Вначале пришло ощущение стремительного раскачивания в невесомости и сильного ветра, бьющего в лицо, затем он почувствовал, как чьи-то руки подхватили его и, наконец, услышал оглушительный рев где-то вверху. Он открыл глаза и различил неясные фигуры, суетящиеся вокруг него и расстегивающие пряжки на его одежде… Затем в его руку впилась игла. Он попытался приподняться, но его удержали и уложили на какую-то плоскую, обитую войлоком площадку внутри огромной вибрирующей металлической клети.

— Полегче, конгрессмен, — воскликнул человек в белом морском кителе, который все время маячил перед глазами. — Я врач, а вы попали в хорошенькую переделку, и вас здорово поколошматили. Не мешайте мне исполнять мои обязанности, иначе сам президент выступит обвинителем, когда меня будут судить в трибунале.

Еще укол. Он больше не мог выносить боли.

— Где я?

— Логичный вопрос, — ответил офицер морской службы, впрыскивая содержимое шприца под кожу Кендрика на плече. — Вы попали в изрядную штормягу в девяноста милях от мексиканского побережья. Вы были прямо на пути в Китай, дружище, а море в этих широтах бурное.

— Вот оно! — Эван попытался повысить голос, но едва мог услышать самого себя.

— Что такое? — Врач склонился над ним, а его помощник тем временем держал наготове бутылочку с плазмой.

— Проход в Китай — вот как называется этот остров. Опечатайте его!

— Я врач, а не хранитель печати.

— Делайте, как я говорю!.. Передайте по радио в Сан-Диего, пусть пошлют самолеты, корабли! Пусть захватят всех до единого!

— Ну и ну! Я, конечно, не эксперт, но ведь это мексиканские воды…

— Черт бы вас побрал, позвоните в Белый Дом!.. Нет! Свяжитесь с человеком по фамилии Пэйтон из ЦРУ… Митчел Пэйтон, ЦРУ. Повторите ему то, что я вам сказал. Назовите имя Гринелла.

— Да, дело нешуточное, — сказал молодой врач, взглянув на своего третьего помощника, стоявшего у ложа Кендрика. — Вы слышали, что сказал конгрессмен, Энсайн. Подойдите к пилоту. Остров под названием «Проход в Китай» и человек в Лэнгли по фамилии Пэйтон. И еще какой-то Гринелл! Живее, парень, он из команды президента!.. А что, наверное, это похоже на то, что вы проделали у арабов?

— Как Эмилио? — спросил Эван, пропуская вопрос мимо ушей.

— Мекс?

— Мой друг… Человек, который спас мне жизнь.

— Он здесь, справа от вас; мы только что подняли его на борт.

— Как он?

— Хуже, чем вы, значительно хуже. В лучшем случае шестьдесят на сорок против него, конгрессмен. Мы летим в главный госпиталь на полной скорости.

Кендрик приподнялся на локте и взглянул на распростертую футах в двух позади доктора фигуру Эмилио. Он был без сознания. Рука мексиканца свесилась на палубу вертолета, а лицо пепельно-серого цвета напоминало посмертную маску.

— Дайте мне его руку, — приказал Эван. — Дайте ее мне.

— Да, сэр, — ответил врач, беря Эмилио за руку и протягивая ее Кендрику.

— Эль-Дескандо, — проревел Кендрик, крепко сжимая его руку. — Эль-Дескандо и твоя семья — твоя жена и твои ninos! Ты, проклятый сукин сын, не вздумай умирать! Ты, паршивый рыбачишка, соберись с силами!

— Como? — Голова мексиканца моталась взад и вперед, а Кендрик все крепче сжимал его руку.

— Вот так-то лучше, amigo. Вспомни, как мы разозлились! Мы и сейчас очень злы. Приди в себя, ублюдок, или я прикончу тебя самолично.

Эмилио повернул голову к Эвану и приоткрыл глаза. Губы его сложились в улыбку.

— Вы думаете, что смогли бы справиться с таким крепким рыбаком?

— А вот увидим!.. Ну ладно, может, и не смог бы. Но зато я подарю тебе большую ледку.

— Вы — loco, сеньор, — кашлянул Эмилио. — И все же… Эль-Дескандо.

— Три ранчо, — объявил Кендрик. Рука его свесилась вниз — доктор вновь вонзил в нее иглу.

