— Мы будем заглядывать к нему по меньшей мере каждый час, мисс Рашад, — сказала медсестра, сидящая за стойкой, женщина средних лет. — На этот счет можете не волноваться… Да, вы знаете, что сегодня днем конгрессмену позвонил сам президент?

— Да, я при этом присутствовала. Кстати, о звонках. Никаких звонков в его палату быть не должно.

— Мы понимаем. Вот распоряжение; точно такое же получил каждый оператор, дежурящий на коммутаторе. Все звонки должны переадресовываться вам, в отель «Вестлэйк».

— Правильно. Благодарю вас.

— Какая жалость, не правда ли? Ведь сегодня Сочельник, и вместо того, чтобы распевать хоралы в кругу друзей, он лежит в госпитале, весь перебинтованный, а вы прикованы к гостиничному номеру.

— Должна вам признаться, сестра: уже одно то, что он жив и находится здесь, делает это Рождество самым счастливым из всех, которые мне доводилось праздновать.

— Знаю, дорогая. Я видела вас вместе.

— Присматривайте за ним. А я должна хоть немного поспать, чтобы он не испугался, когда увидит меня завтра утром.

— Он наш пациент номер один. А вы отдохните, молодая леди. Вы немного осунулись за эти дни, так полагают и врачи.

— Я выгляжу просто ужасно.

— Хотела бы я выглядеть так ужасно в мою лучшую пору.

— Вы очень добры, — промолвила Калехла, пожимая руку сестры. — Спокойной ночи. До завтра.

— Счастливого Рождества, дорогая.

— Оно действительно счастливое. Желаю и вам такого же.

Рашад прошла по светлому коридору к щиту, на котором был расположен пульт вызова лифтов, и нажала на кнопку. Ей хотелось поскорее лечь спать; если не считать кратких двадцати минут, когда ей удалось подремать вместе с Эваном, она не смыкала глаз вот уже двое суток. Сейчас она доберется до отеля, примет теплый душ, закажет в номер горячий ужин — и в постель. А утром она заглянет в один из тех магазинов, которые специально оставляют открытыми для рассеянных и забывчивых людей, не успевших сделать покупки вовремя. Там она выберет несколько безделушек в подарок своему… суженому? «Боже мой! — подумала она. — Моему жениху».

И все же забавно было наблюдать, как Рождество влияет на людей, делая их мягче и добрее, пробуждая лучшие черты человеческой натуры. Взять хотя бы сестру. Она была доброй и, вероятно, одинокой женщиной со слишком грузным телом и маленьким пухлым личиком, которое вряд ли поместили бы на поздравительных открытках. И все же эта женщина постаралась проявить сердечность и доброжелательность. Она сказала, что знает, как себя чувствует избранница конгрессмена, потому что видела их обоих вместе. Она не видела. Калехла помнила каждого, кто заходил в палату Эвана, но сестры среди них не было. Доброта… что бы там ни говорили, но во всем сказывалось действие Рождества. И ее суженый спасен. Дверцы лифта растворились, она зашла в кабину и поехала вниз, ощущая покой, теплоту и умиротворенность.

Кендрик открыл глаза, но не увидел ничего, кроме темноты. Что-то разбудило его… но что? Может, скрипнула дверь?.. Да, конечно же, дверь. Калехла сказала, что его будут проверять и перепроверять всю ночь. Интересно, куда, по ее мнению, он мог бы сбежать? На танцы? Он глубоко вздохнул и обессиленно опустился на подушку. Его энергия иссякла… Нет. Это не дверь. Его разбудило чье-то присутствие. В комнате кто-то был!

Медленно, с усилием оторвал он голову от подушки. Его взгляд отыскал в темноте белое пятно неясных очертаний. Оно не уменьшалось и не увеличивалось в размерах — просто кусок чего-то белого в ночном мраке.

— Кто это? — спросил он, сам едва слыша свой голос. — Кто здесь?

Молчание.

— Кто вы, черт побери? Что вам нужно?

Внезапно, словно в яростной атаке, белая масса ринулась вперед из темноты и бросилась прямо ему в лицо. Подушка. Он не мог дышать! Он попытался высвободить правую руку, оттолкнув чью-то другую, мускулистую руку, и уперся в лицо, в мягкое лицо, а затем ему под руку попались… женские волосы! Он крепко ухватил несколько прядей и дернул их изо всех своих сил, скатившись на правый край узкой больничной койки и стаскивая на пол напавшую на него хищницу. Оказавшись сверху, он выпустил волосы и принялся колотить ее по лицу. Плечо разрывалось от мучительной боли, швы разошлись, из-под бинтов сочилась кровь. Он попытался закричать, но крик застрял у него в горле. Грузная женщина вцепилась ему в шею, ее пальцы с острыми ногтями раздирали его кожу… потом она попыталась выцарапать ему глаза. Вывернувшись из ее объятий, он поднялся и прислонился к стенке. Боль стала невыносимой. Шатаясь, он направился было к двери, но она вновь набросилась на него, отшвырнув его к кровати. Его рука наткнулась на стоявший на столе графин с водой, он схватил его и обрушил ей на голову. Женщина остолбенела; он ринулся вперед, врезавшись правым плечом в ее грузное тело и с силой отбросив ее к стене, затем кинулся к двери и рывком ее распахнул. Белый стерильный холл утопал в тусклом сером свете. Только посередине коридора за стойкой дежурной сестры горела яркая лампа. Он вновь попытался закричать:

— Кто-нибудь… Помогите!..

Но вместо слов из его горла вырвались лишь какие-то нечленораздельные звуки. Он хромал, из-за распухшей лодыжки и поврежденной ноги он едва был в состоянии держаться на ногах. Куда все подевались? Ни души кругом… Никого нет за дежурной стойкой! Но вот в отдаленном конце коридора отворилась дверь, и из нее вышли две сестры. Он поднял правую руку и стал неистово ею размахивать, наконец обретя дар речи.

