Эммануэль Уэйнграсс ставил в тупик медицинских специалистов, особенно из Центра по контролю за заболеваниями в Атланте. Не то чтобы он выздоравливал, этого не было, как не было и изменений в терминальном статусе вирусной инфекции. Однако очевидных изменений к худшему не наблюдалось; вернее, они происходили гораздо медленнее, чем ожидалось. Доктора вовсе не утверждали, что течение болезни приостановлено; они просто находились в замешательстве. Патолог из Денвера выразил это так:

— Давайте представим себе шкалу от одного до минус десяти. Минус десять — предельное время. Так вот, время старика остановилось где-то около минус шести и дальше не опускается.

— Но вирус все еще там, — сказал Кендрик, прохаживаясь вместе с Калехлой и доктором по саду у дома в Колорадо, где Менни не мог их слышать.

— Он свирепствует. Нам так и не удалось ничего с ним поделать.

— Может быть, это из-за сигарет, которые ему удавалось стащить, и из-за виски, которое он тайком выпивал, — предположила Калехла.

— Не может быть, — удивленно произнес озадаченный патолог.

Эван и Калехла переглянулись и кивнули в знак подтверждения.

— Он воинствующий жизнелюб, — пояснил Кендрик, — и, вероятно, потому до сих пор жив. У него в голове больше мудрости, чем у любого, кого мне доводилось встречать. И кроме того, поскольку по прогнозам жить ему осталось совсем мало, то нельзя сказать, чтобы мы не спускали с него глаз.

— Пожалуйста, поймите меня, конгрессмен, я не хочу подавать вам ложную надежду. Для тяжело больного восьмидесятишестилетнего старика…

— Восьмидесятишестилетнего? — воскликнул Эван.

— А вы не знали?

— Нет. Он говорил, что ему восемьдесят один!

— Я думаю, он сам в это поверил или, по крайней мере, смог себя убедить. Он из того сорта людей, у которых, после того, как им стукнет шестьдесят, в следующий день рождения исполняется пятьдесят пять. Ничего плохого в этом нет, но нам понадобилась полная история болезни, и поэтому мы запросили Нью-Йорк. А вы знаете, что к тридцати двум годам он был уже трижды женат?

— Уверен, что жены до сих пор его дожидаются.

— О нет, они все уже скончались. Атланта затребовала и их истории болезней — возможно, они предполагали латентные сексуально обусловленные осложнения или что-то в этом роде.

— А им не пришло в голову запросить еще и Лос-Анджелес, Париж, Рим, Тель-Авив, Эр-Рияд и все Эмираты? — сухо спросила Калехла.

— Замечательно, — мягко, но выразительно промолвил патолог, очевидно, взвешивая все в уме с медицинской точки зрения и, вероятно, даже немного завидуя. — Ну что ж, мне пора. Я должен быть в Денвере не позже полудня. И разрешите мне поблагодарить вас, конгрессмен, за предоставленный в мое распоряжение самолет. Это сэкономило мне массу времени.

— Иначе и быть не могло, доктор. Я ценю все, что вы делаете, и все, что уже сделали.

Патолог выдержал паузу, глядя на Эвана.

— Я только что сказал «конгрессмен», мистер Кендрик. Возможно, мне следовало сказать «господин вице-президент», ведь я, как и большинство в нашей стране, верю, что вы им будете. По правде говоря, если вы не станете баллотироваться, то я не пойду голосовать. И должен вам заметить, что таково мнение многих моих друзей и коллег.

— Это никуда не годная позиция, доктор. Кроме того, вопрос еще не решен… Пойдемте, я провожу вас до автомобиля. Калехла, посмотри, что там делает наш сибаритствующий юноша, и проверь, не принимает ли он ванну с какой-нибудь кислятиной?

— Ты думаешь, если он это делает, то я туда войду?.. Ну ладно, проверю. — Рашад пожала руку патологу из Денвера. — Благодарю вас за все, — сказала она.

— Умоляю вас, постарайтесь убедить этого молодого человека в том, что он действительно должен стать нашим следующим вице-президентом.

— Повторяю, — промолвил Кендрик, ведя врача вдоль газона к подъездной дорожке. — Вопрос еще далеко не решен, доктор.

