Вначале он почувствовал ветер и водяные брызги, затем — волнение моря и, наконец, ощутил на себе широкие полосы из ткани, сдерживающие его движения. Ощущение килевой качки подсказало ему, что он на корабле в открытом море. Полосами из холщовой ткани он был привязан к металлическому стулу, ввинченному в палубу. Он открыл глаза. Вокруг расстилалась тьма, но она была полна движения; он находился на корме, прямо перед ним пенился кильватер; внезапно он осознал, что сзади светятся огни рубки. Он обернулся, вытянув шею, стараясь что-нибудь разглядеть и понять. И очутился лицом к лицу с темноволосым смуглым стражем секретной службы, чья мать в Нью-Йорке считала, что Кендрик должен стать Папой и чей голос он узнал, когда тот объявил, что находится на дежурстве. Страж сидел на соседнем стуле, пристегнутый ремнем за талию.

— Пришли в себя, конгрессмен? — вежливо спросил он.

— Что все это значит? — проревел Кендрик, пытаясь высвободиться из пут.

— Сожалею, но это всего лишь меры предосторожности, чтобы вы не свалились за борт. Вода сейчас довольно холодная, а вам необходим свежий воздух.

— Предосторожность?.. Проклятые подонки, вы ввели мне наркотики и вывезли оттуда против моей воли! Вы похитили меня! В моем офисе знают, куда я поехал… Вы схлопочете за это по двадцать лет, все вы! А этот сукин сын Болингер будет обвинен в государственном преступлении и проведет…

— Полно, полно, — запротестовал охранник, успокаивающе воздев руки. — Вы все поняли превратно, конгрессмен. Никто не вводил вам наркотики. Вам ввели успокаивающие средства. Вы ведь просто обезумели. Вы напали на гостя вице-президента; вы могли убить его…

— Я так и сделаю, я убью его! Где этот доктор, где он?

— Какой доктор?

— Вы лжец! — завопил Кендрик навстречу ветру, пытаясь освободиться от повязок.

И тут в голову ему пришла неожиданная мысль.

— Мой лимузин, водитель! Он знает, что я не уезжал оттуда!

— Но вы уехали. Вам нездоровилось, потому вы были немногословны, кроме того, вы были в темных очках, но заплатили очень щедро.

Когда корабль в очередной раз погрузился в воду, взгляд Эвана случайно упал на одежду, что была на нем. Прищурившись, в тусклом свете луча, пробивающегося из рубки, он разглядел брюки из толстого кордерса и рубаху из грубой черной хлопчатобумажной ткани… не его одежда.

— Подонки! — вновь проревел он, и тут его поразила другая мысль: — Но тогда должны были видеть, как я выходил у отеля.

— Прошу прощения, но вы не вышли у отеля. Единственная фраза, с которой вы обратились к водителю, была просьба высадить вас возле парка Бальбоа, так как вы собирались там с кем-то встретиться, а потом доехать домой на такси.

— Так вы еще и прикрылись моей одеждой! Низкое отребье, наемные убийцы!

— Вы опять все поняли превратно, конгрессмен. Мы это сделали для вас, а не для кого-то другого. Мы же не знали, чего вы там наглотались или что такое запустили в свои вены, но, как говорил мой покойный дедушка, вы превратились в pazzo, в безумца, вы понимаете, о чем я говорю?

— Va bene, ты, мафиозный… Я ведь слышал тебя. «В данный момент я на дежурстве» — вот твои слова. «Я знаю людей, которые могут это уладить» — и это тоже твои слова.

— Знаете, конгрессмен, хоть я вами и восхищаюсь, меня оскорбляют ваши антиитальянские обобщения.

— Пожалуйся федеральному прокурору Нью-Йорка, — ответил Кендрик.

Волна вновь взметнула корабль ввысь, а затем резко обрушила вниз.

— Да, так вот, если говорить о том, что может неожиданно случиться ночью. Хоть это произошло не с нами, но и мы вполне могли бы попасть в такую беду. Многие видели в парке Бальбоа человека, очень сходного с вами по описанию, — я хочу сказать, одетого так, как вы были одеты, когда выходили из отеля, а затем из лимузина, — видели, как он зашел в «Балтазар».

— Куда?

— Это кофейное заведение в Бальбоа. Вы же знаете, что у нас множество студентов отовсюду, и среди них — большой контингент из стран Средиземноморья. Ну, сами понимаете, отпрыски богатых семейств из Ирана, Саудовской Аравии, Египта… даже, я думаю, из того края, который некоторые до сих пор называют Палестиной. Иногда кофе перебегает через край — в политическом смысле, и тогда приходится вмешиваться полиции, которая конфискует у них всякую всячину — револьверы, ножи и тому подобное. Народ там очень горячий.

— Значит, кто-то видел, как я туда входил, и, естественно, среди завсегдатаев найдутся такие, которые подтвердят, что я там был.

— Никто никогда не сомневался в вашей храбрости, конгрессмен. Вы ведь суетесь в самые опасные места в поисках разгадки какой-нибудь тайны, не так ли? Оман, Бахрейн… даже резиденция вице-президента Соединенных Штатов.

— Добавь к своему списку еще и взяточничество, подонок.