— Помогите!..

— Ох, Боже мой! — вскричала одна из женщин, и обе они побежали ему навстречу.

И одновременно Кендрик услыхал другой звук бегущих шагов, но в противоположном направлении. Резко обернувшись, он смог только беспомощно проследить взглядом, как из его палаты выскочила грузная, мускулистая медсестра и промчалась по холлу к двери, над которой виднелась надпись красными буквами: «Выход». Она с треском распахнула ее и исчезла.

— Срочно позови врача, — крикнула сестра, подбежавшая к нему первой. — Скорее. Он истекает кровью!

— Господи Иисусе! Тогда я сперва вызову эту девушку, Рашад, — сказала вторая сестра, направляясь к стойке. — Ей следует звонить именно в таких случаях.

— Нет! — вскрикнул Эван, задыхаясь, но уже совершенно отчетливо выговаривая слова. — Оставьте ее в покое!

— Но, конгрессмен…

— Пожалуйста, делайте, как я сказал. Не звоните ей! Она не спала двое или трое суток. Позовите врача и помогите мне добраться до моей палаты, вот и все.

— Тогда я позвоню врачу.

Сорок пять минут спустя Эван, со вновь зашитым плечом и очищенными лицом и шеей, сидел на кровати с телефоном на коленях и набирал по памяти номер телефона в Вашингтоне. Несмотря на сильные возражения, он запретил доктору и сестрам вызывать полицию или даже службу безопасности госпиталя. Было установлено, что никто на этаже не знал ничего о грузной женщине, кроме ее фамилии, без сомнения, ненастоящей. Вероятнее всего, она поступила сюда по подложным документам, которые в этот же день были пересланы из базового госпиталя в Пенсаколе, во Флориде. Старшие медицинские сестры всегда требовались в любом госпитале; никто не задал ей никаких вопросов при ее появлении, и никто не вздумал задержать ее во время ее поспешного бегства. И пока не прояснилась вся картина, лучше было не начинать официального расследования, возбуждая всевозможные толки в средствах массовой информации. Желательно было сохранить тайну следствия.

— Простите, что разбудил вас, Митч…

— Эван?

— …но вам лучше знать, что случилось. — Кендрик описал только что пережитый им слишком реальный кошмар, упомянув о своем решении ничего не сообщать ни гражданской, ни военной полиции.

— Может, я ошибаюсь, но я просчитал время, за которое она домчалась до выхода, и решил, что догнать ее очень мало шансов и еще меньше — обнаружить какие-то документы.

— Ты прав, — тотчас согласился Пэйтон. — Она была наемным орудием.

— Подушкой, — уточнил Эван.

— Подушка могла оказаться для тебя не менее опасной, чем пистолет, если бы ты вовремя не проснулся. Дело в том, что наемные убийцы все планируют заранее, включая несколько вариантов выходов на случай бегства с не меньшим числом переодеваний. Так что ты поступил правильно.

— Кто ее нанял, Митч?

— По-моему, это совершенно очевидно. Разумеется, Гринелл. С тех пор, как он сбежал с острова, он только тем и занят, что делает нам всякие гадости.

— О чем вы? Калехла ничего мне не говорила.

— Калехла, как ты ее называешь, ничего не знает. С тобой на руках у нее и без того достаточно стрессов. Как она пережила сегодняшнюю ночь?

— Ей никто ничего не сообщал. Я запретил ей звонить.

— Она будет в ярости.

— Она, по крайней мере, выспится. Так что же насчет Гринелла?

— Адвокат Ардис Ванфландерен мертв, а книгу нигде не удалось обнаружить. Люди Гринелла добрались до Сан-Джасинто раньше наших.

— Проклятье! — хрипло выкрикнул Кендрик. — Мы упустили такую возможность!

— На первый взгляд это так, но существует еще кое-что. Помнишь, как я тебе говорил, что все, что требуется от Гринелла, для того, чтобы узнать, что мы близко — это установить наблюдение за домом адвоката?

— Конечно.

— Так вот, Джинджербред его обнаружил.

— И что?

— Если они взяли книгу, к чему продолжать наблюдение? В самом деле, зачем этот риск?

— Заставьте наблюдателя рассказать! Накачайте его наркотиками, вы же делали это раньше!

— Джинджербред против.

— Почему?

— По двум причинам. Этот человек может оказаться простым соглядатаем, который понятия ни о чем не имеет, а кроме того, Джинджербред хочет установить за ним слежку.

— Вы хотите сказать, что Джинджербред обнаружил наблюдателя, но тот об этом не подозревает?

— Я же тебе говорил, что он молодец. Человек Гринелла не знает даже, что мы нашли мертвого адвоката. Он увидел только, как к дому подъехал грузовик, принадлежащий обществу озеленения, и два рабочих в комбинезонах принялись подстригать газоны.

— Но если это всего лишь простой соглядатай, то что же Джинджербред — Боже, что за идиотское прозвище — что он узнает, установив слежку?

— Я сказал, что он может оказаться простым соглядатаем, который знает лишь один телефон для связи, и это не даст нам ничего. Но может оказаться и наоборот. Если он рангом повыше, то приведет нас к остальным.

— Ради Бога, Митч, накачайте его наркотиками и все выясните!

— Ты не понял, Эван. По этому телефону надо звонить периодически, в определенное время. Нарушив расписание, мы сразу заставим Гринелла насторожиться.

— Все вы там с вашим Джинджербредом финтифлюшки с завитушками. Если он — имбирный пряник, то остальные — кексики с изюмчиком, — в отчаянии вымолвил вконец обессилевший Кендрик.

— Однако ты еще очень слаб… Я выставлю у твоей двери парочку патрулей из береговой охраны, а ты постарайся хорошенько отдохнуть.

— А как вы? Вы ведь сказали, что не можете вылететь сюда, и теперь я понимаю почему, Но сейчас вы все еще в своем учреждении, не так ли?