По темным улицам Синвид Холлоу один за другим проскользнули три изысканных лимузина, направляясь к поместью на Чесапик Бей. Раньше в таких случаях их всегда было четыре, а в этот вечер — только три. Четвертый, отсутствующий, принадлежал компании, основанной Эриком Сандстромом, предателем Инвер Брасса.

Гости уселись за большим круглым столом. Перед каждым из них стояла бронзовая лампа. Все лампы на столе были зажжены, кроме одной, стоящей перед пятым, пустым стулом. Они отбрасывали на деревянную полированную поверхность стола четыре продолговатых пятна света. Пятая лампа была погашена. Это не означало воздаяния посмертных почестей, а лишь служило напоминанием о человеческом несовершенстве и бренности человеческого бытия в этом мире. В этот вечер не было слышно обычных смешков и подшучивания друг над другом — они помнили, что и они смертны, как и все прочие, несмотря на несметное богатство и огромное влияние.

— Итак, у вас есть факты, — начал Сэмюэль Уинтерс, чей профиль вырисовывался в потоке света. — А теперь я попрошу вас их прокомментировать.

— Должен сказать только одно, — твердо заявил Гидеон Логан, чья большая черноволосая голова пряталась в тени. — Мы не можем остановиться. Волки, спущенные с цепи, овладеют правительством и захватят все, что еще не сумели захватить.

— Нам нечего останавливать, Гид, — поправила его Маргарет Лоувел. — Бедняга Милош запустил все на полную катушку в Чикаго.

— Он не успел закончить, Маргарет, — вмешался Джекоб Мендель. Его изможденное лицо и фигура виднелись на своем обычном месте, в кресле возле Уинтерса. — Остается еще сам Кендрик. Он должен принять номинацию, будучи убежденным, что это его долг. Этот вопрос был поднят Эриком, и теперь я удивляюсь, почему он это сделал. Его, вероятно, следовало оставить в покое, так как он мог стать нашей ахиллесовой пятой.

— Сандстром, как всегда, был снедаем своим ненасытным любопытством. Тем самым любопытством, которое, когда оно коснулось космической технологии, заставило его предать нас. Но сказанное еще не дает ответа на вопрос Джекоба. Наш конгрессмен вполне может от нас ускользнуть.

— Я не уверена, что Милош считал эту проблему настолько серьезной, — задумчиво возразила адвокат Лоувел, подавшись вперед и прижав к правому виску длинные изящные пальцы. — Несущественно, говорил он это или нет, но он действительно предполагал в Кендрике столь высокие моральные качества, которые сейчас выглядят уже старомодными. Он ненавидел коррупцию и потому пошел в политику, чтобы заменить коррупционера.

— И он отправился в Оман, — добавил Гидеон Логан, — полагая, что его знания и опыт могут помочь делу, не ожидая награды лично для себя, — ведь мы уже проверили это.

— Вот почему мы на нем остановились, — промолвил Мендель, кивая головой. — Все совпадает. Незаурядный человек в совершенно заурядной роли политического кандидата. Но достаточно ли этого? Согласится ли он, даже если национальная почва будет должным образом подготовлена, что так хорошо удавалось Милошу?

— Мы исходили из предположения, что он откликнется на прямой и искренний призыв, — произнес Уинтерс ровным голосом. — Но верно ли это предположение?

— Думаю, что да, — ответила Маргарет Лоувел.

— Я тоже так думаю. — Логан кивнул головой и выдвинулся вперед, в освещенный круг, падающий от лампы на столе. — И все же Джекоб кое в чем прав. У нас нет полной уверенности, и если мы ошибаемся, то Болингер и его волки захватят власть уже в следующем январе.

— Предположим, что Кендрик столкнется с альтернативой, которую ему предложат ваши волки, с доказательством их продажности, их укоренившейся закулисной власти, которая пронизывает все вашингтонские структуры? — вопросил Уинтерс уже далеко не бесстрастным голосом. — Вы думаете, что при таких обстоятельствах он отзовется на наш призыв?

Огромный чернокожий предприниматель вновь отодвинулся в тень. Глаза его прищурились.

— Исходя из всего, что мы знаем… Я думаю, да.

— А вы, Маргарет?

— Я согласна с Гидом. Он — замечательный человек, и я полагаю, что он обладает политическим сознанием.

— Джекоб?