— Ничего подобного! Я понятия не имею, для чего вы посетили Випера, поверьте, я говорю честно. Просто я сейчас оказываю некоторые услуги, не входящие в мои официальные обязанности. Вот и все.

— Потому что вы «знаете людей, которые могут это уладить», например, того, который вырядился в мою одежду, уселся в мою машину и потом прогуливался по парку Бальбоа. И, наверное, еще парочку других, которые смогли вытащить меня из дома Болингера так, что никто меня не узнал.

— Частная скорая помощь очень удобна в том случае, если кто-то из гостей заболел или хватил лишнего.

— И, без сомнения, еще одного или двух, способных отвлечь внимание газетчиков или технического персонала, которые могли оказаться поблизости.

— Моих товарищей всегда вызывают в случае острой необходимости. Мы рады оказать любую помощь, какая только в наших силах.

— Разумеется, за плату.

— Разумеется… Они платят, конгрессмен. У них для этого есть много способов и сейчас больше, чем когда-либо.

— И в число ваших услуг входят даже быстроходная яхта и опытный капитан?

— О нет, мы не берем кредитов без гарантий, — возразил бандит. Разговор явно доставлял ему удовольствие. — Это их оснащение и их шкипер. Существуют такие вещи, которые людям лучше делать для себя самолично, в особенности если один из них направляется в пограничные воды между США и Мексикой, где на каждом шагу патрульные катера. Вы понимаете, о чем я говорю.

Кендрик почувствовал присутствие кого-то третьего, он повернулся на стуле, но на палубе прогулочной яхты, кроме них двоих, никого не было. Тогда он перевел глаза на корму, к перилам капитанского мостика, и увидел фигуру, которая отступила в тень, но недостаточно быстро. Это был громадный загорелый советник из тех, что присутствовали в библиотеке Болингера. Черты его лица были искажены ненавистью.

— А что, все гости вице-президента собрались на борту? — спросил он, заметив, что мафиози проследил за его взглядом.

— Какие гости?

— Ты ведь очень сообразительный, Луиджи.

— На борту только капитан и один член экипажа. Я никогда их до этого не видел.

— Куда же мы плывем?

— Мы совершаем круиз.

С капитанского мостика ударил мощный луч прожектора, и судно замедлило ход. Мафиози отстегнулся и встал; он прошагал по палубе и спустился в каюту. Эван мог слышать его по внутренней связи. Но из-за ветра и плеска волн нельзя было разобрать слова. Несколько минут спустя он вернулся с оружием в руках: это был стандартный кольт. Подавив охватившее его паническое чувство, Кендрик вспомнил о катарских акулах и подумал: неужели другой Махди на другом конце света собирается исполнить смертный приговор, вынесенный в Бахрейне? Если это так, Эван принял то же решение, что и в Бахрейне: сражаться. Лучше сразу получить пулю в лоб, чем медленно тонуть или быть разорванным на части тихоокеанскими акулами-людоедами.

— Вот мы и прибыли, конгрессмен, — учтиво произнес мафиози.

— Куда?

— Черт его знает. Это какой-то остров.

Кендрик закрыл глаза, мысленно послав благодарность тому, кто готов был ее принять, кто бы это ни был. Теперь можно было вздохнуть спокойно и не дрожать. Он не желал умирать — и не только из страха. Теперь у него была Калехла. Он обрел наконец любовь, которая всю жизнь его избегала; и поэтому каждая лишняя отпущенная ему минута была минутой надежды.

— По твоему виду не скажешь, что тебе действительно необходима эта штука, — сказал он, кивнув в сторону кольта.

— Не беспокойтесь, — ответил страж секретной службы, приставленный к нему высшими чинами преисподней. — Я собираюсь вас развязать, но если вы сделаете хоть одно лишнее движение, вы больше не ступите на землю, capisce?

— Molto bene.

— Не вините меня. Я всего лишь выполняю данные мне распоряжения. Когда несешь службу, приходится выполнять любые приказы.

Послышался треск разрываемой материи, и Эван ощутил, что широкие холщовые полосы, связывавшие его по рукам и ногам, ослабли.

— А тебе не приходило в голову, что если ты будешь выполнять подобные приказы, то можешь уже никогда не вернуться обратно в Сан-Диего? — спросил он.

— Разумеется, — небрежно бросил мафиози. — Поэтому мы держим Випера в вице… «Випер в вице». Неплохая аллитерация, не правда ли?

— Не знаю. Я — инженер-строитель, а не поэт.

— А у меня в руках автомат, значит, я тем более не поэт. Учтите это, конгрессмен.

— Полагаю, Випер — это вице-президент?

— Да, он сказал, что слыхал, э, как его называют, и что это — оскорбление. Можете себе представить? Эти сволочи настолько низко пали, что устанавливают у нас подслушивающую аппаратуру.

— Я устрашен, — ответил Кендрик, неуклюже поднимаясь со своего металлического сиденья и встряхивая руками и ногами, чтобы восстановить кровообращение.

— Полегче! — крикнул человек из секретной службы, отскакивая назад и наводя свой кольт на Эвана. Он целился прямо ему в голову.

— Попробовал бы ты столько высидеть на этом чертовом стуле! Не думаю, что после этого ты смог бы шагать прямо!

— Ладно, ладно, шагайте криво до борта этой посудины, до ступенек. По ним вы сойдете на берег.