— Да, я жду новостей от Джинджербреда. Отсюда мне гораздо удобнее с ним связаться.

— А вы не хотите рассказать мне о том, что было вчера утром — о вашей встрече с этим типом из Инвер Брасса?

— Может, отложим до завтра? Это уже не к спеху. Без него нет Инвер Брасса.

— Без него?

— Он покончил с собой… Счастливого Рождества, конгрессмен.

Калехла Рашад выронила из рук пакеты.

— Что случилось? — закричала она, бросаясь к кровати.

— Наглядная иллюстрация к правительственной программе медицинской помощи, — ответил Эван. — Груда бинтов и повязок.

— Совсем не смешно!.. У твоей двери охрана, а внизу, у входа, когда я сказала, что иду тебя навестить, они так рассматривали мое удостоверение… Что произошло?

Он все рассказал ей, умолчав лишь о разошедшихся швах и крови на полу в коридоре.

— Митч одобрил мои действия.

— Он у меня получит! — заверещала Калехла. — Он должен был сразу же мне позвонить!

— Тогда ты бы не выглядела так очаровательно, как сейчас. Круги под глазами стали наполовину меньше. Ты спала.

— Двенадцать часов, — согласилась Калехла, присаживаясь на край кровати. — Эта добродушная, толстая медсестра? Не могу поверить!

— Мне бы пригодился в тот момент твой первоклассный черный пояс… Особенно некоторые приемы. Не так уж часто приходилось мне бороться, особенно с женщинами — за исключением разве что проституток, которые слишком высоко запрашивали.

— Не забывай мне напоминать, чтобы я за тебя расплачивалась… О Боже, Эван, я должна была настоять, чтобы тебе дали палату побольше, и остаться с тобой!.

— Не заходи в своей опеке слишком далеко, детка! Я все же мужчина, помни об этом!

— А ты помни о том, что если на нас так коварно нападают, то мне надо предоставить свободу действий. Договорились?

— Моя мужская гордость этого не вынесет… Будь моей гостьей, корми меня конфетами и пои шампанским, но не пытайся выбить из меня эту дурь.

— Только мужчина способен отпускать такие шуточки, — вымолвила Рашад, склоняясь над Эваном и целуя его. — И все же я люблю тебя, так что это моя проблема.

— Да уж, не моя. — Они вновь поцеловались, и, конечно же, зазвонил телефон. — Только без крика! — велел он. — Это, наверное, Митч.

Так и оказалось.

— Удача! — воскликнул Пэйтон. — Эван рассказал тебе? О Гринелле?

— Нет.

— Дай ему трубку, он потом тебе все объяснит.

— Почему вы не позвонили мне сегодня ночью или хотя бы утром?

— Дай ему трубку!

— Да, сэр.

— В чем дело, Митч?

— Нам нужна была удача — и она у нас в руках!

— Джинджербред?

— Как это ни странно, не он. Удача пришла с совершенно другой стороны. В таких делах часто надеешься на невероятное стечение обстоятельств, и иногда надежды эти оправдываются. На всякий случай мы послали своего человека в контору юриста миссис Ванфландерен с документами, дающими доступ к архиву покойной главы штата вице-президента. В отсутствие своего шефа секретарша не склонна была позволять кому бы то ни было рыться в архиве. Поэтому она позвонила в Сан-Джасинто. Зная, что ответа она не дождется, наш человек все те два часа, в течение которых она пыталась связаться с адвокатом, висел над ней, разыгрывая разгневанного вашингтонского чиновника с полномочиями Государственного совета безопасности. Она, по-видимому, искренне расстроилась: ведь в тот день он должен был присутствовать на совещании с очень важными клиентами… Сказалось ли здесь ее сильное огорчение или это была самозащита, мы не знаем, и для нас это не имеет значения, но она проговорилась. Она выпалила, что нашему человеку, наверное, нужны те конфиденциальные документы, которые она ксерокопировала, но он не сможет их получить, потому что они находятся в сейфе в банковском подвале.

— Bingo, — спокойно произнес Эван, внутренне ликуя.

— Безусловно. Она даже описала книгу… Наш хитроумный адвокат хотел, конечно, отослать ее Гринеллу и продолжать шантажировать его с помощью копии. Наблюдатель Гринелла находился в Сан-Джасинто из простого любопытства, не более, а книга будет у нас в руках через час.

— Возьмите ее, Митч, и хорошенько с ней поработайте! Там должен значиться человек по имени Хаменди, Абдель Хаменди.

— Торговец оружием, — утвердительно произнес Пэйтон. — Он изображен на фотографиях, висящих в апартаментах Ванфландерен — на снимках, сделанных в Лозанне и Амстердаме.

— Да, это тот самый. Он, разумеется, проходит у них под вымышленным именем, но вы проследите за перемещением денег, за их переводом в Женеву и в Цюрих. Обратите внимание на банк в Цюрихе.

— Естественно.

— И еще, Митч. Давайте очистим наш дом, насколько это в наших силах. Человек по имени Хаменди поставляет оружие всем мелким группам фанатиков, которые только может отыскать, и они убивают друг друга тем, что он им продает. Затем он обращается к другим убийцам, к тем, которые сидят в роскошных кабинетах в тысячедолларовых костюмах, и вовлекает их в свою сеть… Его продукция возрастает в десять раз, потом в двадцать, и все больше убийств, и все выше спрос, и все больше фанатиков… Его надо убрать, Митч. Давайте дадим этому измученному миру вздохнуть свободно — без его поставок.

— Таков приказ свыше, Эван.

— Дайте мне несколько недель, чтобы собраться с силами, и пошлите меня назад, в Оман.

— Что?

— Я собираюсь закупить самую большую партию оружия, о которой только мог мечтать Хаменди.

