Представление было кратким, и у Кендрика создалось впечатление, что не все имена и должности были названы точно. Поэтому он внимательно изучал каждое лицо, словно ему предстояло нанести его на полотно, чтобы получить общую картину, которую пока он еще не в силах нарисовать. Калехла оказалась права, совет семерых был смешанным, однако отличить, кто есть кто, было не так трудно, как она предполагала. Штатный сотрудник, зарабатывающий от тридцати до сорока тысяч долларов в год, одевается и ведет себя иначе, чем тот, кто тратит такую сумму на поездку в уик-энд в Париж… или Дивонн. Он пришел к выводу, что штатных было меньше: три официальных помощника против четырех неофициальных советников — калифорнийского «кухонного кабинета».

Вице-президент Орсон Болингер был среднего роста, нормального сложения, среднего возраста. Он обладал довольно резким голосом, который, однако, не раздражал, хотя и звучал достаточно убедительно. Он был… вот именно, золотой серединой, идеальным вторым в команде при условии, что Номер Первый пребывал в добром здравии. Закрадывалось смутное ощущение, что этот скромник способен использовать подходящий случай для своего возвышения, но и только. Он был политическим долгожителем, так как понимал правила игры на вторых ролях и соблюдал их.

Вице-президент тепло приветствовал конгрессмена Эвана Кендрика и провел его в свою богатую личную библиотеку, где в темных кожаных креслах и на кожаных кушетках уже расположились его люди.

— Мы отменили здесь рождественские праздники, — сказал Болингер, усаживаясь в самое большое кресло и жестом указывая Эвану на место рядом с собой, — в знак траура по дорогим Ардис и Эндрю. Что за ужасная трагедия, два таких великолепных патриота! Она просто не могла без него жить, вы знаете. Достаточно было хоть раз увидеть их вместе, чтобы понять это.

Присутствующие с готовностью подтвердили его слова кивками.

— Я понимаю, мистер вице-президент, — печально заметил Кендрик. — Вы, наверное, знаете, что я встречался с миссис Ванфландерен несколько лет назад в Саудовской Аравии. Она была замечательной женщиной и такой чувствительной.

— Нет, конгрессмен, я этого не знал.

— Это несущественно и имеет значение только для меня. Я никогда ее не забуду. Она была замечательной.

— Как и ваша просьба о встрече сегодня вечером, — сказал один из двух официальных помощников, сидящих рядом на кушетке. — Мы все знаем о чикагском движении, бросившем вызов вице-президенту, и мы понимаем, что оно исходит не от вас. Не так ли, конгрессмен?

— Я уже объяснил сегодня днем вице-президенту, что услышал об этом всего лишь неделю назад… Нет, это исходит не от меня. У меня были совсем другие планы, не преследующие политических целей.

— В таком случае почему бы просто не снять свою кандидатуру? — спросил второй помощник с той же самой кушетки.

— Все обстоит не так просто, как кажется. Я не был бы вполне искренним, если бы не признал, что мне польстило это предложение. В течение последних пяти дней мои сотрудники провели достаточно обширный опрос как в регионах, так и среди партийных деятелей. Они пришли к заключению, что моя кандидатура имеет реальные шансы на успех.

— Но вы же сказали, что у вас другие планы, — прервал его грузный человек в серых фланелевых брюках и синем блейзере с золотыми пуговицами — явно не помощник.

— Да, я сказал, что у меня были другие планы, другие стремления, но окончательно еще ничего не определилось.

— Так в чем же дело, конгрессмен? — спросил тот же штатный сотрудник, который предложил Эвану снять свою кандидатуру.

— Мы можем обсудить это с вице-президентом лично, не правда ли?

— Это мои люди, — произнес Болингер елейным тоном, благожелательно улыбаясь.

— Понимаю, сэр, но моих людей здесь нет… чтобы вести меня.

— Вы не производите впечатления человека, которому так уж необходимо, чтобы его вели, — подал голос коротышка-советник, утопающий в кожаном кресле, слишком большом для его тщедушной фигуры. — Я видел вас по телевизору. У вас на все свое собственное твердое мнение.

— Я не могу изменить свои убеждения, как зебра не может поменять свои полосы, но существуют обстоятельства, заставляющие держать их при себе, а не выставлять напоказ.