— Вопрос должен быть решен! — прокричал Эммануэль Уэйнграсс со своего шезлонга на закрытой веранде. Конгрессмен и Калехла сидели на своем обычном месте на кушетке, так чтобы старый архитектор мог их видеть. — Что ты себе думаешь? Что все уже кончено? Болингер и его фашиствующие молодчики ушли, и нет никого, кто бы занял их место? Неужели ты настолько глуп?

— Прекрати, Менни, — сказал Эван. — У нас с Лэнгфордом Дженнингсом слишком много расхождений в самых разных областях. Поэтому вряд ли он будет себя хорошо чувствовать с таким человеком, как я, который к тому же, в случае необходимости, должен будет сменить его на его посту. А меня страшит сама мысль об этом.

— Лэнгу все это известно, — сказал Уэйнграсс.

— Лэнгу?

Архитектор пожал плечами.

— Ну что же, вы все равно скоро об этом узнаете…

— Скоро узнаем о чем?

— Дженнингс, можно сказать, напросился сюда на ланч несколько недель назад, пока вы с моей прелестной дочерью улаживали дела в Вашингтоне… Так что мне оставалось делать? Спросить президента Соединенных Штатов, не может ли он немножко подождать?

— О черт! — воскликнул Кендрик.

— Перестань, дорогой, — вмешалась Калехла. — Это очаровательно, в самом деле очаровательно.

— Продолжай, Менни! — крикнул Эван.

— Ну, мы с ним говорили о многих вещах — он не интеллектуал, что верно, то верно, но все хватает на лету и видит всю картину в целом, этого у него не отнимешь.

— И вы посмели за меня ходатайствовать?

— Но я же твой отец, неблагодарный ты идиот! Единственный отец, которого ты знал! Без меня ты бы все еще возился с теми зданиями для саудовцев и гадал, сможешь ли покрыть свои расходы. Не говори о том, что я смею или не смею, — твое счастье, что я посмел, — лучше поговорим о твоих обязательствах по отношению к другим… Ну ладно, ладно, мы не смогли бы сделать того, что сделали без твоего оружия и твоей силы, но я там был, а потому выслушай меня.

В раздражении Кендрик закрыл глаза и откинулся на кушетку. Случайно Калехла заметила, что Уэйнграсс делает ей знаки. Его губы беззвучно шевелились, и по их усиленной артикуляции легко угадывались слова: «Это игра. Я знаю, что делаю». В ответ она смогла лишь в замешательстве взглянуть на старика.

— Хорошо, Менни, — сказал Эван, открыв глаза и уставившись в потолок. — Я слушаю.

— Вот так-то лучше. — Уэйнграсс подмигнул агенту из Каира и продолжал: — Ты можешь уйти, и никто не имеет права ни в чем тебя упрекнуть, потому что мы тебе многим обязаны, а ты не обязан никому и ничем. Но я тебя хорошо знаю, дружок, и знаю, что в характере твоем есть одна черточка, от которой ты тщетно пытаешься избавиться, ибо она — твоя неотъемлемая часть. Короче говоря, ты терпеть не можешь прогнивших людей — разумеется, за исключением больных стариков. И очень хорошо, что в этом сумасшедшем мире существуют такие парни, как ты; уж слишком много вокруг людей другого типа… Но все дело в том, что мало кто из таких, как ты, может что-нибудь сделать, потому что никто их не слушает. Да и с какой стати? Кто они такие? Смутьяны? Свистуны? Ничего не стоящие агитаторы?.. От них нетрудно отделаться. Их увольняют с работы, не дают им продвинуться, а если они не угомонятся, привлекают к суду, где марается и выворачивается наизнанку вся их жизнь — для ловких, хорошо оплачиваемых юристов это не составляет никакого труда. В лучшем случае это кончается одиннадцатой статьей, и в результате — ни жены, ни детей, а бывает и хуже. Они могут оказаться под колесами грузовика или на рельсах подземки в самое неподходящее время… К тебе же, напротив, все прислушиваются — взгляни на свой рейтинг: да ты же кардинал в стране, если предположить, что Лэнгфорд Дженнингс — папа, и ни единая живая душа не посмеет привлечь тебя к суду, не говоря уже о Конгрессе. Так что у тебя появится редкая возможность, взобравшись на вершину, говорить от имени множества людей, оставшихся внизу, которых никто не желает слушать. Лэнг поддержит тебя во всем…

— Опять Лэнг, — пробормотал Кендрик, прерывая его речь.