Прошло шестнадцать дней. Рождество осталось болезненным воспоминанием. Новый год встретили с опаской и настороженностью. На четвертый день Эван посетил Эмилио Коралло и вручил ему фотографию нового превосходного рыболовецкого судна вместе со свидетельством о владении, квитанцией о предварительной оплате курса лекций для получения капитанской лицензии, чековой книжкой и гарантией, что никто с острова под названием «Проход в Китай» никогда его не потревожит в Эль-Дескандо. Это было правдой. Никто из избранной братии тайного правительства, обосновавшегося на этом злополучном острове, не признал его своим. Наоборот, они затаились со своей армией юристов, а некоторые даже бежали из страны. Им было не до покалеченного рыбака из Эль-Дескандо. Они спасали свою жизнь и свое состояние.

На второй день волна, зародившаяся в Чикаго, прокатилась по всему Среднему Западу. Кампанию начали четыре независимые газеты с радиусом влияния в шестьдесят миль, выдвинувшие кандидатуру конгрессмена Эвана Кендрика на пост вице-президента. Через семьдесят два часа к ним присоединились еще три и вдобавок шесть телевизионных станций, владельцы которых были одновременно владельцами пяти из этих газет. Предложение получило поддержку, и голоса китов журналистики услышала вся страна. От Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, от Бисмарка до Хьюстона, от Бостона до Майами. Редакции «Таймс» и «Ньюсуик» созвали срочные совещания. Кендрик был переведен в изолированное крыло базового госпиталя, и его имя исчезло из списка пациентов. В Вашингтоне Энни О’Рейли и весь штат сотрудников в ответ на сотни телефонных звонков сообщали, что представителя штата Колорадо в данный момент нет в стране и, следовательно, он не может ничего прокомментировать.

На одиннадцатый день конгрессмен и его люди возвратились в Меса Верде, где, к своему изумлению, обнаружили Эммануэля Уэйнграсса с пристегнутой к боку маленькой кислородной подушкой на случай крайней необходимости, присматривающего за армией плотников, которые чинили дом. Менни ходил очень медленно и то и дело присаживался, но болезнь ничуть не уменьшила его вспыльчивости. Один-единственный раз он понизил голос — когда говорил с Калехлой — своей «новой любимой дочерью, которая стоит гораздо больше, чем бездельник, вечно ошивающийся около нее».

На пятнадцатый день Митчел Пэйтон в сотрудничестве с молодым компьютерным гением, которого он одолжил у Френка Свана, расшифровал коды в бухгалтерской книге Гринелла, этой библии тайного правительства. Работая ночь напролет у клавиатуры, Пэйтон с Джеральдом Брайсом составили доклад для президента Лэнгфорда Дженнингса, который точно указал им, сколько требуется печатных экземпляров.

До того, как диск был разрушен, с печатающего устройства сошла еще одна, лишняя копия доклада, но Эм Джи этого не заметил.

Один за другим скользили в ночи лимузины, но уже не по темным улицам в поместье Чесапик Бей, а прямо к южному портику Белого Дома. Караул, составленный из морских пехотинцев, сопровождал прибывших в Овальный кабинет президента Соединенных Штатов. Лэнгфорд Дженнингс сидел за письменным столом, положив ноги на свою любимую оттоманку, стоящую слева от кресла. Кивком головы приветствовал он каждого входящего — всех, кроме одного. Вице-президент Орсон Болингер был удостоен лишь презрительного взгляда. Перед письменным столом полукругом были расставлены кресла — прямо напротив восседающего за столом разгневанного человека. Словно необходимую часть антуража, каждый из прибывших держал в руках по малиновому конверту. Среди собравшихся были лидеры большинства и меньшинства обоих палат Конгресса, госсекретарь Соединенных Штатов и министр обороны, директора Центрального разведывательного управления и Управления национальной безопасности, члены Объединенного комитета начальников штабов, генеральный прокурор и Митчел Джарвис Пэйтон (специальные проекты, ЦРУ). Все расселись и ждали в глубоком молчании. Ожидание было недолгим.

— Мы сидим по уши в дерьме, — объявил президент Соединенных Штатов. — Будь я проклят, если знаю, как мы там оказались, но надеюсь сегодня вечером получить ответ на некоторые вопросы. В противном случае в этом городе найдется немало людей, которые не по своей воле проведут лет двадцать за решеткой. Я ясно выражаюсь?

Кое-кто кивнул головой, на лицах остальных появилось рассерженное или обиженное выражение, явно говорившее о несогласии со словами президента.

— Погодите! — продолжал Дженнингс, усмиряя недовольных. — Я хочу, чтобы были тщательно соблюдены основные условия. Каждый из вас получил и, предполагается, прочел доклад, подготовленный мистером Пэйтоном. Вы все принесли его с собой и, тоже предполагается, не сняли с него копий. Соответствует ли это утверждение истине? Прошу, отвечайте каждый по очереди, слева направо от меня, начиная с генерального прокурора.

Каждый из собравшихся в точности повторил слова и действия главы государственного правосудия. Каждый поднял конверт и объявил: «Никаких копий, господин президент!»

— Хорошо. — Дженнингс убрал ноги с оттоманки и наклонился вперед, опершись локтями о стол.

— Конверты пронумерованы, джентльмены, и их сделано ровно столько, сколько людей присутствует в этой комнате. Более того, вы их оставите здесь, когда уйдете. Все понятно? — Ответом послужили кивки головой и утвердительное бормотание. — Хорошо. Мне не надо говорить вам, что информация, содержащаяся на этих страницах, столь же ужасающа, сколь и невероятна. Сеть воров и убийц, человеческих отбросов, которые нанимали убийц и платили за услуги террористам. Массовая резня в Фейрфаксе, в Колорадо и, Боже мой, на Кипре, где человек, который один стоил пяти таких, как вы, был взорван со всей своей делегацией… Это литания ужаса; тайных сделок по всей стране, установления чрезмерно высоких цен для получения сверхприбылей, подкупа во всех влиятельных правительственных сферах, превращения государственной обороны в мошну для богатых. Это также литания жульничества, незаконных сделок с подпольными торговцами оружием по всему миру, обмана комитетов по контролю над вооружением; покупки лицензий на экспорт, переправки партии товаров по запрещенным маршрутам. Боже, это чертово месиво!.. И здесь среди вас нет ни одного, кто не был бы к этому причастен. А теперь я готов послушать ваши возражения.