Яхта покружилась в небольшой бухточке, затем рывками, дергаясь то взад, то вперед и вздымая струи шипящих и пенящихся брызг из-под гребного винта, направилась в док. Он протянулся примерно на сотню футов в длину, и на другой его стороне качались на волнах еще три судна поменьше, но более мощные и быстроходные. На берегу из темноты на освещенный тусклыми огнями причал вынырнули две фигуры и остановились возле сооруженных там пилонов. Пока яхта искусно маневрировала в отведенном ей убежище, на борту от носа до кормы были отданы концы. Кормовой конец бросил мафиози, переложив оружие из правой руки в левую, а носовой — единственный член экипажа.

— Вниз! — прокричал охранник Эвану, когда яхта мягко ткнулась в берег.

— Я бы хотел лично поблагодарить капитана за приятное и безопасное путешествие.

— Очень забавно, — сказал человек из секретной службы, — но приберегите эти штучки для кино. Вы никого не увидите.

— Побьемся об заклад, Луиджи?

— Хотите получить пулю прямо на палубе? И Луиджи — не мое имя.

— Может, Реджинальд?

— Вниз!

Эван сошел по пирсу на пологий берег и стал подниматься вверх по каменистой тропинке. Сзади шагал мафиози. Они прошли мимо двух написанных от руки указателей: белые буквы, искусно выведенные на окрашенных в коричневый цвет деревянных дощечках. Работа была исполнена профессионально и со вкусом. На левом указателе надпись была на испанском, на правом — на английском.

PASSAJE A CHINA.

PROPIEDAD PRIVADA.

ALARMAS.

ПРОХОД В КИТАЙ.

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ.

БЕРЕГИСЬ.

— Ступайте этой дорогой, — приказал человек из секретной службы. — Не оборачивайтесь! Не смотрите по сторонам!

Кендрик услыхал, как кто-то пробежал по доку, затем спокойный голос уверенно отдавал какие-то распоряжения. До него долетели отдельные слова, произнесенные на английском, но с испанским акцентом.

— О’кей! — продолжал мафиози. — Поднимайтесь по этой дороге до первого поворота направо… Не оглядывайтесь!

Эван повиновался, хотя подъем по крутому склону давался ему с трудом: длительное путешествие на яхте в связанном состоянии привело к тому, что ноги плохо его слушались. Шагая в полутьме, он пытался изучить окрестности, хотя расставленные вдоль дороги желтые лампы давали освещение еще более скудное, чем фонари в доке. Растительность вокруг была буйной, пышной и сочной; деревья достигали двадцати, а то и тридцати футов в высоту, стволы их были обвиты лианами, отбрасывающими побеги с одного дерева на другое, словно руки сплетались с руками и заключали тела в свои объятия. Заросли кустарника вдоль дороги были аккуратно подстрижены, образуя по обеим ее сторонам две изгороди одинаковой высоты. Дикую природу пытались загнать в строгие рамки порядка. Чем больше удалялись они от дока, чем круче становился подъем, тем резче ухудшалась видимость. Темнота сгущалась вокруг. И в этой темноте стали слышны новые звуки.

Больше всего Эвана поразило то, что звуки эти не были похожими на то непрерывно нарастающее стаккато, которое издает река на стремнине, пока не вырвется на открытое пространство. Нет, здесь они имели собственный ритм, словно подчиняясь биению невидимого пульса. В их грохоте слышалась особая соразмерность… Разумеется, это были волны. Волны, бьющиеся о скалы, и не так уж далеко отсюда. А может быть, их шум усиливало эхо, которое отражалось от камней и звучало в зеленых зарослях.

Длинная цепочка ламп, излучающих янтарный свет, разделилась надвое. Одна цепочка тянулась прямо и вверх, другая сворачивала направо. Кендрик свернул вслед за ней. Дорога выровнялась, показался гребень горы, и видимость внезапно улучшилась. Черные колонны и разбухающие тени превратились в темные стволы пальм и заросли голубовато-зеленого кустарника. Прямо перед собой он увидел небольшой коттедж. Свет пробивался через два его окна, расположенных по бокам от центрального входа. Это не был, однако, обычный домик, и вначале Эван даже не мог понять, почему у него возникло такое впечатление. Но когда он подошел поближе, то понял, в чем дело. Необычными были окна; он никогда не видел таких: они светились ярким светом, хотя источник этого света был очень слабым. Выпуклые стекла толщиной по меньшей мере в четыре дюйма подобно двум огромным прямоугольным призмам увеличивали силу внутреннего освещения во много раз. И еще кое-что поражало в этом творении строительного искусства.

— Вот ваши апартаменты, конгрессмен, — объявил человек из секретной службы, оказывающий дополнительные услуги сверх официальных. — Впрочем, «ваша собственная вилла» звучит получше, не так ли?

— Я в самом деле не могу принять такое роскошное помещение. Нельзя ли подыскать для меня что-нибудь менее претенциозное?

— Да, с вами не соскучишься. Ступайте к дому и откройте дверь, она без ключа.

— Без ключа?

— Вы удивлены, не правда ли? — рассмеялся мафиози. — Я тоже был удивлен, пока охрана не объяснила мне, в чем дело. Все здесь на электронике. У меня в руках маленькая штучка вроде гаражного открывателя. Я нажимаю на кнопку — и на дверной раме расходятся две стальные задвижки. С внутренней стороны она действует так же.