— Вы продаете лошадей? — спросил третий советник, высокий, долговязый, в расстегнутой рубашке, лицо которого покрывал загар.

— Я ничего не продаю, — твердо возразил Кендрик. — Просто я пытаюсь прояснить создавшееся положение и считаю, что сделать это чертовски необходимо.

— Не надо расстраиваться, молодой человек, — серьезно произнес Болингер, метнув предостерегающий взгляд в сторону загорелого верзилы-советника. — В этих словах нет ничего унизительного. Торговля — неотъемлемая часть нашего великого демократического соглашения. Так что же это за ситуация, которую необходимо прояснить?

— Оманский кризис… Маскат и Бахрейн. Основная причина, по которой я был избран для высшей политической карьеры. — Внезапно вице-президент и его люди со всей очевидностью осознали, что сейчас им откроется тайна Омана, которая может свести на нет самое сильное, самое яркое преимущество их соперника. Все взгляды были прикованы к конгрессмену. — Я отправился в Маскат, потому что знал, кто стоит за палестинскими террористами. Он применил ко мне ту же тактику, вытеснив меня из бизнеса и ограбив на миллионы долларов.

— Так вы хотели взять реванш? — высказал предположение грузный советник в блейзере с золотыми пуговицами.

— Да, черт побери, реванш. Я хотел восстановить свою компанию — и все еще хочу это сделать. События сейчас развиваются очень быстро, и я хочу отправиться туда, чтобы вернуть утраченное.

Четвертый советник, краснолицый, с явным бостонским акцентом, подался вперед.

— Вы собираетесь вернуться на Ближний Восток?

— В страны Персидского залива, — а это большая разница. Эмираты, Бахрейн, Катар, Дубай — это вам не Ливан, не Сирия и не Ливия Каддафи. Европейские компании собираются вновь развернуть там строительство, и я намерен к ним присоединиться.

— Вы продали свою компанию, — сказал высокий загорелый советник. Его речь отличалась краткостью и точностью выражений.

— Я был вынужден это сделать. Мне за нее заплатили в пять раз меньше, чем она того стоила. Но это не представляет для меня слишком большой проблемы. Конечно, на первых порах у меня могут возникнуть трудности, особенно если учитывать присутствие западногерманского, французского и японского капиталов. Но мои связи не менее обширны, чем у них. И кроме того…

Кендрик разыгрывал свою роль с внутренней убежденностью. Он коснулся своих взаимоотношений с королевскими домами и министерствами Омана, Бахрейна, упомянув о покровительстве и помощи, включая частные перевозки, которые ему обеспечили правительства Омана и Бахрейна во время кризиса в Маскате. Остановился Кендрик так же внезапно, как и начал. Он уже нарисовал достаточно внушительную для их воображения картину и боялся переборщить.

Присутствующие в библиотеке переглянулись. Затем, повинуясь едва заметному кивку вице-президента, заговорил советник в синем блейзере:

— Сдается мне, ваши планы вполне определились. В таком случае, для чего вам работа, не сулящая ничего, кроме ста пятидесяти тысяч в год? Вы же не политик.

— Я в таком возрасте, что время работает на меня. Через пять лет я буду все еще на четвертом десятке. Насколько я понимаю, дела обстоят следующим образом. Даже если бы я начал завтра, мне понадобилось бы два, а возможно, и три года, чтобы полностью развернуться. Однако не исключено, что мне пришлось бы задержаться здесь еще на год — тут нет никаких гарантий. Но если бы я предпочел другой путь и стал активно добиваться избрания, то вполне вероятно, что мне бы это удалось. И не потому, что я в чем-то превосхожу вас, господин вице-президент, а просто потому, что меня поддерживают средства массовой информации.

Заговорило сразу несколько человек. Болингер сделал быстрый жест рукой, и этого оказалось достаточно, чтобы их успокоить.

— И что же, конгрессмен?

— Я думаю, дальнейшее совершенно ясно. Никто не сомневается, что Дженнингс победит на выборах, хотя у него могут возникнуть кое-какие проблемы с Сенатом. Если я получу право баллотироваться, я покидаю Конгресс и становлюсь вице-президентом. Конечно, я потрачу время, но взамен приобрету такое международное влияние и, говоря откровенно, ресурсы, каких никогда не смог бы приобрести иным путем.