— Я тут ни при чем! — воскликнул Уэйнграсс, простирая вперед руки. — Я начал самым подобающим образом, обращаясь к нему «господин президент», спросите у сиделок, которые прямо-таки обомлели, как только он вошел — в нем, конечно, что-то есть, скажу я тебе. Как бы то ни было, после того, как мы пропустили по стаканчику виски и девушки вышли, он сказал, что я произвожу на него отрадное впечатление, и предложил называть его Лэнгом, отбросив все формальности.

— Менни, — вмешалась Калехла, — а почему президент сказал, что вы производите на него отрадное впечатление?

— Потому что в разговоре я мимоходом упомянул, что это новое здание, которое они возводят на какой-то там авеню — об этом было в «Нью-Йорк таймс», — не Бог весть что, и ему не следовало бы поздравлять архитектора по телевидению. Внешняя отделка и оформление выполнены в неоклассическом стиле, и поверь мне, такое сочетание ни к черту не годится. И кроме того, откуда ему, президенту, знать, что расходы на подобные сооружения не стоят и трети того, что за них запрашивают. Лэнг пообещал разобраться с этим делом.

— Ну и ну… — промолвил Эван упавшим голосом.

— Но вернемся к тому, в чем я пытаюсь тебя убедить, — сказал Уэйнграсс. Его лицо внезапно стало очень серьезным, он пристально взглянул на Кендрика и сделал паузу, несколько раз глубоко вдохнув. — Вероятно, ты уже сделал достаточно и можешь уйти и жить здесь счастливо с моей арабской дочерью, зарабатывая много денег. Ты уже завоевал уважение всей страны, а отчасти и мира. Но, может быть, тебе все же следует подумать. Ведь тебе предоставляется возможность, которая мало кому выпадает. Вместо того чтобы преследовать людей, погрязших в коррупции, когда уже причинено много зла и погублено много жизней, ты сможешь остановить их, пока они еще не вступили в грязную игру — по крайней мере, некоторых из них, а возможно, и многих, — находясь на вершине власти. Все, о чем я тебя прошу, это чтобы ты выслушал Дженнингса. Послушай, что он тебе скажет.

Их взгляды встретились.

— Я позвоню ему и попрошу о встрече, хорошо? — сказал Эван.

— В этом нет необходимости, — ответил Менни. — Все улажено.

— Что?

— Он будет завтра в Лос-Анджелесе в «Сенчери Плаза» на обеде по поводу учреждения стипендиального фонда в честь покойного государственного секретаря. Он выкроил свободное время перед обедом и ждет тебя в отеле в семь часов. Тебя тоже, дорогая, он на этом настаивает.

Оба стража секретной службы в вестибюле, ведущем к президентским апартаментам, знали конгрессмена в лицо. Они кивнули в знак приветствия ему и Калехле, и тот, что был справа, дернул за кольцо от звонка. Минуту спустя Лэнгфорд Дженнингс открыл дверь. У него было бледное и изможденное лицо, а под глазами виднелись темные круги. Он попытался было изобразить свою знаменитую ухмылку, но не смог ее удержать. Вместо этого он приветливо улыбнулся и протянул руку.

— Хелло, мисс Рашад. Для меня большая честь и удовольствие видеть вас. Прошу вас, входите.

— Благодарю вас, господин президент.

— Эван, я рад снова с вами повстречаться.

— Рад видеть вас, сэр, — сказал Кендрик, отмечая про себя, что Дженнингс заметно постарел с момента их последней встречи.

— Садитесь, пожалуйста.

Президент провел их в гостиную к двум кушеткам, расположенным друг против друга, между которыми находился большой круглый сервированный кофейный стол.

— Присаживайтесь, — повторил он, жестом указывая на кушетку справа, а сам направился к той, что слева. — Мне доставляет удовольствие смотреть на красивых людей, — добавил он, когда все они расселись. — Мои недоброжелатели, наверное, сказали бы, что это еще одно доказательство присущей мне поверхностности, но Гарри Трумэн однажды заявил, что лучше смотреть на голову лошади, чем на ее зад, поэтому я остаюсь при своем… Извините за грубость, леди.