— Со временем я заведу такое устройство у себя.

— Вашей выдержке можно позавидовать, конгрессмен.

— Моя выдержка оставляет желать лучшего, — сказал Кендрик, подходя к двери и открывая ее. Глазам его предстало суровое великолепие хорошо оборудованного горного жилища Новой Англии, никоим образом не напоминающего Южную Калифорнию или Северную Мексику.

Бревенчатые стены, скрепленные цементным раствором, по два окна в каждой из четырех стен, посредине задней стены — проем, очевидно, оставленный для ванной. Были предусмотрены все удобства: кухня находилась в глубине справа, по соседству с зеркальным баром; в глубине слева стояла королевских размеров кровать, а перед ней — большой телевизор и несколько кресел, накрытых стегаными накидками. Как строитель, Эван пришел к заключению, что такой домик гораздо лучше выглядел бы где-нибудь в заснеженном Вермонте, чем на острове, расположенном к юго-западу от Тиджуаны. И все же он был по-деревенски очарователен, и Эван не сомневался, что многие, гостившие на острове, восхищались им. Однако у этого домика было и другое предназначение. Кроме всего, он служил и тюремной камерой.

— Очень мило, — промолвил страж Болингера, расхаживая по единственной просторной комнате с оружием, постоянно, хоть и не слишком подчеркнуто, направленным на Кендрика. — Не хотите ли выпить, конгрессмен? — спросил он, направляясь к спрятанному в нише зеркальному бару. — Не знаю, как вы, а я бы не прочь пропустить стаканчик.

— Почему бы и нет? — ответил Эван, окидывая взглядом комнату, предназначенную для северного климата.

— Как вам это нравится?

— Для канадских льдов неплохо, — ответил Кендрик, не спеша переходя с места на место и изучая внутреннее устройство коттеджа.

Его наметанный глаз отыскивал любую щель, любое упущение, которое помогло бы вырваться наружу. Он не нашел ничего; помещение было непроницаемо. Оконный переплет держался не на гвоздях, а на болтах, скрытых под слоем штукатурки, входная дверь — на внутренних петлях, с которыми невозможно было справиться без мощной дрели, и наконец, зайдя в ванную, он обнаружил, что она без окон, лишь с двумя маленькими вентиляционными отверстиями по четыре дюйма в ширину каждое.

— Восхитительный уголок, не правда ли?

— Да, в особенности когда получше рассмотришь достопримечательности, — ответил Кендрик, переводя взгляд на кухню.

Что-то смущало его, и снова он не мог понять, в чем дело. Не забывая об оружии охранника, он миновал зеркальный бар и направился к овальному столу из темного дуба, куда, вероятно, подавалась еда. За ним на расстоянии примерно шести-семи футов находилась стойка, в центре которой, под целым рядом выдвижных ящиков, была встроена кухонная плита. У правой стены были расположены раковина и холодильник, разделенные другой стойкой. Так что же его беспокоило? Затем он увидел маленькую микроволновую печь, встроенную в стойку под последним выдвижным ящиком слева; он оглянулся на плиту. Так вот в чем дело!

Электричество. Все на электричестве, вот в чем странность. Почти во всех сельских домах для таких приспособлений, как духовки и печи, используется пропановый газ, поступающий по трубам из передвижных цистерн. Это делается для того, чтобы уменьшить потребность в электричестве. В крайнем случае, поддерживается минимальное напряжение, и не столько из экономии, сколько для удобства — на случай неисправности в электрической сети. Он вспомнил о фонарях на пирсе и лампочках, установленных вдоль дороги. Они тоже были электрическими. Сплошное электричество на острове, отстоящем по меньшей мере на двадцать, а то и на пятьдесят миль от материка. Он не мог понять, что все это означает, но здесь было над чем подумать.

Отойдя от кухонного уголка, Эван направился к месту, предназначенному для гостиной. Взглянув на огромный телевизор, он удивился: какой же величины должна была быть антенна, принимающая сигналы через столько миль открытого водного пространства? Он сел, едва осознавая присутствие вооруженного эскорта. Его обуревало столько мыслей, и самая из них мучительная — о Калехле, которая ждала его там, в отеле. Что она сейчас делает? Что может она сделать? Эван поднес к губам наполненный стакан и сделал несколько глотков, с благодарностью ощущая теплоту, которая разлилась по телу. Он взглянул на часового Болингера, стоящего в небрежной позе у дубового стола. Оружие было оставлено на столе, на самом его краешке, возле ничем не занятой правой руки.

— За ваше здоровье, — промолвил человек из мафии, поднимая стакан, зажатый в левой руке.

— Почему бы и нет?

Кендрик выпил и снова ощутил быстро разливающуюся теплоту… Что за черт! Виски подействовало слишком быстро, слишком резко… Оно не согревало, оно обжигало! Очертания предметов в комнате вдруг стали расплываться; Эван попытался подняться со стула, но руки и ноги ему не повиновались! Он уставился на оскалившегося в ехидной ухмылке мафиози и попытался закричать, но не смог. Стакан выскользнул из его руки, упал на пол и разбился вдребезги. Затем он почувствовал, как на него наваливается огромная тяжесть. В следующее мгновение наступили ночь и темнота, и он падал, падал в бесконечную пустоту черного пространства.