— А это, конгрессмен, — сердито вскричал молодой человек со стула с прямой спинкой, расположенного рядом с кушеткой, на которой сидели два других помощника, — называется использованием своего общественного положения в личных корыстных целях!

Кто-то из советников опустил глаза, кто-то отвел их в сторону.

— Если бы я не думал, что вы в запальчивости наговорили лишнего, потому что ничего не поняли, — спокойно произнес Эван, — я был бы крайне задет вашими словами. Я заявил о совершенно очевидном факте, потому что я хочу быть вполне откровенным с вице-президентом Болингером, человеком, которого я глубоко уважаю. То, о чем я упомянул, правда; все эти преимущества приходят вместе с должностью. Но это ни в коей мере не умаляет ту энергию и самоотдачу, с какой я выполнял бы свои обязанности на этом посту, служа стране и нации. Какие бы привилегии ни вытекали из такого общественного положения, будь то публикации, корпоративные столовые или игра в гольф, они никогда не были бы предоставлены человеку безответственному. Подобно вице-президенту Болингеру, я никогда не смог бы поступать таким образом.

— Хорошо сказано, Эван, — мягко произнес вице-президент, с неодобрением поглядывая на своего несдержанного помощника. — Перед вами должны извиниться.

— Приношу свои извинения, — сказал молодой человек. — Вы правы, конечно. Все это приходит вместе с должностью.

— Можете не продолжать, — остановил его Кендрик, улыбаясь. — Верность своему шефу вполне вас извиняет. — Он повернулся к Болингеру. — Если у него черный пояс, то мне лучше поскорей убраться отсюда, — добавил он, смехом разряжая возникшее напряжение.

— Он плохо играет в пинг-понг, — подал голос помощник постарше с левой стороны кушетки.

— Слишком уж он стремится заработать очки, — заметил самый старший из помощников с правой стороны той же кушетки. — Он плутует.

— Во всяком случае, — продолжал Эван, выждав, пока усмешки, большей частью натянутые, не исчезнут с лиц собравшихся, — именно это я имел в виду, когда сказал, что хочу быть полностью откровенным с вами, господин вице-президент. Так обстоят дела, о которых мне следует хорошенько поразмыслить. Я потерял четыре, нет, почти пять лет, стремясь сделать карьеру в бизнесе. Я тяжко трудился, чтобы достичь успеха. Мне помешал сумасшедший убийца. Из-за него я вынужден был продать свое дело, потому что люди боялись на меня работать. Сейчас он мертв, обстоятельства изменились; все постепенно возвращается на свои места; однако соревноваться с европейцами будет нелегко. Смогу ли я сделать это самостоятельно или мне следует активно включиться в предвыборную кампанию и, если я преуспею, получить определенные гарантии, связанные с этим высоким постом? А с другой стороны, действительно ли я хочу потратить еще пять лет, уйму сил и энергии, что неизбежно на такой работе?.. Вот вопросы, на которые только я могу ответить, сэр. Надеюсь, вы меня понимаете.

И тут Кендрик услышал слова, которые уже почти не надеялся услышать. Надежда эта значила для него гораздо больше, чем все то, что он сказал сейчас Болингеру.

— Я знаю, что уже поздно, Орсон, — сказал верзила в расстегнутой рубашке, из-под которой виднелось загорелое тело, — но я бы предпочел еще немного побеседовать.

— Да, конечно, — согласился вице-президент, оборачиваясь к своим помощникам. — Эти бедняги находятся здесь с раннего утра из-за ужасных новостей об Ардис и всего прочего. Отправляйтесь по домам, ребята, и отпразднуйте Рождество со своими семьями. Я распорядился, чтобы всех жен и ребятишек доставили сюда на самолете, Эван, так что они смогут побыть вместе.

— Вы проявили о них большую заботу, сэр.

— Заботу, как бы не так… Может, у них у всех есть черные пояса… Итак, солдаты, вы отпускаетесь в увольнение. Завтра Сочельник, а послезавтра, если не ошибаюсь, Рождество. И, если только русские не взорвут Вашингтон, я жду вас через три дня.

— Спасибо, господин вице-президент.

— Вы очень добры, сэр.

— Мы можем остаться, если вы пожелаете, — сказал старший помощник, когда все они уже поднялись со своих мест.