— Я не услыхала ничего предосудительного, сэр.

— Как Менни?

— Упорно сражается, хотя победителем ему не быть. Как я понял, вы посетили его несколько недель тему назад.

— Это было дурно с моей стороны?

— Вовсе нет, но с его стороны было не слишком хорошо ничего не сказать мне об этом.

— Это была моя идея. Я хотел предоставить нам обоим — вам и себе — время для размышления. Что касается меня, то мне нужно было узнать о вас больше, чем написано на нескольких сотнях страниц. Поэтому я и прибег к единственному источнику, имеющему для меня смысл. Я попросил Менни помолчать до поры до времени. Приношу свои извинения.

— Не за что, сэр.

— Уэйнграсс — мужественный человек. Он знает, что умирает, и обращается со смертью, как со статистиком на строительных торгах. Я не надеюсь дожить до восьмидесяти одного года, но если доживу, то хотел бы иметь его мужество.

— До восьмидесяти шести, — ровным голосом уточнил Кендрик. — Я тоже думал, что ему восемьдесят один, но вчера мы обнаружили, что ему восемьдесят шесть.

Лэнгфорд Дженнингс пристально взглянул на Эвана, затем, словно конгрессмен отпустил сейчас необыкновенно остроумную шутку, откинулся на кушетку и тихо, но от всего сердца рассмеялся.

— Что здесь смешного? — спросил Кендрик. — Я знаю его вот уже двадцать лет, но он никогда и словом не обмолвился о своем настоящем возрасте.

— Это совпадает с тем, что он мне сказал, — пояснил президент. — Не хочу утомлять вас подробностями, но он указал мне на некоторые упущения — и был чертовски прав, поэтому я предложил ему должность. Он ответил: «К сожалению, Лэнг, я не могу ее принять. Вышло бы так, словно я вас подкупил. Мне не хотелось бы обременять вашу совесть».

— Он большой оригинал, мистер президент, — сказала Калехла.

— Да, они загубили человека особого склада…

Лицо Дженнингса приняло серьезное выражение. Он взглянул на Рашад.

— Ваш дядюшка Митч передает вам привет.

— Да?

— Пэйтон покинул меня час назад. К сожалению, ему пришлось срочно возвратиться в Вашингтон, но во вчерашнем разговоре со мной по телефону он настоял на том, чтобы вылететь сюда. Он хотел непременно повидать меня до того, как я встречусь с конгрессменом Кендриком.

— Почему? — обеспокоенно спросил Кендрик.

— Он наконец поведал мне всю историю об Инвер Брасс. Ну, разумеется, не всю, потому что всего мы просто не знаем. После смерти Уинтерса и Варака мы, вероятно, уже никогда не узнаем, кто вскрыл архивы Омана, да это теперь и ни к чему. С Инвер Брассом покончено.

— А до этого он вам ничего не сообщал? — Кендрик был поражен. Он вспоминал Ахмета, который говорил, что не уверен, что Дженнингс знает все, о чем Пэйтон ему рассказал.

— Митч честно заявил о своем намерении подать в отставку, но я ее не принял… Он сказал, что если бы я узнал эту историю раньше, то отмел бы все предложения, связанные с вашей кандидатурой на пост моего заместителя. Не скрою, возможно, так бы и случилось. Наверняка я пришел бы в ярость. Но сейчас это не имеет значения. Я узнал все, что хотел узнать, и вы не только не выбыли из борьбы, вы получили национальный мандат, конгрессмен.

— Господин президент, — запротестовал Эван, — это все искусственно…

— Как, черт побери, представлял себе Сэм Уинтерс то, что он делал? — решительно перебил Кендрика Дженнингс. — Мне наплевать на их высокие побуждения; он позабыл об уроках истории, о которых должен был бы помнить больше, чем все остальные. Как только какая-то группа избранных, пусть с самыми благородными целями, начинает считать себя стоящей выше воли народа и втайне начинает манипулировать этой волей, ни перед кем при этом не отчитываясь и не неся никакой ответственности, она приводит в движение адски опасную машину. Потому что стоит только одному или двум из этих высших существ убедить остальных, или заменить остальных, или пережить остальных, и республика окажется на краю гибели. Эта высокородная Инвер Брасс Уинтерса на самом деле ничуть не лучше, чем болингеровский клан головорезов. В том и в другом случае они хотели, чтобы все шло только одним путем — тем, который устраивал их.