Человек из секретной службы направился к консоли внутренней связи и озабоченно набрал три цифры, которые ему дали на яхте.

— Слушаю, коттедж, — ответил приятный мужской голос.

— Ваш парень опять заснул.

— Хорошо, так и надо.

— Хотел бы я знать, — резонно вопросил капо, — для чего же тогда надо было приводить его в сознание на яхте?

— Медицинская процедура, это не вашего ума дело.

— На вашем месте я бы так не говорил. Ведь это вы — наши должники.

— Хорошо. Если не вдаваться в медицинские термины, можно сказать, что существуют приемлемые и неприемлемые дозы.

— Две умеренных дозы лучше, чем одна чрезмерная?

— Примерно так. У нашего доктора большой опыт в таких делах.

— Если это тот самый доктор, советую ему держаться подальше отсюда. Он значится у Кендрика в списке смертников… И пришлите вашего испанца. Я не нанимался перетаскивать бесчувственные тела.

— Разумеется. И не беспокойтесь вы из-за доктора. Он занесен в другой список.

— Эм Джи, он все еще не вернулся, хотя уже три пятнадцать утра, — кричала Калехла в телефонную трубку. — Вы что-нибудь узнали?

— Ничего существенного, — ответил директор Отдела специальных проектов слабым, измученным голосом. — Я не позвонил тебе, потому что думал, что ты отдыхаешь.

— Не лгите, дядюшка Митч. Вам такое и в голову не приходило, когда вы мне приказывали работать по ночам. Значит, Эвана там нет!

— Знаю, знаю… А он не упоминал в разговоре с тобой, что должен с кем-то встретиться в парке Бальбоа?

— Нет. Думаю, он понятия не имеет, что это такое и где находится.

— А ты знаешь.

— Конечно. Там жили мои дедушка и бабушка, разве не помните?

— А тебе знакомо место под названием «Балтазар»?

— Это кофейня, в которой собираются сорвиголовы, арабские сорвиголовы, если выражаться точнее. Я там была всего лишь раз. А почему вы спрашиваете?

— Сейчас объясню, — сказал Пэйтон. — После того как ты позвонила несколько часов назад, мы связались с домом Болингера — разумеется, как офис Кендрика, — и сказали, что у нас есть для него срочное известие. Нам ответили, что он уехал около девяти часов. Это противоречило твоему заявлению, что он не вернулся к одиннадцати; от дома вице-президента до твоего отеля езды минут тридцать, не больше. Поэтому я вызвал Джинджербреда-Шапова, который словно создан для таких ситуаций. Он проверил все, что только можно, допросил водителя лимузина, на котором ехал Эван… Оказалось, наш конгрессмен попросил высадить его у парка Бальбоа, поэтому Джинджербред «прочесал все окрестности», как он выражается. То, что он узнал, сводится к двум загадкам. Первая: человека, похожего по описанию на Эвана, видели прогуливающимся по парку Бальбоа. Вторая: несколько посетителей кофейни видели, как тот же человек в темных очках зашел внутрь заведения и довольно долго стоял у стойки с кофеваркой, прежде чем направиться к столику.

— Митч, — вскрикнула Калехла, — я сейчас гляжу на его темные очки! Они лежат на бюро. Он их иногда надевал днем, так как не любил, когда его узнавали, но только не ночью. Он говорил, что ночью они привлекают всеобщее внимание, и, конечно, был прав. Этот человек был не Эван. Они где-то его удерживают!

— Жесткая игра, — спокойно произнес Пэйтон. — И мы должны вступить в эту игру.

Кендрик открыл глаза, не ведая, ни где он находится, ни в каких условиях, и даже не понимая, спит он или бодрствует. Им владело полное замешательство, в голове царила сумятица, а во всем теле — оцепенение, вызванное пугающей неизвестностью. Вначале он пошевелил кистью правой руки, затем приподнял вверх всю руку. Он обнаружил, что лежит на незнакомой кровати в незнакомой комнате. Эван пристально посмотрел на правую руку, затем неожиданно легко и свободно поднял вверх левую.

Что произошло? Он спустил ноги с кровати и, пошатываясь, поднялся, охваченный в равной мере любопытством и страхом. Куда-то подевались брюки из толстого кордироя и рубашка из грубой ткани черного цвета. На нем была его собственная одежда! Его синий морской костюм, «конгрессиональный костюм», как он часто в шутку его называл, костюм, который был на нем, когда он отправлялся к Болингеру. И его белая рубашка из шелка в рубчик, и его полосатый «полковничий» галстук. Все было свежее, чистое и тщательно выглаженное. Что произошло? Где он находится? Почему он не в том великолепно оборудованном деревенском коттедже с электрическими приборами и зеркальным баром, упрятанным в нишу? Эту большую спальню он видел впервые.