— Разумеется, Сэмюэль, но как все это осуществить? У нас нет ни документации, ни официальных отчетов, — великий Боже, мы сожгли все свои записи. На каком же основании он нам поверит? А ведь мы не можем себя обнаружить, в особенности учитывая то, что Варак погиб!

— У меня есть другой человек, который займет место Милоша. Человек, способный в случае необходимости убедить Эвана Кендрика, что ему говорят правду. Всю правду, если он ее еще не знает.

В изумлении все обратили свои взоры на Уинтерса.

— Черт возьми, что вы такое говорите, Сэм? — вскричала Маргарет Лоувел.

— Варак оставил распоряжения на случай своей смерти, и я дал ему слово вскрыть их, только если его убьют. Я сдержал слово, потому что, честно говоря, меня не слишком интересовало, что он хочет мне сообщить… Я вскрыл их вчера вечером после звонка Митчела Пэйтона.

— А как вы уладили дело с Пэйтоном? — неожиданно взволнованно спросила Лоувел.

— Мы встречаемся завтра. Вам нечего опасаться: он ни о ком из вас не знает. Мы либо достигнем соглашения, либо нет. Если нет, что ж, я прожил долгую и плодотворную жизнь — с моей стороны это не будет самопожертвованием.

— Простите, Сэмюэль, — нетерпеливо произнес Гидеон Логан, — но мы все в свое время приняли такое решение, иначе мы не сидели бы за этим столом. Так в чем же заключаются распоряжения Варака?

— Связаться с одним человеком, с помощью которого мы будем обладать полной официальной информацией. С человеком, который служил для Варака источником информации с самого начала. В свое время, шестнадцать месяцев назад, наш чех обнаружил несоответствие в записях Госдепартамента. Оплошность состояла в том, что Кендрик значился в списках прибывших в страну, но нигде не было зарегистрировано его отбытие. И уже тогда Варак знал, к кому обратиться. Он нашел не только добровольного, но и преданного информатора… Конечно, Милош незаменим, но в эпоху высших технологий наш новый координатор придется нам как нельзя более кстати. Он является одним из наиболее перспективных молодых людей среди должностных лиц в правительстве. Нет ни одного из сколько-нибудь значительных департаментов или агентств в Вашингтоне, которые не стремились бы воспользоваться его услугами, а частный сектор предлагает ему контракты, припасенные для бывших президентов и госсекретарей по меньшей мере вдвое его старше.

— Наверное, он чертовски сильный юрист или самый молодой официальный эксперт по иностранным делам, — вмешалась Маргарет Лоувел.

— Ни то, ни другое, — возразил седовласый представитель Инвер Брасса. — Он считается ведущим специалистом в области космической технологии в стране, а возможно, и во всем западном мире. К счастью для нас, он происходит из довольно богатой семьи и потому не поддался соблазну уйти в частную промышленность. Он, как и Милош Варак, был поглощен стремлением служить интересам нации… В сущности, он стал одним из нас, когда осознал свое призвание. — Уинтерс склонился над столом и нажал кнопку из слоновой кости. — Войдите, пожалуйста.

Тяжелая дверь необычной библиотеки распахнулась, и в проеме возникла фигура молодого человека, которому не было еще и тридцати. Что отличало его от большинства своих сверстников, так это замечательная наружность: казалось, он сошел с глянцевой обложки дорогого журнала мод для мужчин. При этом одежда его не бросалась в глаза: она не была сшита на заказ, но и не была куплена в дешевом магазине — он был одет скромно, но со вкусом. Поражали точеные черты его лица почти идеальной классической красоты.

— Ему надо забыть о компьютерах, — спокойно произнес Джекоб Мендель. — У меня есть друзья в агентстве Уильяма Морриса. Они будут ставить для него телесериалы.

— Проходите, пожалуйста, — прервал его Уинтерс, положив руку на плечо Менделю. — И будьте добры представиться.

Молодой человек уверенно, но без самонадеянности прошел к краю стола и остановился под черным цилиндром, который, когда его опускали вниз, превращался в экран. С минуту он постоял, глядя на пятна света на столе.

— Для меня особая честь присутствовать здесь, — учтиво промолвил он. — Мое имя — Джеральд Брайс. В настоящее время я возглавляю отдел в Госдепартаменте под названием ГКО.

— ГКО? — переспросил Мендель. — Это еще что такое?

— Глобальные компьютерные операции, сэр.