Эван рванулся вперед.

— Именно по этой причине…

У входа в президентские апартаменты зазвонил звонок, вернее, прозвучали четыре коротких звонка подряд, каждый не дольше полсекунды. Дженнингс поднял руку и посмотрел на Калехлу.

— Это по вашей части, мисс Рашад. То, что вы только что слышали, — код.

— Что-что?

— Ну, конечно, он не Бог весть какой сложный, но работает. Он говорит мне о том, кто стоит за дверью. И этот «кто» в данном случае — один из самых ценных моих помощников в Белом Доме… Войдите!

Дверь отворилась, и на пороге появился Джеральд Брайс. Он вошел в комнату и плотно затворил за собой дверь.

— Извините за вторжение, господин президент, но я только что получил сообщение от Бейджинга и узнал то, что вы хотели.

— С этим можно подождать, Джерри. Разрешите мне представить вас…

— Джо? — имя сорвалось у Кендрика с языка, и в памяти всплыл военный самолет, летящий в Сардинию, и красивый молодой специалист из Госдепартамента.

— Хелло, конгрессмен, — промолвил Брайс, подходя к кушетке. Он обменялся с Кендриком рукопожатием и кивнул головой Калехле.

— Мисс Рашад.

— Все правильно, — вмешался Дженнингс. — Джерри говорил мне, что он подбросил вас на самолете, когда вы летели в Оман… Не хотелось бы его захваливать, но ему нет равных, когда речь идет о компьютерной связи и ее засекречивании. Митч Пэйтон украл его у Френка Свана из Госдепартамента, а я украл его у Митча. Того, кому сейчас удается заполучить толковых секретарей, ожидает большое будущее.

— Вы необыкновенно любезны, сэр, — промолвил Брайс. — Что касается Бейджинга, то его ответ утвердительный. Должен ли я подтвердить ваше предложение?

— Еще один код, — пояснил Дженнингс, ухмыляясь. — Я настоятельно предлагаю нашим ведущим банкирам быть пощедрее в Гонконге и посуровее с китайскими банками, в которых сейчас сосредоточено девяносто семь процентов перемещенного капитала. Разумеется, в обмен на…

— Господин президент, — прервал его Брайс со всей возможной учтивостью, но с предостерегающими нотками в голосе.

— Ох, прости, Джерри. Я знаю, что это большой секрет и все такое прочее. Но я надеюсь, что в скором времени для конгрессмена не будет существовать никаких секретов.

— Кстати, сэр, — продолжал эксперт Белого Дома по связи, взглянув на Кендрика и чуть заметно улыбнувшись, — в отсутствие вашего политического штаба здесь, в Лос-Анджелесе, я сегодня вечером одобрил заявление вице-президента Болингера об отставке. Это соответствует вашим намерениям.

— Он собирается сниматься на телевидении?

— Не совсем так, господин президент. На он действительно заявил, что намеревается посвятить жизнь борьбе с голодом на планете.

— Если я обнаружу, что хоть одна мать украла шоколадку для ребенка, остаток своей жизни он проведет в Ливенворте.

— Бейджинг, сэр. Следует ли мне подтвердить?

— Ну, разумеется, и прибавьте мою благодарность этим ворам.

Брайс кивнул Кендрику и Калехле и вышел, плотно затворив за собой дверь.

— Так на чем мы остановились?

— На Инвер Брассе, — ответил Кендрик. — Они меня создали и специально выставили перед публикой таким, каким я не являюсь. В этих обстоятельствах мое назначение вряд ли можно назвать волей народа. Это скорее шарада.

— Это вы — шарада? — спросил Дженнингс.

— Вы знаете, о чем я говорю. Я никогда об этом не думал и не хотел этого. Как вы сами только что прекрасно изложили, мною манипулировали в предвыборной гонке и просто запихивали меня каждому в глотку. Я не одержал победы и не пришел к ней нормальным политическим путем.