— А вы не боитесь, что ваши коллеги вас изувечат? — спросил Болингер, с ухмылкой глядя на выражение лиц двух остальных. — Мне бы этого не хотелось. Когда будете выходить, пришлите сюда дворецкого. Нам не помешает пропустить немного бренди, пока мы будем решать мировые проблемы.

Помощники вышли из комнаты, словно запрограммированные роботы, повинуясь знакомым звукам команды. Советник в синем блейзере с золотыми пуговицами подался вперед в своем кресле, хотя живот препятствовал ему в этом.

— Хотите говорить откровенно, конгрессмен? Действительно откровенно и действительно честно? Ну, что ж, мы готовы вас слушать.

— Я не понимаю, мистер… Простите, я не расслышал вашей фамилии.

— Перестаньте! — воскликнул краснолицый бостонец. — Мне приходилось слышать еще и не то от своих подопечных хилеров в Сузи.

— Вы можете дурачить избирателей в своем округе в Колумбии, — сказал коротышка-советник из слишком большого кресла, — но мы такие же бизнесмены, как и вы, Кендрик. Вы хотите кое-что нам предложить, и, может быть, — заметьте, может быть, — мы захотим что-нибудь предложить вам.

— Как вам понравилась южная Калифорния, конгрессмен? — громко заговорил верзила в распахнутой рубашке с вытянутыми ногами, как только в комнате появился дворецкий.

— Ничего, ничего, — воскликнул Болингер, обращаясь к слуге. — Все в порядке. Оставьте нас.

— Прошу прощения, сэр. Я должен вам кое-что передать, — сказал дворецкий, вручая вице-президенту записку.

Болингер прочел ее и вначале покраснел, затем побледнел.

— Пусть подождет, — приказал он. Дворецкий вышел из комнаты. — Итак, на чем мы остановились?

— На цене, — сказал советник из Бостона. — Мы как раз говорили об этом, не так ли, конгрессмен?

— Звучит несколько упрощенно, — ответил Эван, — но можно сказать и так.

— Вы должны понимать, — сказал коротышка-советник, — что вы прошли мимо двух мощных детекторов. Вам могло стать плохо от Х-лучей, но при вас не обнаружили никаких записывающих устройств.

— Меньше всего мне хотелось бы их при себе иметь.

— Хорошо, — сказал верзила, подымаясь со своего кресла как бы единственно для того, чтобы произвести впечатление на остальных громадным ростом и всем своим обликом загорелого, обветренного яхтсмена или кем он там был; от него веяло ощущением силы. — Мы засекли ваш дрейф с подветренной стороны насчет немецкого, французского и японского капиталов. Ну так что же, какой высоты волны в открытом море?

— Простите, я не моряк. Нельзя ли выражаться яснее?

— Чем вы располагаете?

— В деньгах? — после некоторой паузы переспросил Эван. Затем покачал головой. — Ничего, о чем бы стоило говорить. Я бы мог сейчас вложить, если бы потребовалось, от семи до десяти миллионов, и у меня обширные кредиты… но, разумеется, под такие же проценты.

— А если вам предоставят беспроцентные кредиты? — спросил советник, знакомый с хилерами из южного Бостона.

— Джентльмены, — резко прервал беседу Болингер, поднявшись из кресла и всем своим видом давая понять сидящим неизбежность и срочность своего отбытия. — Насколько я понимаю, возникло неотложное дело, требующее моего присутствия. Если вам что-то понадобится, просите без стеснения.

— Мы долго не задержимся, господин вице-президент, — сказал Кендрик, понимая, что Болингер не должен присутствовать при дальнейшем разговоре, каким бы тот ни оказался. Он предпочитал «оставаться в неведении». — Как я уже упоминал, эту проблему могу решить только я сам. Я просто хотел быть с вами откровенным.

— Я это чрезвычайно ценю, Эван. Загляните ко мне перед уходом. Я буду в своем кабинете.

Вице-президент Соединенных Штатов покинул уставленную книгами комнату, и тут же, как шакалы на свою жертву, советники набросились на конгрессмена из Колорадо.

— Теперь мы равны, сынок, — промолвил яхтсмен, возложив свою ручищу на каминную решетку.

— Благодарю, но я не ваш родственник и не терплю фамильярности.

— Большой Том всегда так выражается, — вставил бостонец. — Он не имел в виду ничего плохого.