Калифорнийское солнце струилось через окна больничной палаты, когда Калехла, обвивавшая руками Эвана, неохотно разжала объятия. Откинувшись на спинку кровати, на которой он лежал, она улыбалась слабой вымученной улыбкой. Глаза ее блестели от непросохших слез, смуглое лицо побледнело.

— Добро пожаловать в страну жизни, — сказала она, схватив его за руку.

— Рад сюда вернуться, — прошептал Кендрик едва слышно, не сводя с нее взгляда. — Когда я открыл глаза, то не был уверен, ты это или… или они сыграли со мной очередную шутку.

— Шутку?

— Они забрали мою одежду… Я оказался в старых джинсах и куртке… потом снова в своем костюме — в моей голубой…

— В твоих «конгрессиональных шмотках», как ты их обычно называл, — мягко перебила его Калехла. — Мой дорогой, тебе надо обзавестись другим костюмом. То, что осталось от твоих брюк после того, как они их разрезали, уже не починит ни один портной.

— Экстравагантная девушка… Боже, если бы ты знала, как это чудесно — снова тебя увидеть. Я думал, что уже не увижу тебя никогда — это и привело меня в такую ярость.

— А как это чудесно — видеть тебя! Этот больничный ковер уже вытерт до дыр… Отдыхай, мы поговорим позже. Ты только что проснулся, а врачи утверждают…

— Нет… К черту врачей! Я хочу знать, что случилось дальше. Как Эмилио?

— Выздоравливает, хотя одно легкое пришлось удалить и у него раздроблено бедро. Он уже никогда не сможет нормально передвигаться, но он будет жить.

— Ему и не надо будет ходить, только сидеть в капитанском кресле.

— Что?

— Неважно… Остров. Он называется «Проход в Китай».

— Мы знаем, — решительно перебила Калехла. — Если уж ты такой упрямый, то разреши мне рассказать… То, что вы с Коралло натворили, просто невероятно…

— Коралло?.. Эмилио?..

— Да. Я видела снимки, — Боже мой, сплошное месиво! Огонь сожрал все, в особенности на восточной стороне острова. Дом, постройки, растительность, даже док, где взорвались остальные суда, — все сгорело. К тому времени, когда туда прибыла морская авиация и морские десантные войска, все там были перепуганы до смерти. Они собрались на западном берегу и приветствовали наших людей как освободителей.

— Значит, Гринелла схватили.

Калехла взглянула на Эвана и покачала головой.

— К сожалению, нет, дорогой.

— Как?.. — Кендрик стал приподниматься, скорчившись от боли в зашитом и перебинтованном плече.

И снова Рашад мягко удержала его, заставив опуститься на подушки.

— Он не мог сбежать! Они не обыскали все как следует.

— Им и не надо было этого делать. Мексиканцы все им рассказали.

— Что? Как?

— Прилетел гидросамолет и забрал патрона.

— Не понимаю. Все коммуникации были разрушены.

— Не все. О чем ты не знал — не мог знать, — так это о том, что у Гринелла в подвале главного дома были маленькие вспомогательные генераторы. Их энергии хватило на то, чтобы связаться с его людьми на аэродроме в Сан-Фелино, — мы узнали об этом от мексиканских властей — разумеется, не кто вылетел, а куда. Он может сбежать и даже исчезнуть, но он не может скрываться вечно; рано или поздно мы нападем на его след.

— Забавно, как сказал бы мой палач.

— Что?

— Неважно…

— Мне бы хотелось, чтобы ты перестал так говорить.

— Прости, больше не буду. А что же с адвокатом Ардис и с бухгалтерской книгой, о которой я тебе говорил?

— И снова мы близко к цели, но пока ее не достигли. Он снял где-то виллу на лето, но где — никто не знает. На всех его телефонах установлены мониторы. Рано или поздно он позвонит по одному из них, и тогда мы его обнаружим.

— Он может предположить, что вы напали на его след?

— Трудно сказать. Гринелл, добравшись до материка, мог из Сан-Фелино послать предостережение адвокату Ардис. Мы этого просто не знаем.

— А как Менни? — нерешительно спросил Эван. — Или у тебя опять не было времени…

— Напротив. У меня не было ничего, кроме времени, времени отчаяния, если говорить точнее. Я звонила в Денвер, в больницу, вчера вечером, но все дежурные сестры могли мне сообщить только то, что он… держится спокойно… И я заключила, что они чего-то недоговаривают…

— Разумеется, недоговаривают… — Кендрик прикрыл глаза и медленно покачал головой. — Он умирает, Калехла. Он умирает, и с этим ничего нельзя поделать.