Лэнгфорд Дженнингс в раздумье пристально, изучающе глядел на Кендрика; воцарилась напряженная тишина.

— Вы неправы, Эван, — произнес наконец президент. — Вы одержали победу, и вы ее заслужили. Я не говорю об Омане и Бахрейне или даже об этом все еще не завершенном деле в Южном Йемене. Эти события просто свидетельствуют о личном мужестве и самоотверженности, которые с самого начала были использованы, чтобы привлечь к вам внимание. Нет никакой разницы между героем войны и астронавтом, и вы совершенно закономерно оказались на авансцене, Я только, как и вы, возражаю против способа, каким это было сделано, потому что это совершалось втайне, людьми, которые нарушали законы и, хотя и ненамеренно, губили чужие жизни, скрываясь при этом за надежной завесой. Но они — это не вы, вас среди них не было… Вы завоевали этот город, потому что сказали то, что следовало сказать, и страна вас услышала. Никто не смонтировал эти телевизионные кадры, и никто не вкладывал слова в ваши уста. Вы задали вопросы, на которые не последовало надлежащих ответов, и против вас ополчилось множество бюрократов, привыкших делать все так, как они считают нужным, и не предполагавших, что кто-то может вывести их на чистую воду, раз они спаяны круговой порукой. И, наконец, это говорю вам я, Лэнг Дженнингс из Айдахо. Вы спасли нацию от моих наиболее рьяных приверженцев, вернее сказать — фанатиков. Они столкнули бы нас на дорогу, о которой даже подумать страшно.

— Вы бы неизбежно сами их разоблачили. Когда-то где-то кто-то из них обязательно зашел бы слишком далеко, пытаясь завлечь вас туда же, и вы раскрыли бы их всех. Я видел в Овальном кабинете человека, который пытался на вас опираться, и он почувствовал, что дерево вот-вот упадет, придавив его собой.

— О, Герб Дэнисон, и эта медаль… — Знаменитая во всем мире президентская ухмылка тотчас же вернулась к нему, и он рассмеялся. — Герб был упрям, но безвреден, и он делал множество вещей, которыми я терпеть не мог заниматься. Сейчас он ушел, Овальный кабинет предоставил ему такую возможность. Он получил приглашение от одной из старейших фирм на Уолл-стрит, из тех, в которых все состоят членами закрытого клуба, куда никто, кроме них, не имеет доступа. Нас с вами туда не пустили бы. Так что он вернулся назад к денежным тузам. Герб наконец получил звание полковника, чего он всегда так хотел.

— Прошу прощения? — переспросил Кендрик.

— О, ничего, не обращайте внимания. Национальная безопасность, государственный секрет и все такое прочее.

— Тогда давайте скажем прямо то, что мы оба знаем, господин президент. Я не обладаю соответствующей квалификацией.

— Квалификацией? Кто, во имя неба или ада, обладает квалификацией для моей работы? Да никто!

— Я не говорил о вашей работе…

— И напрасно, — оборвал его президент.

— Я чрезвычайно далек от этого и совершенно к этому не готов. И никогда не буду готов.

— Вы готовы уже сейчас.

— Что?

— Выслушайте меня, Эван. Я не обманываю себя. Я хорошо сознаю, что не обладаю ни воображением, ни интеллектуальными способностями Джефферсона, Адамса или Медисона, Линкольна, Вильсона или Гувера — да, я сказал — Гувера, этого блистательного злоумышленника, — или ФДР[17], Трумэна, Никсона, — да, Никсона, чей изъян заключался в его характере, а не в его геополитических воззрениях, — или Кеннеди, или даже великолепного Картера, который был слишком умен для хорошей политики. Но сейчас мы вступили в совершенно другую эпоху. Рыбы уступили место Водолею, век расцвета телевидения, немедленная, мгновенная связь. Чем я действительно обладаю, так это доверием людей, потому что они видят и слышат человека. Я вижу упадок духа нации, погруженной в самобичевание, и это рождает во мне гнев. Черчилль как-то сказал, что демократия может иметь множество недостатков, но это лучшая система, которую изобрело человечество. Я верю в это и верю во все банальные стереотипы, гласящие, что Америка — самая великая, самая сильная и самая великодушная страна на Земле. Можете назвать меня мистером Простаком, но я действительно в это верю. И люди это видят и слышат, так что мы вовсе не так уж плохи… Все мы видим в других свое отражение. Я наблюдал за вами, слушал вас, прочел все, что говорили о вас другие, и имел длительную беседу со своим другом Эммануэлем Уэйнграссом. При всем моем скептицизме я пришел к убеждению, что эта работа как раз для вас, хотите вы того или нет.