— Плохо то, что он самонадеянно ставит себя на одну доску с членом Палаты Представителей.

— Полно, конгрессмен, — вмешался в разговор тучный советник в синем морском блейзере.

— Давайте расслабимся, — предложил его тщедушный собрат со сморщенным личиком, сидящий в непомерно большом для него кресле. — Мы все здесь преследуем одну цель, а потому долой церемонии, обойдемся без них… Мы хотим, чтобы вы вышли из игры, Кендрик. Надо ли выражаться яснее?

— Раз вы так решительно настроены, думаю, вам следует попытаться.

— Хорошо, — продолжал коротышка, ноги которого едва касались ковра, устилающего пол. — Как сказал некто, будем честными — это не стоит нам ни черта… Мы представляем политическую философию, которая имеет право на существование ничуть не меньше, чем ваша, но потому, что она — наша, мы, естественно, считаем ее более реалистичной и более соответствующей времени. Главное, что в отличие от вас мы исповедуем систему приоритетов гораздо более сильной обороны для страны.

— Я тоже за сильную оборону, — перебил Кендрик. — Но не за ту до крайности уродливую систему, калечащую бюджет и пускающую на ветер сорок его процентов.

— Хорошо сказано, — согласился малорослый оппонент Кендрика из огромного кресла. — Но все эти недостатки в области обеспечения исправит рынок.

— Только не тогда, когда уже потрачены миллиарды.

— Естественно. В противном случае вы бы вели речь о другой правительственной системе, не признающей мальтузианского закона экономической несостоятельности. Силы свободного рынка совладают с этими издержками. Конкуренция, конгрессмен Кендрик. Конкуренция.

— Только не в том случае, если они оснащены в Пентагоне или в подобных ему заведениях, где слишком много бывших питомцев Министерства обороны.

— Черт возьми! — донесся от камина голос яхтсмена. — Если они такое явное дерьмо, пусть убираются ко всем чертям!

— Большой Том прав, — сказал краснолицый бостонец. — Много их развелось повсюду, этих полковников и генералов, которые гроша ломаного не стоят. Можете от них избавиться, но не препятствуйте всему делу!

— Вы слышали? — вопросил синий блейзер с золотыми пуговицами. — Не препятствуйте! Пока мы так сильны, ни один советский лидер не посмеет даже подумать о нападении!

— Почему вы считаете, что любой из них только и думает, чтобы на нас напасть, разрушив при этом большую часть цивилизованного мира?

— Потому что они — марксистские фанатики! — проревел яхтсмен, выпрямившись во весь рост у камина.

— Потому что они глупы, — спокойно поправил его из кресла коротышка. — Глупость — путь к глобальной трагедии, поэтому выживет сильнейший и умнейший… Мы можем критиковать Сенат или Палату, конгрессмен, но только не администрацию. Этого мы не потерпим. Я ясно выражаюсь?

— Вы действительно думаете, что я представляю для вас угрозу?

— Конечно. Вы взбираетесь на трибуну, и люди вас слушают, а то, что вы говорите — очень эффектно, надо сказать, — не в наших интересах.

— А я-то думал, что вы — приверженец свободной конкуренции.

— Да, но на длинной дистанции. А на короткой — излишний надзор и регулирование могут нанести ущерб обороне страны всяческими проволочками. Сейчас этого делать нельзя. Как бы вместе с водой не выплеснуть ребенка.

— Что означало бы выбросить прибыли…

— Они приходят вместе с должностью, как вы совершенно верно нам объяснили, когда речь шла о должности вице-президента… Идите своей дорогой, конгрессмен. Восстанавливайте свою прерванную карьеру в Юго-Восточной Азии.

— Но с чего же мне начать? — спросил Эван.

— Давайте начнем с кредитной линии в пятьдесят миллионов долларов в Гемайншафтском банке в Цюрихе, в Швейцарии.

— Звучит убедительно, но это всего лишь слова. Кто вложит коллатерали?

— У Гемайншафта знают. Вам это ни к чему.

Это было все, что Кендрик хотел услышать. Если только станут известными связи этих людей с террористами от Бекаа до Кипра, правительство Соединенных Штатов употребит всю силу и полноту своего влияния, чтобы заставить Цюрихский банк нарушить швейцарский кодекс секретности и молчания.

— Я проверю кредитную линию в Цюрихе через тридцать шесть часов, — сказал он, поднимаясь. — Этого срока для вас достаточно?