— Мы все умираем. С каждым днем жить нам остается все меньше. Это малоутешительно, но Менни пошел девятый десяток, и приговор все еще не приведен в исполнение.

— Знаю, — сказал Кендрик, взглянув на ее переплетенные руки, а затем на ее лицо. — Ты — прекрасная леди, ведь правда?

— Не стану настаивать, но думаю, что выгляжу недурно. Да ты ведь и сам не Квазимодо.

— Да, только хожу, как он… Звучит не слишком скромно, но, мне кажется, наши дети будут очаровательными маленькими бастардами.

— Целиком согласна с первым твоим утверждением, но сильно сомневаюсь во втором.

— Ты понимаешь, что только что дала согласие выйти за меня замуж?

— Только попытайся от меня отделаться, и ты увидишь, как хорошо я смотрюсь с автоматом.

— Замечательно… О, миссис Джонс, вы уже видели мою жену с автоматом через плечо? Если кто-нибудь непрошеный вздумает явиться к вам, она влепит ему пулю между глаз.

— У меня есть еще первоклассный черный пояс на случай, если понадобится действовать без шума.

— Вот это да! Никто теперь не посмеет мной помыкать! Пусть только попробует, я сразу спущу ее с цепи!

— Гр-р-р, — зарычала Калехла, обнажая жемчужно-белые зубы. Затем, улыбнувшись, она обратила на него задумчивый, изучающий взгляд своих прекрасных темных глаз. Их выражение стало мягким и рассеянным. — Я действительно люблю тебя. Бог его знает, что мы, два неудачника, себе думаем, но нам надо попробовать.

— Не попробовать, — сказал Эван, протягивая ей правую руку. — А прожить жизнь, — добавил он.

Она склонилась к нему, и они поцеловались, прижавшись друг к другу, как двое людей, потерявших и вновь обретших друг друга. И тут зазвонил телефон.

— Проклятье! — воскликнула, вскакивая, Калехла.

— Это я такой неотразимый?

— Черт, нет, не ты. Я же запретила звонить сюда! — она схватила телефонную трубку и резко произнесла: — Да, и кто бы вы ни были, я требую объяснений. Как вам удалось дозвониться в эту комнату?

— Объяснения довольно просты, офицер Рашад, — послышался в трубке голос Митчела Пэйтона из Лэнгли, Виргиния. — Я отменил приказ своего подчиненного.

— Эм Джи, если бы вы только видели этого человека. Он выглядит, как Годзилла!

— Должен заметить, Эдриен, что для взрослой женщины, которая однажды в моем присутствии созналась, что ей уже за тридцать, у тебя слишком развязные привычки и манеры девочки-подростка… Кстати, я только что говорил с врачами. Эван нуждается в отдыхе, его нога должна быть на перевязи и в покое еще денек-другой, а рану на плече следует периодически осматривать. Но, если не считать этих незначительных неудобств, он может возвращаться на поля сражений.

— Вы нахал, дядюшка Митч! Он едва может говорить.

— Тогда почему ты с ним разговариваешь?

— Откуда вы узнали?

— Я не знал. Ты сама только что мне сказала… Может быть, дорогая, мы перейдем к реальности?

— А Эван что же, не реальность?

— Дай мне трубку, — сказал Эван, неловко отбирая ее у Калехлы. — Это я, Митч. Что происходит?

— Как ты, Эван?.. Впрочем, это глупый вопрос.

— Очень. Ответьте на мой.

— Адвокат Ардис Ванфландерен находится в своем загородном доме в горах близ Сан-Джасинто. Он позвонил в свой офис, чтобы узнать, нет ли для него сообщений, и мы зафиксировали местность. Туда послана группа, чтобы оценить обстановку. Они должны прибыть туда с минуты на минуту.

— Оценить? Что еще, черт возьми, там надо оценивать? Книга у него! Надо просто забрать ее! Она наверняка раскроет нам все их международные связи. Туда должен быть занесен каждый подпольный торговец оружием из любой страны мира, с которым они имели дело. Гринелл может сбежать и укрыться у любого из них. Захватите книгу!

— Ты забываешь о том, какое у Гринелла чувство самосохранения. Я полагаю, Калехла уже тебе рассказала.