— Господин президент…

— Господин президент…

— Я в армии вот уже тридцать лет, и никто ни разу не посмел…

— Я смею! — прервал Дженнингс. — И кто вы такой, черт побери, чтобы говорить мне, что я не смею? Кто следующий?

— Я, господин президент, — ответил министр обороны. — Если позволить себе прибегнуть к вашему языку, то я заявляю, что не знаю, на какое чертово месиво вы намекаете, и решительно возражаю против ваших инсинуаций.

— Намеки? Инсинуации? Протрите глаза, Мак, и посмотрите на цифры! Три миллиона долларов за танк, который, как установлено, стоит в производстве около полутора миллионов! Тридцать миллионов за истребитель, который был так перегружен пентагоновской начинкой, что не выдержал испытаний, и его пришлось возвратить назад, к конструкторам — вот вам еще десять миллионов за каждую машину! Не говоря уже о таких мелочах, как поломки и тому подобное!

— И все же в целом расходы не так уж велики, господин президент.

— Как сказал один из моих друзей, выступая по телевизору, объясните это бедняге, который еле сводит концы с концами. Может, вы занимаете не свое место, господин министр? Мы все время твердим стране, что советская экономика в руинах, что их технология отстает от нашей на много лет, и тем не менее каждый год, когда вы представляете на рассмотрение бюджет, вы утверждаете, что нам надо поскорее вылезать из дерьма, так как Россия превосходит нас экономически и технологически. Вы не находите, что здесь есть некоторое противоречие?

— Вы не понимаете всей сложности…

— А мне и не надо ее понимать. Я вижу, что это ни с чем не сообразно… А что же вы, вы, четыре наши славные опоры Палаты и Сената — члены моей партии и лояльная оппозиция? Вы так ни о чем и не подозревали?

— Вы слишком популярны, господин президент, — сказал лидер оппозиции. — В политическом отношении очень трудно вам противостоять.

— Даже если рыба протухла?

— Даже если она протухла, сэр.

— Тогда вам тоже следует убраться вон… А наша проницательная военная элита, наш олимпийский Объединенный комитет начальников штабов? Те, кто должен наблюдать за резервами? Или вы в своем величии так редко спускаетесь на землю, что уже позабыли, где находится Пентагон? Полковники, генералы, адмиралы, сомкнутым строем марширующие из Арлингтона прямо в ряды военных контрактеров и выжимающие из налогоплательщиков последние соки.

— Протестую! — вскричал председатель ОКШ. — Это не наша работа, господин президент, — проверять, чем занимается каждый офицер в частном секторе.

— Возможно и нет, но вы поощряете такие переходы, а это приводит тех, кто туда попадет, к убеждению, что им все дозволено. А что скажут наши супершпионы, ЦРУ и УНБ? Мистера Пэйтона это не касается, а если кому-то захочется отправить его в Сибирь, то в ближайшие пять лет ему придется иметь дело со мной, — так где же были вы? Оружие поставляется в Средиземноморье и Персидский залив и именно в те порты, в которые решением Конгресса и моим отправлять его запрещено. Вы что, не могли проследить за маршрутом? Кто же, черт побери, кем управляет?

— В ряде случаев, господин президент, — сказал директор Центрального разведывательного управления, — когда у нас были причины заинтересоваться определенными действиями, мы полагали, что они проводятся с вашего одобрения, так как они отражали ваши политические позиции. Мы были уверены, что там, где дело касается закона, вы предварительно посоветовались с генеральным прокурором, как это принято в таких случаях.

— Иными словами, вы просто закрыли на все глаза и решили: «Пусть Джо Блау хватает горшок с горячей картошкой». Очень похвально, и такое оправдание пригодится вам, чтобы сберечь своих ослов, но почему вы меня не предостерегли?

— Если говорить об УНБ, — вмешался директор Управления национальной безопасности, — то мы несколько раз беседовали с главой вашего штаба и вашим советником по национальной безопасности о некоторых не вполне обычных обстоятельствах, отчеты о которых попадали на наш стол. Ваш советник решительно заявил, что ему ничего не известно о том, что он назвал «злонамеренными выдумками», а мистер Дэнисон уверил нас, что все это — я дословно передаю его слова, господин президент, — «куча дерьма» и что такие слухи распускают «ультралиберальные подонки, предпринимающие против президента недостойные выпады». Таковы были его слова, сэр.

— Вы, наверное, заметили, — холодно произнес президент, — что ни того, ни другого здесь нет. Мой советник по национальной безопасности ушел на пенсию, а глава моего штаба сейчас в отпуске и занят личными делами. Я хочу сказать в защиту Герба Дэнисона, что он вполне может управлять крепким автократическим кораблем, но его курс не всегда точен… А теперь перейдем к главе нашего правосудия, к стражу нашей законности. Принимая во внимание то, что во всех перечисленных случаях были грубо нарушены или ловко обойдены законы, я могу только предположить, что три года назад вы вышли пообедать и до сих пор не вернулись. Над чем вы там надзираете, в вашей юстиции? Над игрой в бинго или другими развлечениями? Мы содержим несколько сотен юристов, чтобы они расследовали преступную антиправительственную деятельность, и тем не менее ни одно преступление, перечисленное в этом докладе, до сих пор не раскрыто. Почему?