Вновь обретя равновесие, Эван медленно двинулся вдоль незнакомого помещения, раздумывая о том, видит ли он сон сейчас или сном было все предыдущее. Он заметил пару высоких узких французских дверей, быстро подошел и распахнул их. Они выходили на балкончик, где при желании можно было сервировать кофе на двоих, но не более того. Для подобного ритуала там был установлен круглый миниатюрный столик и пара стальных стульев. Он шагнул к высоким перилам и взглянул на темнеющий внизу парк. Освещения практически не было, если не считать изредка выглядывающую из-за туч луну, цепочки янтарного цвета лампочек, расходящихся в разных направлениях, и… чего-то еще. В отдалении в тусклом свете прожекторов виднелась огороженная зона, напоминающая громадную проволочную клеть. Внутри нее были установлены массивные механизмы блестящего черного, желтого и серебристого цвета, мерцающие в неверном свете луны. Эван вгляделся попристальнее, а затем прислушался: до него донесся ровный непрерывный гул. Вот он и нашел ответ на свой вопрос. Ему не нужно было видеть надписи «Опасно. Высокое напряжение»; они, безусловно, там имелись. Огороженные проволокой машины были частью громадного генератора, питающегося от гигантских подземных запасов топлива и от фотогальванических элементов, улавливающих энергию тропического солнца.

Взглянув с балкона вниз, он увидел дворик, выложенный кирпичом. Расстояние от него до балкона составляло примерно футов двадцать пять, если не больше. Человек, рискнувший бежать таким путем, неминуемо вывихнул бы себе лодыжку или сломал ногу. Кендрик оглядел наружные стены; ближайшая водосточная труба проходила по углу дома и была вне досягаемости, стены дома не обвивали виноградные лозы, за которые можно было бы ухватиться, — только голая штукатурка. Одеяла? Простыни! Крепко связанные вместе, они составили бы в длину восемь или десять футов! Если поспешить… Внезапно он замер на месте, разом отбросив мысли о том, чтобы вбежать в комнату и броситься к кровати. Внизу справа, на освещенной лампочками дороге появилась фигура с ружьем через плечо. Это был часовой. Вот он поднял руку — сигнал! Эван поглядел налево — второй человек в свою очередь поднял руку. Часовые приветствовали друг друга. Кендрик вытянул часы и поднес их к глазам, пытаясь в ночном освещении разглядеть минутную стрелку. Если бы он смог засечь время встречи часовых, если бы все приготовить… И вновь он вынужден был отбросить все планы, которые в отчаянии создавало его воображение. Дверь спальни отворилась, и стало ясно, что это не сон, а реальность.

— Я так и знал, что вы уже встали, — сказал человек из секретной службы, а также из мафии.

— А мне бы следовало сообразить, что в комнате подслушивающая аппаратура, — сказал Эван, возвращаясь с балкона.

— И опять вы все превратно понимаете, конгрессмен. Это комната для гостей в главном доме. Неужели вы думаете, что эти люди стали бы подслушивать частные разговоры своих гостей?

— Думаю, что они способны на все. Иначе как бы вы узнали, что я вышел?

— Очень просто, — ответил мафиози. Он пересек комнату, подошел к бюро, стоявшему в глубине у правой стены, и снял с его крышки маленький плоский предмет. — Вот, смотрите. Эта штучка предназначена для семей с детьми. Моя сестра из Нью-Джерси никуда без них не ездит — они продаются в паре. Одну такую штуку помещают в одной комнате, а другую — в другой, и тогда слышно, если дети кричат или плачут. Должен вам сказать, что ее дети орут вовсю. Их слышно даже в Манхэттене.

— Очень занимательно… А как я оказался в своей одежде?

— Не знаю. О вас позаботились испанцы, а не я. Может быть, вас изнасиловали, а вы об этом и не подозреваете.

— Еще более занимательно… Вы хоть имеете представление о том, что вы делаете, во что вас вовлекли? Вы же похитили не какого-нибудь неизвестного правительственного чиновника, а члена Палаты Представителей.

— Великий Боже, вы так говорите, словно похитили хозяина дворца Винни Паста.

— А ты не очень-то остроумен.

— Да куда уж мне до вас, — прервал его охранник, вытаскивая оружие из кобуры. — Между прочим, вас вызывают, конгрессмен. Вас ожидают внизу.

— А что если я не приму приглашения?

— Тогда я продырявлю вам живот и спущу тело с лестницы. И сделаю это не задумываясь. Мне платят за службу, а не за праздное времяпрепровождение. Так что выбирайте, герой.

В комнате царил натуралистический кошмар. Со стен, покрытых белой штукатуркой, свисали головы убитых животных. В искусно вставленных стеклянных глазах, казалось, застыл ужас неумолимо надвигавшейся смерти. Шкуры леопарда, тигра, слона теперь были натянуты на кресла и кушетки и аккуратно прибиты к ним медными гвоздиками. Это было не что иное, как утверждение власти человеческого оружия над беззащитной дикой природой, и производило впечатление не столько внушительное, сколько грустное. Такую грусть вызывает обычно зрелище безоговорочного триумфа победителя.

Страж секретной службы открыл дверь, жестом предложил Кендрику войти, затем закрыл за ним дверь. Сам он остался в вестибюле. Когда первоначальное тягостное ощущение, вызванное созерцанием комнаты, утратило свою остроту, Эван заметил человека, сидящего за большим письменным столом спиной к нему. Выждав несколько секунд после того, как закрылась дверь, словно желая убедиться, что они остались одни, человек повернулся кругом на вращающемся кресле.