— Да, его увез гидроплан. Ну и что?

— Он так же стремится завладеть книгой, как и мы, и, безусловно, уже успел связаться с человеком миссис Ванфландерен. Гринелл не станет рисковать сам, он пошлет кого-то другого, кому доверяет, чтобы вернуть книгу. Если он знает, что мы идем по следу и что за домом, возможно, установлено наблюдение, то, как ты полагаешь, какие распоряжения он даст своему доверенному курьеру, который в конце концов должен будет доставить книгу в Мексику?

— Если его задержат на границе или в аэропорту…

— Да, в нашем присутствии. Так что, по-твоему, он велит в этом случае сделать своему посланнику?

— Сжечь эту чертову штуку, — спокойно ответил Кендрик.

— Вот именно.

— Надеюсь, ваши люди окажутся на высоте.

— Два человека, один из них — наш лучший сотрудник. Его имя — Джинджербред; спроси о нем у своей приятельницы.

— Джинджербред?[16] Что за дурацкое прозвище?

— Потом, Эван, — прервал его Пэйтон. — Мне надо тебе кое-что сказать. Сегодня днем я вылетаю в Сан-Диего, а затем нам с тобой предстоит важный разговор. Надеюсь, ты будешь к нему готов, потому что это не терпит отлагательств.

— Я буду готов, но почему нам не поговорить сейчас?

— Потому что я пока не знаю, что сказать… Правда, я не уверен, что буду знать это потом, но кое-что все же прояснится. Видишь ли, мне предстоит встреча с очень влиятельным человеком, который весь этот год проявлял к тебе повышенный интерес.

Ощутив внезапную слабость, Кендрик закрыл глаза, упал на подушки и произнес слабым голосом:

— Он из группы или комитета, который называется… Инвер Брасс.

— Так ты знаешь?

— Одно лишь название. Я не имею понятия, кто они такие и что собой представляют. Мне известно только, что они резко изменили всю мою жизнь.

К внушительным, массивным воротам поместья на берегу Чесапикского залива подкатил седан желто-коричневого цвета с номерными знаками ЦРУ. Въехав в ворота, он проследовал дальше по подъездной аллее и остановился у гладких каменных ступенек, ведущих к главному входу. Задняя дверца машины распахнулась, и из нее вышел высокий мужчина в расстегнутом плаще, из-под которого виднелись измятые костюм и рубашка, свидетельствовавшие о том, что их не снимали по меньшей мере последние трое суток. Усталой походкой он направился вверх по ступенькам к величественной парадной двери, поеживаясь от холодного утреннего воздуха. Хмурое небо было сплошь затянуто тучами, обещавшими снег — снег на Рождество, подумал Пэйтон. Наступивший Сочельник был для директора Отдела специальных проектов обычным рабочим днем, и все же он страшился этого дня, его надвигающейся неизбежности. Он отдал бы несколько лет жизни, чтобы этот день не наступил вовсе. На протяжении всей своей долгой карьеры ему неоднократно приходилось делать такое, что вызывало у него обильное выделение желчи в желудок. Но никогда это не было связано с уничтожением добрых, высоконравственных людей. Сегодня утром он вынужден будет уничтожить такого человека. Он ненавидел себя за это, но у него не было альтернативы. Потому что существовало высшее добро и высшая мораль, нашедшие отражение в разумных законах нации порядочных людей. Нарушить эти законы — означало восстать против порядочности. Тяжкий груз ответственности лежал на его плечах. Он позвонил.

Горничная провела Пэйтона через огромную гостиную к другой величественной двери. Она отворила ее, и директор вошел в необычную библиотеку, стараясь вобрать в себя все, что поразило его взгляд. Громадная консоль, занимающая всю левую стену, с доспехами в виде телевизионных мониторов, цифровых приборов и проекционного оборудования; приспущенный серебристый экран на правой стене; в ближайшем от него углу — топящаяся франклиновская печь, прямо напротив — стрельчатые окна, а рядом с ними — большой круглый стол. Сэмюэль Уинтерс поднялся из кресла, стоявшего у стены, демонстрирующей сложнейшую технологию, и двинулся ему навстречу с протянутой рукой.

— Я вас заждался, Эм Джи, — вы мне позволите вас так называть? — вымолвил всемирно известный историк. — Насколько я помню, все называют вас Эм Джи.