— Это не в нашей компетенции, господин президент. Мы сосредоточены на…

— Что это еще за компетенция? Цены, установленные корпорациями, и вопиющее превышение стоимости — не в вашей компетенции? Что же тогда входит в эту пресловутую компетенцию? Впрочем, черт с вами. Давайте обратимся к моему высокочтимому деятельному помощнику — последнее, правда, уже не столь важно. Наш ворчащий, хнычущий инструмент весьма специфических интересов — большой человек в их кампусе. Ведь это все ваши парни, Орсон! Как вы могли до этого дойти?

— Господин президент, это не только мои люди, но и ваши! Они собирали деньги для вашей первой кампании. Они собрали на много миллионов больше, чем ваша оппозиция, по сути, обеспечив ваше избрание. Вы поддерживали их дело, их стремление к неограниченной экспансии в бизнесе и промышленности…

У Дженнингса на лбу проступили вены.

— Экспансии в разумных пределах, — поправил он, — но не манипулированной. Не коррумпированной благодаря связи с торговцами оружием по всей Европе и по всему Средиземноморью и, черт бы вас побрал, табачным сделкам, назначению грабительских цен и наемным террористам.

— Я знать ничего не знаю о подобных вещах, — воскликнул Болингер, вскакивая на ноги.

— Да, вероятно, вы не знали, господин вице-президент, так как вы слишком заметная и влиятельная фигура, чтобы они стали рисковать вами, посвящая во все детали. Но вы, конечно же, чуяли, что пахнет жареным. Просто вы не хотели знать, что такое там подгорает на этой кухне. Садитесь! — Болингер сел, и Дженнингс продолжал: — Но вы должны уяснить себе, Орсон. Вы не будете баллотироваться на пост. Ваша политическая карьера окончена. И если я когда-нибудь узнаю, что вы снова сунулись куда-то, кроме благотворительности… словом, я вам не советую.

— Господин президент, — поднялся председатель объединенных Штабов, — в свете всего вами сказанного и ваших слишком очевидных намерений я заявляю вам о своей немедленной отставке!

Вскочив с мест, его примеру тут же демонстративно последовало с полдюжины остальных. Лэнгфорд Дженнингс откинулся на спинку кресла и спокойно произнес ледяным тоном:

— О нет, пусть никто из вас не надеется отделаться так легко. Не будет никакой запоздалой расправы с администрацией в ночь на субботу, никакого бегства с корабля в горы. Вы все останетесь на своих местах, и, будьте уверены, мы вернемся на правительственный курс… Поймите, меня не слишком заботит, что подумают люди обо мне или о том доме, который я временно занимаю. Но меня глубоко волнует настоящее и будущее страны. Настолько глубоко, что этот предварительный доклад — предварительный, поскольку в общем плане он еще не закончен, — пока остается в исключительном распоряжении президента, и доступ к нему будет запрещен до тех пор, пока я не решу, что пришло время его опубликовать… а такое время обязательно настанет. Опубликовать его сейчас означало бы пошатнуть сильнейшую президентскую власть, которой нация обладала в течение последних сорока лет, и нанести тем самым непоправимый вред стране, но я повторяю, он будет опубликован… Разрешите мне кое-что вам объяснить. Когда мужчина — а я верю, что когда-то это будет и женщина, — вступает на этот пост, он обязательно думает о том, какое место займет в истории. Так вот, на ближайшие пять лет своей жизни я отказываюсь от всяких мыслей о бессмертии, ибо в течение этого срока будет опубликован завершенный доклад со всеми его ужасами… Но не раньше, чем будет исправлен любой вред, причиненный из-за моего недосмотра, и не будет воздано за каждое преступление. Если для этого понадобится работать день и ночь, то именно это вам и предстоит — всем, кроме моего льстивого притворщика, вице-президента, который постепенно незаметно исчезнет, а там, если ему будет угодно, может преспокойно пустить себе пулю в лоб… И в заключение, джентльмены, хочу вас предупредить. Если у кого-то из вас появится искушение спрыгнуть с этого прогнившего корабля, к созданию которого мы все так или иначе причастны, то будьте добры помнить, что я являюсь президентом Соединенных Штатов с неограниченными полномочиями. В самом широком смысле в их сферу входят также жизнь и смерть каждого из вас. Это только констатация факта, ничего более, но если кто-то воспримет такое заявление как угрозу, что же, это его личное дело. А теперь ступайте и хорошенько поразмыслите над тем, что я вам сказал. Пэйтон, вы остаетесь.

— Да, господин президент.

— Как вы думаете, Митч, они все поняли? — спросил Дженнингс, наливая себе и Пэйтону из бутылки, которую он достал из бара, спрятанного в левой стене Овального кабинета.

— Надо полагать, — ответил Пэйтон. — Если я немедленно не выпью этого виски, меня снова начнет трясти.

Президент оскалил зубы в своей знаменитой ухмылке и поднес Пэйтону бокал с виски к окну, у которого тот сидел.

— Неплохо для парня, который, по общему мнению, туп, как телеграфный столб, а?

— Это было необычное представление, сэр.

— Вот почему этот кабинет следует значительно уменьшить.

— Я не имел этого в виду, господин президент.

— Конечно, имели, и вы совершенно правы. Именно поэтому король, голый или в полном облачении, нуждается в сильном премьер-министре, который, в свою очередь, создает свою собственную королевскую семью — в данном случае из двух партий.

— Прошу прощения?

— Кендрик. Я хочу, чтобы он баллотировался.

— Боюсь, что вам трудно будет его убедить. По словам моей племянницы — я называю ее своей племянницей, хоть она мне вовсе не родня…

— Я все это знаю и знаю все о ней, — перебил Дженнингс. — Так что же она говорит?

— Что Эван прекрасно понимает, что произошло и что происходит, но пока еще ничего не решил. Его ближайший друг, Эммануэль Уэйнграсс, тяжело и, по-видимому, безнадежно болен.

— Это тоже мне известно. Вы упомянули об этом в своем докладе, не называя его по имени.