— Мы никогда не встречались, конгрессмен, — произнес Крэйтон Гринелл мягким приятным голосом, — и, хоть это может показаться неучтивым, я предпочту не называть своего имени… Садитесь, пожалуйста. Не стоит причинять себе излишних неудобств. Кстати, поэтому вам и вернули вашу одежду.

— По-видимому, она уже сослужила свою службу в месте под названием парк Бальбоа. — Кендрик уселся в кресло по другую сторону письменного стола; его сиденье было обито леопардовой шкурой.

— Да, чтобы обеспечить нам право выбора, — согласился Гринелл.

— Понимаю. — Внезапно Эван вспомнил, что уже слышал раньше этот отчетливый голос, — на магнитной ленте, переданной белокурым европейцем. Перед ним сидел не кто иной, как исчезнувший Крэйтон Гринелл, ответственный за резню на Кипре и убийство госсекретаря. — Но раз вы не хотите, чтобы я узнал ваше имя, то я могу заключить, что один из вариантов этого выбора позволит мне вернуться в Сан-Диего.

— Вполне возможно, хотя это еще под вопросом. Как видите, я с вами откровенен.

— Ваши друзья в доме Болингера тоже были со мной откровенны.

— Не сомневаюсь, как и вы с ними.

— Вы к этому причастны?

— К чему?

— К убийству старика.

— Мы к этому совершенно непричастны! Кроме того, он ведь не умер.

— Он умрет.

— Все мы умрем в один прекрасный день… Это было грандиозной глупостью, такой же, как и неслыханные манипуляции мужа этой дуры в Цюрихе. Мы можем быть кем угодно, конгрессмен, но только не глупцами. Однако мы теряем время. Ванфландеренов больше нет, и все, что их касается, похоронено вместе с ними. Бывший «доктор Лайонз» никогда больше не появится…

— Он мне нужен! — перебил Кендрик.

— Но им занялись мы, и он получил максимальное наказание, какое только может придумать суд.

— Почему я должен этому верить?

— Как вы можете в этом сомневаться? Неужели вы думаете, что вице-президент или любой из нас терпели бы такого союзника?.. Мы глубоко сожалеем о том, что случилось с мистером Уэйнграссом, но никоим образом к этому не причастны. Я повторяю, доктора и Ванфландеренов больше нет. Это закрытая книга, можете вы с этим согласиться?

— И чтобы убедить меня в этом, надо было напичкать меня наркотиками и перевезти сюда?

— Мы не могли оставлять вас в Сан-Диего в том состоянии, в каком вы были.

— А теперь в чем дело?

— Другая книга, — ответил Гринелл, подавшись вперед в своем кресле. — Мы хотим вернуть ее, а взамен вы получите свободу. Вас доставят в ваш отель в вашей собственной одежде, словно ничего не произошло. И в то же утро в Цюрихе на ваше имя будет открыта кредитная карта на сумму в пятьдесят миллионов долларов.

Эван остолбенел, но постарался ничем не выказать своего изумления.

— Другая книга?.. Я не совсем понимаю вас…

— Варак украл ее.

— Кто?

— Милош Варак!

— Европеец? — осенила его неожиданная догадка. — Так это был Милош?

— Лучший профессионал Инвер Брасса, а сейчас — лучший покойник!

— Инвер… что?

— Ваш предполагаемый покровитель, конгрессмен. Уж не думаете ли вы, что выдвинулись исключительно благодаря собственным заслугам?

— Я понимал, что кто-то меня проталкивает…

— Проталкивает? Скажите лучше — катапультирует… Эти лунатики сунулись не в свое дело! Они не понимали, что один из них — в то же время один из нас.

— А почему вы думаете, что европеец… что этот Варак мертв? — спросил Эван, только чтобы выиграть время. Ему надо было переварить открытия, которые на него обрушились.

— Из газет. Хотя они не называли его по имени, места для сомнений не оставалось. Но, прежде чем умереть, он был где-то еще с кем-то, кто работал на нас. Должен был быть, иначе он бы не добрался до аэропорта… Он украл ее.

— Другую книгу? — нерешительно переспросил Кендрик.

— Искусно зашифрованную бухгалтерскую книгу, в которой смогут разобраться лишь несколько человек. Для остальных ее содержание — бессмыслица.

— И вы думаете, что она у меня, — утвердительным тоном произнес Кендрик.

— Я думаю, что вы знаете, где она.

— Почему?

— Потому что в своем рвении Варак скорее всего ошибочно посчитал, что она должна находиться в ваших руках. Он не мог больше доверять Инвер Брассу.

— Потому что он узнал, что один из них — в то же время один из вас?

— Главным образом поэтому, — сказал Гринелл. — Разумеется, это только мое предположение. Но так мне подсказывает профессиональное чутье, а оно меня не подводило все эти годы.

— Но только не в этот раз. Я ничего не знаю об этом.

— На вашем месте я бы не лгал, конгрессмен. В любом случае это бесполезно. В наши дни существует столько способов заставить человека развязать язык и узнать, что у него на уме.