— Разумеется, доктор Уинтерс.

Они обменялись рукопожатием, и семидесятилетний ученый взмахнул рукой, обводя ею комнату.

— Мне хотелось, чтобы вы все это увидели. Чтобы вы знали, что мы держим пальцы на пульсе планеты, не преследуя при этом личных целей. Вы должны понять это.

— Понимаю. А кто же остальные?

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Уинтерс, жестом указывая кресло напротив, на другом конце стола. — И обязательно снимите пальто. В моем возрасте все комнаты кажутся недостаточно теплыми.

— Если позволите, я останусь в пальто. Наша конференция долго не продлится.

— Вы уверены в этом?

— Уверен, — ответил Пэйтон, усаживаясь.

— Итак, — мягко, но выразительно произнес Уинтерс, подходя к своему креслу, — только незаурядный интеллект избирает собственную позицию, не ограничивая ее рамками дискуссии. А вы обладаете таким интеллектом, Эм Джи.

— Благодарю вас за щедрый, хотя и несколько снисходительный комплимент.

— Это звучит довольно враждебно, не так ли?

— Неудивительно, если вы присваиваете себе право решать за страну, кого ей следует избирать в высшие политические учреждения.

— Он — человек на все времена.

— Я не могу согласиться с вашим образом действий. Тот, кто выпускает на волю злую силу, чтобы с ее помощью достичь цели, не может предугадать последствий.

— Но другие всегда так делали. Они делают это и сейчас.

— Это вас не оправдывает. Разоблачите их, если можете, — а я уверен, что вы обладаете такой возможностью, — но не подражайте им.

— Софистика! Мы живем в диком мире, в политически ориентированном мире, где господствуют хищники.

— Но нам не нужно самим превращаться в хищников, чтобы с ними бороться… Разоблачение, а не подражание.

— Прежде чем удастся вымолвить хоть слово, прежде чем хотя бы немногие поймут, что случилось, дикое стадо, обратившись в паническое бегство, ринется на нас и растопчет. Они меняют правила игры, изменяют законы. Они неуязвимы.

— При всем моем почтении к вам, позвольте не согласиться.

— Взгляните на Третий Рейх!

— Взгляните на то, что с ним стало. Посмотрите на Раннимед и Магна Картд, посмотрите на тиранию французского двора Людовика, посмотрите на жестокости царей — ради Бога! На Филадельфию в 1784 году! Конституция, доктор! Люди чертовски быстро реагируют на беззаконие и угнетение!

— Скажите это гражданам Советского Союза.

— Шах и мат. Лучше вы попытайтесь объяснить свою позицию отказникам и диссидентам, благодаря которым мир с каждым днем узнает все больше о темных сторонах кремлевской политики. Они-то понимают, в чем здесь разница, доктор.

— Эксцессы! — вскричал Уинтерс. — Повсюду на этой несчастной обреченной планете происходят эксцессы. Они разорвут нас на части.

— Но разумные люди разоблачают эксцессы, а не прибегают к ним сами, впадая в истерику. Возможно, вы были правы по существу, но, прибегнув к эксцессам, вы нарушили законы — писаные и неписаные — и явились виновниками смерти ни в чем не повинных мужчин и женщин, потому что вы поставили себя выше законов страны. Вместо того чтобы сообщить стране все, что вы знаете, вы решили манипулировать ею.

— Таков ваш приговор?

— Да. Кто еще входит в Инвер Брасс?

— Вам знакомо это название?

— Я только что его произнес. Кто они?

— От меня вы этого никогда не узнаете.

— Мы найдем их… в конце концов. Но, может быть, вы удовлетворите мое любопытство и скажете, когда возникла эта организация? Впрочем, если не хотите, можете не отвечать.

— Нет, я хочу ответить, — возразил старый историк. Его худые руки, лежащие на столе, дрожали так сильно, что ему пришлось крепко их сжать, чтобы унять эту дрожь. — Инвер Брасс возникла несколько десятков лет тому назад из хаоса, когда нация, разрываемая на части, находилась на грани саморазрушения. Это был пик великой депрессии; страна пришла в состояние глубокого упадка, повсюду происходили вспышки насилия. Голодные люди не верили больше пустым лозунгам и еще более пустым обещаниям. Люди, способные плодотворно трудиться и утратившие гордость не по своей вине, были доведены до отчаяния и ярости… Инвер Брасс образовалась из маленькой группки людей, обладавших колоссальным богатством и влиянием. Они следовали советам, подобным тем, которые содержатся у Баруха, и уцелели в условиях экономического коллапса. Они стремились использовать все свои возможности для разработки практических путей выхода из кризиса, подавляя мятежи и насилия не только с помощью значительных вливаний капитала и поддержки наиболее пострадавших отраслей, но и благодаря незримому проведению через парламент таких законов, которые способствовали принятию спасительных мер. Мы следуем именно этой традиции.