— Ох, простите, в последнее время мне никак не удается выспаться, и я постоянно что-то забываю… Во всяком случае, Кендрик настаивает на возвращении в Оман, и я не могу его отговорить. Он одержим идеей обезвредить торговца оружием Абделя Хаменди. Он совершенно справедливо полагает, что, продавая по меньшей мере восемнадцать процентов всех боеприпасов, которые в ходу на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии, Хаменди тем самым губит его любимые арабские страны. В своем роде это современный Лоуренс, пытающийся спасти своих друзей от презрения международной общественности и окончательного забвения.

— Так что же конкретно намерен он совершить?

— Из того, что он мне рассказал, следует, что в основном это будет разоблачительная операция. Я думаю, что ему самому еще не все ясно, но цель уже поставлена. Она заключается в том, чтобы выставить Хаменди в его истинном свете, как человека, сеющего разрушение и смерть и наживающего на этом миллионы.

— А какое дело Хаменди до того, что подумают о нем его покупатели? Он ведь торговец оружием, а не евангелист.

— Ему будет до этого дело, когда половина из проданного им оружия станет непригодным, когда взрывчатка не будет взрываться, а ружья — стрелять.

— Боже милостивый, — прошептал президент, медленно поворачиваясь и возвращаясь к письменному столу. Он сел, поставив стакан на подставку, и в молчании уставился в стенку напротив. Наконец он повернулся в кресле и взглянул на Пэйтона, стоящего у окна. — Пусть он едет, Митч. Он никогда не простит ни вам, ни мне, если мы его остановим. Дайте ему все, что потребуется. Только бы он вернулся… Я хочу, чтобы он вернулся. Он нужен стране.

Клубы тумана проплывали над Персидским заливом и бахрейнской Тужжар-Роуд, образуя внизу, под уличными фонарями их перевернутые светящиеся подобия и закрывая ночное небо плотной пеленой. Ровно в четыре часа тридцать минут утра на пустынных улицах портовой части спящего города показался черный лимузин. Он остановился у стеклянных дверей здания, известного под названием Сахалхуддин, где шестнадцать месяцев назад в роскошных королевских апартаментах находилась резиденция человека-чудовища, который называл себя Махди. Два араба в широких ниспадающих одеяниях вышли из лимузина и направились к освещенному неоновыми огнями входу; лимузин не спеша поехал прочь. Мужчина, который был ростом повыше своего спутника, осторожно постучал в стеклянную дверь. Сидящий за столиком дежурный взглянул на часы у себя на запястье, вскочил из кресла и быстро подошел к двери. Он отворил ее и поклонился необычно ранним посетителям.

— Все готово, высокочтимые господа, — вымолвил он почти шепотом. — Наружную охрану отпустили пораньше, а утренняя смена прибудет в шесть часов.

— Нам хватит и половины этого времени, — сказал человек пониже ростом и помоложе, который явно был главным. — Вам хорошо заплатили, чтобы вы все как следует подготовили. Дверь наверху не заперта?

— Можете не сомневаться, высокочтимый сэр.

— Работает только один лифт? — спросил араб постарше и повыше ростом.

— Да, сэр.

— Наверху мы его запрем. — Мужчина ростом поменьше направился к лифтам, его спутник последовал за ним. — Если не ошибаюсь, — продолжал он в полный голос, — нам нужен последний лестничный пролет, не так ли?

— Совершенно верно, высокочтимый сэр. Вся сигнализация отключена, обстановка в комнате восстановлена в том виде, в каком она была раньше… до этого ужасного утра. И, кроме того, по вашему распоряжению туда доставлен предмет, который вам необходим. Мы нашли его в подвале. Надо сказать, сэр, что власти перевернули все в комнате вверх дном, и уже много месяцев она стоит опечатанной. Мы не можем этого понять, высокочтимый сэр.

— В этом нет никакой необходимости… Если только кто-нибудь захочет войти в здание или хотя бы приблизится к входной двери, дайте нам знать.

— Я буду зорко следить за входом, высокочтимый сэр.

— В этом случае немедленно звоните по телефону.

Оба посетителя подошли к лифту, и рослый подчиненный нажал кнопку. Дверцы немедленно раздвинулись. Они вошли в кабину, и дверцы сомкнулись.

— Что знает этот человек? — спросил невысокий араб, когда машина загудела и лифт тронулся вверх.

— Он просто делает, что ему велят, а это несложно… Но почему резиденцию Махди опечатали на много месяцев?

— Потому что они искали и дожидались таких, как мы.

— Они перевернули все в комнате вверх дном?.. — произнес подчиненный нерешительным, вопрошающим тоном.

— В отличие от нас, они не знали, где искать.

Лифт замедлил ход, затем остановился. Оба посетителя быстрым шагом направились к лестнице, ведущей к апартаментам Махди и бывшему «храму». Они подошли к двери его кабинета, и невысокий араб остановился, взявшись за ручку.

— Больше года ждал я этой минуты, — сказал он, глубоко вздохнув, — и вот теперь, когда она наступила, я весь дрожу.

Очутившись в огромной странной комнате, похожей на мечеть, с высоким куполообразным потолком, покрытым изумительно яркими мозаичными плитками, оба пришельца застыли в молчании, словно ощущая присутствие великого и ужасного духа. Массивная мебель темного полированного дерева походила здесь на древние статуи свирепых стражей, охраняющих внутреннюю гробницу могущественного фараона; громадных размеров письменный стол выглядел словно саркофаг почившего владыки. И в разительном контрасте со всей обстановкой в дальнем углу комнаты, у правой стены возвышались современные металлические строительные подмостки высотой в восемь футов, по перекладинам которых можно было взобраться к потолку. Высокий араб нарушил молчание:

— Быть может, в этом месте отдыхал Аллах — да свершится воля его.

— Ты совсем не знал Махди, мой наивный друг, — ответил ему его повелитель. — Спроси у Франджиани Мидаса… А впрочем, поторопись, мы теряем время. Передвинь подмостки туда, куда я укажу, и взберись наверх.

