то ни было! Эван буквально пробивал себе дорогу в бешеном водовороте на пристани, среди криков и ругани. От основания пирса отходила широкая бетонная полоса. Она спускалась вниз, к проселочной дороге, где дожидался своего хозяина русский «ЗИЛ». Легкий дымок говорил о том, что машина заведена и ждет беглецов. Хаменди был уже в нескольких ярдах от спасительного убежища! Кендрик призвал на помощь все свои силы и побежал по бетонному спуску. Ноги вот-вот готовы были ему отказать, и они действительно отказали за двадцать футов от «ЗИЛа», как раз в тот момент, когда Хаменди приблизился к дверце. Лежа на дорожке, с трудом удерживая оружие в дрожащих руках, Эван выстрелил, затем еще раз и еще.

Абдель Хаменди, король торговцев оружием, схватился за горло и упал на землю.

Это еще не все, промелькнуло в голове у Кендрика. Ему предстоит сделать еще кое-что! Он сполз вниз по бетонному спуску, полез в карман и достал оттуда карту, которой Голубой снабдил каждого из них на тот случай, если придется действовать порознь, и на случай возможного бегства. Он оторвал от нее клочок, вынул из другого кармана маленький тупой карандашик и написал по-арабски следующее:

«Обманщик Хаменди мертв. Скоро так будет со всеми торговцами, ибо повсюду нас стали предавать, как вы это видели сегодня своими глазами. Везде они подкуплены Израилем и Великим Сатаной Америкой, чтобы продавать нам негодное оружие. Везде и всюду. Свяжитесь повсюду с нашими братьями и передайте им то, что я вам сообщил, и то, чему вы были свидетелями сегодня. С этого дня нельзя доверять никакому оружию. Писал тайный друг, который знает».

Ощущая боль во всем теле, словно у него открылись раны, нанесенные ему на мексиканском острове, Эван поднялся на ноги и побежал так быстро, как только мог, назад, в гневную, вопящую толпу, к дверям пакгауза. Истерически взывая к Аллаху по поводу смерти брата, он простерся ниц перед маленькой группкой лидеров, к которой теперь присоединились предводители из долины Бекаа в Ливане. Когда к нему протянулись руки, чтобы утешить, он сунул в них записку, затем неожиданно вскочил на ноги, выбежал, причитая, из дверей пакгауза и затерялся в толпе, теперь уже стенающей и коленопреклоненно оплакивающей валяющиеся повсюду изуродованные трупы. И тут он услышал звуки, повергшие его в панику. Это были низкие корабельные гудки — сигналы к отплытию. Он ринулся сквозь рыдающую толпу в отдаленный конец пирса, где увидел Калехлу и Ахмета, стоящих у трапа и что-то кричащих людям на палубе.

— Где тебя черти носили? — в ярости закричала Рашад.

— Они проделают обратный путь лежа! — выкрикнул Кендрик, в то время как Ахмет втолкнул их обоих на трап, который по его сигналу стал подыматься.

— Хаменди? — спросила Калехла.

— И Гринелл…

— Гринелл? — воскликнула агент из Каира, когда они все трое, пошатываясь, поднимались по трапу.

— Ну и умник же вы, конгрессмен, — прорычал молодой султан Омана, втаскивая их на палубу корабля, уже отчаливающего от пирса. — Еще тридцать секунд, и вы остались бы на берегу. В любую минуту толпа могла обернуться против нас, а я не стал бы рисковать жизнью всех этих людей!

— Боже, вы действительно повзрослели.

— Все мы делаем, что нам положено, когда приходит наш черед… Так что же там с Хаменди и этим, как там его?

— Я убил их.

— Вот так просто, — вымолвил Ахмет, с трудом переводя дыхание, но внешне спокойно.

— Все мы делаем, что нам положено, когда приходит наш черед, ваше высочество.

* * *

Джеральд Брайс вошел в кабинет, оснащенный компьютерами, в своем доме в Джорджтауне и направился прямо к процессору. Он уселся перед экраном и повернул выключатель; зажегся экран, и он набрал код. В ответ на экране сразу же засветились зеленые буквы:

Ультрамаксимальная безопасность.

Перехватов не обнаружено.

Приступайте.