— Вот как? — переспросил Пэйтон, холодно и изучающе глядя на старика.

— Именно так, — выразительно подтвердил Уинтерс. — Инвер Брасс… Что это означает?

— Это название болотистого озера в Хайленде, которое вы не отыщете ни на одной карте. Его дал организации первый ее представитель, янки шотландского происхождения. Он понимал, что группа должна действовать в условиях строгой секретности.

— То есть ни перед кем не отчитываясь?

— Я повторяю: мы не преследуем никаких личных целей!

— Тогда к чему секретность?

— Она необходима. Несмотря на то, что наши действия направлены исключительно на благо страны, они далеко не всегда приятны, а нередко в глазах многих вообще не имеют себе оправдания.

— Даже не имеют оправдания? — переспросил Пэйтон, не веря своим ушам.

— Я приведу пример, хотя и очень давний. В свое время наши непосредственные предшественники лицом к лицу столкнулись с правительственным тираном, который захотел изменить законы страны. С человеком по имени Джон Эдгар Гувер, гигантом, на старости лет превратившимся в одержимого, который перешел все мыслимые границы, шантажируя президентов и сенаторов — порядочных людей — своими грязными картотеками, где на каждого из них было заведено досье, переполненное сплетнями и инсинуациями. Инвер Брасс уничтожила его, прежде чем он успел поставить на колени исполнительную и законодательную власть страны. А затем явился молодой писатель по имени Питер Чанселор, которому почти удалось добраться до истины. Именно он со своей невероятной рукописью послужил причиной гибели Инвер Брасса, но не смог воспрепятствовать ее воскрешению.

— Боже мой! — тихо вымолвил директор Отдела специальных проектов. — Вы самолично решаете, что есть добро и что есть зло, и самолично выносите приговоры. Какая безграничная самонадеянность!

— Это несправедливо! Другого выхода не было! Вы неправы!

— Это правда. — Пэйтон встал, отодвинув кресло. — Мне нечего больше сказать, доктор Уинтерс. Я уезжаю.

— И что же вы намерены предпринять?

— То, что полагается. Составлю доклад президенту и генеральному прокурору, а также в комиссии Конгресса по надзору. Таков закон… Вы отстраняетесь от дел, доктор. И не надо меня провожать, я сам найду дорогу.

Пэйтон шагнул в холодное, хмурое утро. Он попытался глубоко вдохнуть свежий воздух и не смог. Скопилось столько усталости, столько печального и отвратительного — и как раз в Сочельник. Он уже дошел до ступенек и стал спускаться вниз, к автомобилю, когда внезапно грянул выстрел — выстрел из пистолета. Водитель, пригнувшись, выскочил из машины с оружием в руках.

Эм Джи медленно покачал головой, направляясь к задней дверце автомобиля. Он был совершенно измучен. Весь запас сил иссяк; истощение было полным. Но и спешно вылетать в Калифорнию теперь было ни к чему. С Инвер Брассом покончено, глава этой могущественной секретной организации умертвил сам себя. Без авторитета и положения Сэмюэля Уинтерса от нее останутся одни развалины, а обстоятельства его смерти повергнут остальных ее членов в состояние оцепенения… Эван Кендрик? Ему надо рассказать всю историю от начала до конца, а выводы пусть делает сам. Но с этим можно подождать — по крайней мере, еще денек. Когда шофер распахнул перед ним дверцу машины, ему хотелось только одного: поскорей добраться до дому, выпить чего-нибудь покрепче и уснуть.

— Мистер Пэйтон, — сказал водитель, — для вас получена радиограмма, код номер пять, сэр.

— В чем там дело?

— Просят срочно связаться с Сан-Джасинто.

— Возвращайтесь в Лэнгли, пожалуйста.

— Да, сэр.

— Ох, чтобы не забыть. Поздравляю вас с Рождеством.

— Спасибо, сэр.