Он не может допустить, чтобы ему вводили наркотики! Под их воздействием он все откроет, подписав смертный приговор Калехле и снабдив советников всей требуемой информацией, так что они смогут вовремя скрыться каждый под собственной дымовой завесой, а в случае необходимости и вовсе исчезнуть. Умирающий Менни заслуживает лучшего! Ему, как никогда, надо было завоевать их доверие — во что бы то ни стало! Он должен быть как нельзя более убедительным, потому что эти люди, эти убийцы из привилегированных кругов ничуть не лучше террористов.

— Послушайте, — твердо выговорил Эван, откинувшись назад в кресле, скрестив ноги и устремив взгляд прямо на Гринелла. — Вы можете думать все, что угодно, черт побери, но я не хочу быть вице-президентом. Я хочу иметь кредит в пятьдесят миллионов долларов в Цюрихе. Я ясно выражаюсь?

— Совершенно ясно. И притом записано.

— Хорошо, прекрасно! Записывайте меня на магнитофон, снимайте на видео…

— Не сомневайтесь, как раз это и делается, — прервал его собеседник.

— Так мы теперь оба в одной лодке, не так ли?

— В одной лодке, конгрессмен. Итак, где же книга?

— Не имею ни малейшего представления, но если этот Варак послал ее мне, то я знаю, как вы можете ее получить… Я позвоню в свой офис в Вашингтоне и велю своему секретарю Энни О’Рейли отправить ее срочной почтой, куда вы пожелаете.

Оба участника переговоров пристально глядели друг на друга. Некоторое время ни один из них даже не шелохнулся.

— Что ж, это неплохое решение, — наконец вымолвил Гринелл.

— Если вы можете придумать лучшее, я не против.

— Тем более.

— Так я на борту?

— На борту и на пути в Цюрих, — ответил Гринелл, улыбаясь. — Осталось только уладить некоторые детали, например, Чикаго.

— Утром туда будет отправлена телеграмма. Я велю О’Рейли послать ее из моего офиса.

— А копию — нашему досточтимому вице-президенту.

— Разумеется.

Председатель совета директоров вздохнул с облегчением, не скрывая этого.

— О, насколько же мы все корыстны, — сказал он. — Вот вы, например, конгрессмен. Вы — прямо-таки клубок противоречий. Ведь на публике вы совсем иной. И тот, другой, никогда бы не принял наших условий.

— Если это нужно для вашей видеосъемки, то позвольте мне сделать заявление. В Омане я горел в огне и сделал все, чтобы потушить этот огонь, потому что они убили стольких моих друзей. Я не вижу в этом никаких противоречий.

— Так и запишем, Кендрик.

Внезапно мирное течение переговоров было нарушено без всякой видимой причины комбинацией из цветовых и звуковых сигналов. Консоль радиотелефона, стоящего на письменном столе, стала вспыхивать ярко-красным цветом, а от белых оштукатуренных стен донесся приглушенный звук сирены. Скорее всего, он исходил из пасти какого-то животного. Дверь с треском распахнулась, и на пороге возникла высокая фигура загорелого капитана, который разгневанно ворвался в комнату.

— Что вы делаете? — взревел Гринелл.

— Уберите его отсюда! — заорал яхтсмен. — Я с самого начала думал, что это ловушка, и оказался прав! Дом Болингера полон людей из Вашингтона, которые повсюду разыскивают этого типа и всех допрашивают, словно в полицейском участке.

— Что?

— С этим мы кое-как справляемся, но на нас свалилась еще одна проблема. Гроссбух! Болингеру позвонили. Он в руках у личного адвоката этой суки!

— Заткнитесь! — приказал Гринелл.

— Он говорит о десяти миллионах, которые ей якобы обещал ее Энди. Так она ему сказала. А теперь он их требует!

— Говорю вам, заткнитесь!.. Что вы имели в виду, когда сказали, что люди из Федерального бюро всех допрашивают?

— То, что сказал. Они не только допрашивают с пристрастием, у них есть ордера на обыск. И если они ничего не найдут, то уж во всяком случае не от недостатка усердия!

— В доме вице-президента? Это неслыханно!

— Они очень остроумно разыгрывают комедию. Они уверяют Болингера, что защищают его от его же собственных подчиненных. Но никто из них не смог меня убедить, — яхтсмен повернулся к Кендрику. — Этот сукин сын был подослан, чтобы поймать нас. Слово героя превыше всего!

Гринелл уставился на Кендрика.

— Нет героя, нет и его слова… Adios, конгрессмен. — Гринелл прикоснулся к кнопке на письменном столе, и дверь огромной комнаты с мертвыми животными снова отворилась. Мафиози с почтительным видом шагнул через порог, слегка покачивая автоматом. — Уведите его, — приказал прокурор. — Мексиканцы укажут вам, куда… Вы действительно одурачили меня, конгрессмен. Я запомню этот урок. Остерегайтесь убедительно философствующего перебежчика.

По мере того как они поднимались вверх по дороге, освещенной янтарным светом, шум волн, бьющихся о скалистое островное побережье, становился все громче. Наверху освещение кончилось, а между двумя последними куполообразными наземными светильниками протянулось какое-то сплошное белое заграждение. В янтарном свете ламп можно было различить две надписи на белом фоне. Левая была на испанском, правая — на английском:

PELIGRO! ОПАСНО!

За ограждением виднелся мыс, врезающийся в море, в неверном свете луны вздымались и пенились волны, шум прибоя стал оглушительным. Кендрика вели на место казни.