— Более чем достаточно, — ответил человечек из большого кресла. — А когда вы получите подтверждение, то будьте добры оказать любезность вице-президенту, послав ему копию вашей телеграммы в Чикаго, в которой вы безоговорочно снимаете свою кандидатуру.

Кендрик кивнул, бегло окинув взглядом трех остальных советников.

— Всего хорошего, джентльмены, — промолвил он и направился к выходу.

В холле навстречу ему поднялся со стула, стоявшего у толстых двойных дверей, черноволосый мускулистый человек с правильными, остро отточенными чертами лица и зеленым значком секретной службы на лацкане пиджака.

— Добрый вечер, конгрессмен, — приветливо произнес он, делая шаг вперед. — Для меня было бы большой честью пожать вам руку, сэр.

— Очень приятно.

— Я знаю, что нам не следует говорить о том, кто здесь бывает, — продолжал он, сжимая руку Эвана, — но я сделаю исключение для своей матери, которая живет в Нью-Йорке. Возможно, это безумие, но она считает, что вы должны стать Папой.

— Боюсь, что Курия меня недосчитается… Вице-президент просил меня повидать его перед отъездом. Он сказал, что будет у себя в кабинете.

— О, конечно. Это здесь. И разрешите заметить, он будет рад вашему появлению. У него сейчас какой-то очень раздраженный посетитель, прямо взрывоопасный. Я даже не поверил машинам и обыскал его самолично. Я не разрешил ему взять с собой его сумку.

И тут только Кендрик заметил большую дорожную сумку, красующуюся на стуле по левую сторону двойной двери. Внизу, на полу, стоял пухлый черный чемодан из тех, которые обычно называют докторскими. Эван уставился на него; где-то он его уже видел. В его мозгу включился внутренний экран памяти, пронеслись сменяющие друг друга обрывки картин и образов, словно озаренные вспышками света! Каменные стены в другом холле, другая дверь; высокий худощавый человек с предупредительной улыбкой — слишком любезной, слишком предупредительной для незнакомца в незнакомом доме, — случайно оказавшийся врачом и заверявший успокоительным тоном, что он только послушает грудь и возьмет немного крови на анализ.

— Если вы не возражаете, — произнес Кендрик, словно пробиваясь сквозь пелену тумана и сознавая, что голос его едва слышен, — будьте добры, откройте дверь.

— Я должен вначале постучать, конгрессмен.

— Нет, прошу вас!.. Прошу, сделайте, как я сказал.

— Боюсь, вице-президенту это не понравится, сэр. Мы всегда обязаны вначале постучать.

— Откройте дверь, — приказал Кендрик свистящим шепотом, пристально глядя широко раскрытыми глазами на охранника из секретной службы. — Я беру всю ответственность на себя.

— Конечно, конечно. Если кто-то и имеет такое право, то это именно вы.

Правая половина тяжелой двери бесшумно подалась назад, и стали слышны слова, которые Болингер с трудом выталкивал из себя, как будто у него перехватило горло: «То, что вы говорите, нелепость, безумие!.. Да, в чем дело?»

Кендрик пересек громадный кабинет и уперся взглядом в перекошенное от ужаса лицо «доктора Юджина Лайонза».

— Вы! — вскричал Эван и ринулся вперед, ощущая, что сходит с ума, что его руки превратились в лапы обезумевшего животного, обуянного только одним стремлением — убивать! — Он умирает из-за вас, из-за вас всех!

Внезапно кто-то обхватил его мощной хваткой, чьи-то руки с силой обрушились на его голову, и тут же он ощутил резкий удар коленями в пах и в живот. Хорошо натренированные пальцы сдавили его глаза. Несмотря на нестерпимую боль, он все же слышал приглушенные вскрики — один за другим:

— Я держу его! Он не двинется с места!

— Закройте дверь!

— Дайте мне мою сумку!

— Никого не пускайте!

— О Боже, он знает все!

— Что же делать?

— Я знаю людей, которые могут это уладить!

— Кто вы такой, черт побери?

— Разрешите представиться… Випер.

— Я слыхал это имя. Это оскорбление! Кто вы такой?

— В данный момент я на дежурстве, вот кто я такой.

— О Боже!..

Темнота. Шок. Забвение. Пустота.