— Господин президент, — мягко перебил его Кендрик. — Я ценю все, что вы сделали для нации, но если быть откровенным до конца, то между нами существуют большие различия. В некоторых областях вы проводите политику, которую я никак не смогу поддержать.

— Боже мой, я вовсе не прошу вас об этом!.. Ну, разумеется, на людях я предпочел бы, чтобы вы были посдержаннее, когда речь идет о спорном предмете. Я верю вам, Эван, и не хочу вас потерять. Убедите меня. Скажите мне, где я неправ, — без страха и лести, — это как раз то, что нужно! Я знаю, что меня иногда заносит, и в таких случаях меня следует вовремя остановить. Спросите мою жену. Два месяца назад, после последней пресс-конференции, я поднялся в нашу кухню в Белом Доме и, конечно, надеялся услышать что-то вроде поздравлений. Взамен услыхал: «Ты что же, в самом деле, себе воображаешь? Что ты — Людовик Четырнадцатый со всеми королевскими регалиями? У тебя не больше соображения, чем у осла!» А моя дочь, которая как раз у нас гостила, пообещала подарить мне на день рождения учебник грамматики… Я не преувеличиваю свои возможности, Эван, но я знаю, на что способен, в особенности если моими советниками будут лучшие люди. Вы вычистили всю грязь. А теперь приступайте к работе.

— Повторяю, я не гожусь для этого.

— Народ считает, что годитесь, и я такого же мнения. Не обманывайте себя, вас могли вынудить баллотироваться, но отвергнуть вас — означало бы нанести оскорбление миллионам избирателей. Средства массовой информации ясно дали это понять.

— Средства массовой информации? Так вот из-за чего сыр-бор?

— Да, нравится нам это или нет, но теперь именно они зачастую определяют ход событий. И пусть уж лучше они поддерживают таких людей, как вы и я, чем таких, как Чингисхан или Адольф Гитлер. Несмотря на наши различия, мы все же стремимся спасать, а не разрушать.

Пришла пора Кендрику повнимательнее вглядеться в лицо президента Соединенных Штатов.

— Бог мой, да вы — волшебник!

— Это входит в арсенал моих профессиональных средств, господин вице-президент, — произнес Дженнингс, ухмыляясь. — Это да еще честность и стойкость в убеждениях.

— Не знаю, что и сказать. Право, не знаю.

— Зато я знаю, — вмешалась Калехла, беря Эвана за руку. — Я думаю, что офицеру Рашад следует подать в отставку.

— Да, вот еще что, — сказал президент Лэнгфорд Дженнингс, подняв брови. — Вы должны пожениться. Не подобает моему заместителю жить во грехе. Представляете, какой шум поднимут все эти евангелисты, которые приносят столько голосов, когда обнаружится истинное положение вещей? Это совершенно не соответствует моему имиджу.

— Вашему, господин президент?

— Да, господин вице-президент.

— Прекратите.

— Охотно, сэр. Но я хотел бы кое-что добавить, чтобы внести ясность в этот вопрос, — только, ради Бога, не говорите моей жене. После двух наших размолвок мы прожили вместе двенадцать лет, и у нас родилось двое детей. Мы обвенчались в Мехико за три недели до заключения конвенции. И на этот раз это действительно государственный секрет.

— Я никому не скажу, господин президент.

— Я знаю. Я верю вам и нуждаюсь в вас. И если мы станем работать рука об руку, это пойдет только на благо нашей нации — в особенности это касается вас.

— Я не уверен в этом, сэр, — сказал Эван Кендрик.

— Зато я уверен… господин вице-президент.

У входа в президентские апартаменты вновь зазвонил звонок. Четыре коротких прерывистых звонка, не более чем в полсекунды каждый.