Подчиненный быстро подошел к приподнятой платформе и оглянулся на своего спутника.

— Влево, — скомандовал тот. — Как раз ко второму оконному проему.

— Я не понимаю вас, — сказал высокий араб, ступая на скользкую скобу и карабкаясь на вершину подмостков.

— Есть много такого, чего ты не понимаешь, и тебе это вовсе не обязательно… А теперь отсчитай слева от окна шесть плиток, а затем пять к верху.

— Сейчас… мне трудно до них дотянуться, а я ведь немалого роста.

— Махди был гораздо выше, гораздо представительнее, хотя и не без недостатков.

— Прошу прощения?

— Это неважно… Нажми по очереди на каждый из четырех углов плитки с самого краешка, а теперь изо всех сил надави ладонью на самый центр. Давай!

Мозаичная плитка буквально вывалилась наружу. Высокий араб едва успел подхватить ее, чтобы она не упала.

— Милостивый Аллах! — воскликнул он.

— Обычное всасывание, сбалансированное весом, — произнес стоящий внизу, не вдаваясь в уточнения. — Теперь засунь руку в нишу и вытащи бумаги; они должны быть сложены вместе. — Подчиненный сделал, как ему было сказано, и вытащил пачку листов, отпечатанных на компьютере и перевязанных двумя резиновыми лентами. — Брось их мне, — продолжал его повелитель, — и вставь плитку на место точно так же, как ты ее вынул, только вначале надави в центре.

Высокий араб неловко выполнил его указания, а затем спустился с подмостков на пол. Он подошел к своему повелителю, который развернул несколько листов и внимательно их изучал.

— Это и есть то сокровище, о котором вы говорили? — тихо спросил он.

— Большего сокровища ты не сыщешь от Персидского залива до западных берегов Средиземного моря, — ответил молодой человек, пробегая глазами бумаги. — Они казнили Махди, но не смогли уничтожить то, что он создал. Пришлось отступить, сократить расходы, но целостность была сохранена. Множество ветвей великого предприятия даже не было обнаружено. Они поникли, припали к земле, готовые в один прекрасный день распрямиться во весь рост.

— Все это сказали вам эти странного вида страницы? — Повелитель кивнул, продолжая читать. — О чем же, во имя Аллаха, они говорят?

Невысокий араб с любопытством взглянул на своего рослого компаньона.

— Почему бы и не сказать? — улыбаясь, произнес он. — В этих списках значится имя каждого мужчины, каждой женщины, каждой фирмы, компании или корпорации, каждого связного или проводника к террористам, с которыми имел в свое время дело Махди. Потребуются месяцы, а может, и годы, чтобы восстановить все связи, но это будет сделано. Ты видишь, они ждут. В конечном итоге Махди оказался прав: это наш мир. И мы никому его не отдадим.

— Можно сказать об этом другим, друг мой? — вскричал подчиненный. — Ведь можно, можно, не правда ли?

— Очень осторожно, — ответил молодой лидер. — Теперь не те времена, — загадочно добавил он. — Старое оружие уже не годится.

— Не скрою, я не могу вас понять.

— Повторяю, это необязательно.

— Откуда вы явились? — спросил в замешательстве подчиненный. — Нам сказали, что мы должны вам повиноваться, что вы знаете много такого, чего люди вроде меня не удостоены чести знать. Но как, откуда?

— За тысячу миль отсюда меня годами готовили к этой минуте… А теперь оставь меня. Побыстрей ступай вниз и скажи охраннику, чтобы он убрал подмостки в подвал. Потом выйди на улицу и останови машину, она сейчас подъедет. Водитель отвезет тебя домой; мы увидимся завтра. В то же время, в том же месте.

— Аллах и Махди да пребудут с вами, — произнес высокий араб, кланяясь. Он поспешно направился к выходу и затворил за собой дверь.

Молодой человек поглядел ему вслед, затем достал из-под своего одеяния маленькую рацию. Нажав кнопку, он заговорил.

— Он выйдет через две-три минуты. Посади его в машину и отвези к скалам на южном берегу. Убей его, сними с него одежду, а оружие выбрось в море.

— Будет исполнено, — ответил водитель лимузина, кружащий по улицам неподалеку.

Молодой лидер спрятал рацию в складках одежды, торжественным шагом пересек комнату и приблизился к громадному письменному столу из черного дерева. Он снял с головы свою готру и бросил ее на пол, а затем уселся в стоящее возле стола кресло, похожее на трон. Отперев нижний слева высокий и широкий ящик, он достал оттуда инкрустированный драгоценными камнями головной убор Махди, надел его себе на голову и тихо заговорил, обратив свой взор наверх, к мозаичному потолку.

— Благодарю тебя, Отец, — сказал наследник, обладатель докторской степени Чикагского университета в области вычислительной техники. — Велика честь и велика ответственность быть избранным среди всех твоих сыновей. Моя слабая белая мать никогда не поймет этого, но, как ты неустанно твердил мне, она была всего лишь сосудом… И все же, должен сказать тебе, Отец, многое теперь изменилось. Сейчас мы ставим перед собой далеко идущие цели. Мы будем использовать твои методы там, где это необходимо — убийство для нас не проблема, — но мы уже стремимся завладеть гораздо большей частью земного шара, чем ты мог когда-либо себе помыслить. Наши ячейки будут рассеяны по всей Европе и всему Средиземноморью, и мы будем сообщаться такими способами, каких ты не мог себе и представить, — тайно, при помощи спутников и полностью исключая перехват. Ты видишь, Отец, что мир не принадлежит более той или иной расе. Он принадлежит молодым, сильным и блистательным. То есть нам.

Новый Махди перестал шептать и перевел взгляд на письменный стол. Скоро то, что ему нужно, будет здесь. Сын великого Махди, еще более великий, чем он сам, будет продолжать шествие.

Мы должны быть бдительными! Везде и всюду!