Молодой, поразительно красивый эксперт улыбнулся и продолжал печатать.

«Я сейчас прочел все совершенно конфиденциальные материалы, поступившие в ЦРУ и предназначенные только для М. Дж. Пэйтона. Говоря в двух словах, доклад просто невероятный, и уже видны результаты проведенной операции. На сегодняшний день, спустя всего две недели после событий в Южном Йемене, убиты семь наиболее крупных торговцев, и, по имеющимся сведениям, поток оружия на Ближний Восток сократился на шестьдесят процентов. Наш человек непобедим. Тем более, учитывая предыдущую информацию, которой мы обладаем, мы должны заставить — повторяю — заставить Белый Дом прислушиваться к нам в том случае, когда мы желаем, чтобы наш голос был услышан. Потому что независимо от результата, положительного или отрицательного, действия администрации прямо или косвенно связываются с убийством, терроризмом, коррупцией и на самом деле находятся на грани того, что называется преступлением против человечества. Как все мы полагаем, над Белым Домом должна стоять благотворная, бескорыстная, самоотверженная сила, способная придать его действиям нужное направление, а средством к осуществлению этой власти является знание сокровенных тайн любой администрации. В этом отношении мы преуспели настолько, что это и не снилось нашим предшественникам. Если существует Бог, пусть он дарует нам и нашим преемникам искренность и верность в наших убеждениях. Предпоследнее, о чем я хочу сказать: меня поражает, что название Инвер Брасс по своему звучанию напоминает медицинский термин „внутривенный“. Я полагаю, что сходство это не случайно. И, наконец, я сейчас работаю сразу над несколькими проектами и буду держать вас в курсе событий».

На Багамах, у побережья Глориус Гэй, в роскошном кабинете на яхте сидел большой черный человек, внимательно следя за расположенным перед ним экраном компьютера. Он улыбался тому, что читал. Инвер Брасс была в надежных руках, в руках молодого человека с громадным интеллектом, который у него сочетался с порядочностью и жаждой превосходства. Гидеон Логан, разбогатев, потратил большую часть своей сознательной жизни, работая на благо собственного народа, даже когда ему пришлось скрыться из виду, превратясь в безгласного, незаметного родезийского чиновника как раз в то время, когда Родезия превратилась в Зимбабве. И сейчас он испытывал подлинное облегчение, которое наступает с достижением главного, решающего успеха. Его время, как и время Маргарет Лоувел и старого Джекоба Менделя, заканчивалось. Будучи смертными, они должны были уступить свое место другим; и этот молодой человек, этот обаятельный благородный молодой гений подберет достойных последователей. Нация и весь мир станут лучше.

Время делало свое дело.

Джеральд Брайс не спеша выцедил привычный стакан мадеры и вернулся к компьютеру. Он находился в приподнятом состоянии духа по нескольким причинам, не последней из которых было то, что он называл «блистательным братством». И самое удивительное — его неизбежность была вполне в порядке вещей. Возникновение их братства было предопределено целым рядом вполне обычных причин — встречей людей со сходными интересами, но интересы эти касались таких сфер, которые требовали превосходства интеллекта и, говоря по правде, некоторого снисхождения к обществу, управляемому посредственностями. Одно вытекало из другого, всегда косвенно, но тем не менее неотвратимо.

Когда позволяло время, Брайс читал лекции и проводил семинары. Его, общепризнанного лидера в области вычислительной техники, везде очень охотно приглашали. Он был достаточно осторожен и не склонен публично обнародовать важнейшие результаты своих исследований. Однако каждый раз находился обладающий незаурядным интеллектом человек, который улавливал направление и ход его мыслей. В Лондоне, Стокгольме, Париже, Лос-Анджелесе и Чикаго — в Чикагском университете. Эти несколько человек были им подвергнуты такому тщательному обследованию, какого они не могли себе вообразить, и к настоящему времени с четырьмя из них была установлена связь. На горизонте вырисовывались слабые, но уже вполне определенные очертания новой Инвер Брасс. С наиболее выдающимся из этих четырех он должен был связаться сейчас.

Брайс набрал код, нажал на клавишу с надписью «Адендум» и прочел на экране:

Спутниковая связь.

Мод-Салахуддин. Бахрейн.

Прием.