Округ Вашингтон.

Среда. 11 августа.

11.50

Полуденное солнце полыхало над столицей, желтком окрашивало тротуары. Воздух середины лета был удушающе жарок. Пешеходы чувствовали себя неуютно; мужчины распустили узлы галстуков, расстегнули воротники. Портфели и сумки висели, словно впечатанные в раскаленный воздух, в то время, как их владельцы бесстрастно стояли у перехода, ожидая зеленого огня светофора. И хотя мужчины и женщины — государственные служащие — имели неотлагательные дела, погода не благоприятствовала спешке. Будто жаркое покрывало опустилось на город, парализуя тех, кто рискнул выбраться из комнаты или машины, оборудованных кондиционерами.

На углу Двадцать третьей улицы и Виргиния-авеню произошло небольшое дорожное происшествие. Оно оказалось не слишком серьезным — транспорт особенно не пострадал, никто не был опасно ранен. Такси столкнулось с правительственным лимузином, неожиданно выехавшим из подземного гаража Государственного Департамента. Оба водителя, распаренные, пылающие праведным гневом, яростно спорили друг с другом, ожидая полицейского, которого вызвал государственный служащий. В считанные секунды дорожное движение нарушилось: гудели клаксоны, из открытых окон раздавались сердитые окрики.

Пассажир такси нетерпеливо выбрался с заднего сидения машины. Высокий стройный мужчина лет сорока одет был как приезжий. В руках он держал кейс. На нем были измятые брюки, высокие сапоги и не первой свежести хлопчатобумажная куртка-сафари. На первый взгляд казалось, что он не городской житель, а профессиональный проводник, спустившийся с диких гор. Лицо контрастировало с небрежностью одежды — четко очерченное, гладко выбритое. Пассажир окинул все вокруг острым взглядом голубых глаз, мгновенно оценил обстановку и принял решение. Он положил руку на плечо спорящего таксиста и, когда тот повернулся, вручил ему две двадцатидолларовые бумажки.

— Я выхожу, — бросил незнакомец.

— Эй, мистер! Вы же все видели! Этот сукин сын выскочил как сумасшедший и даже не просигналил. И вообще!..

— Прошу прощения, но ничем не могу помочь. Я не видел и не слышал ничего, что предшествовало столкновению.

— Ну, парень! Не надо валять дурака! Он говорит, что ничего не видел и не слышал. Ты просто не любишь ввязываться!

— Когда надо, ввязываюсь, — спокойно заметил пассажир, всовывая таксисту в верхний карман куртки еще одну десятидолларовую бумажку. — Но сейчас мне не до этого…

Необычно одетый незнакомец пробрался сквозь мгновенно образовавшуюся толпу и направился к Третьей улице, к сверкающей стеклом двери Государственного Департамента. Он был единственным человеком, бредущим в это время по тротуару.

На одной из дверей в подземном комплексе Государственного Департамента красовалась табличка с загадочной надписью: «ОГАЙО-4-0». Знающим шифр было известно, что это означает: «Оман. Чрезвычайное положение». За металлической дверью стояли компьютеры. Непрерывно щелкая, они обменивались информацией с центральным банком данных, и короткий сигнал давал знать, что пришло новое, ранее неизвестное сообщение. Мужчины и женщины с напряженным вниманием изучали распечатки принтеров, пытаясь сразу же, хотя бы ориентировочно, оценить отпечатанные данные.

Ничего. Ноль. Кровавое безумие продолжалось.

В этой большой, набитой электрооборудованием комнате имелась еще одна металлическая дверь, по размерам меньшая, чем первая, и не выходящая в коридор, подобно первой. За ней находился офис Главного лица, занимающегося кризисом в Маскате. На расстоянии вытянутой руки от Главного лица располагался ряд телефонов, позволяющих ему практически мгновенно связаться с любым исполнительным органом и с любым источником информации в Вашингтоне. В настоящее время владельцем кабинета был средних лет мужчина в должности заместителя директора Оперативного Отдела — малоизвестной структуры Государственного Департамента, которая занималась проведением секретных акций. Мужчину звали Френк Сван. Сейчас — в разгар жаркого дня — никто не беспокоил Френка, его рано поседевшая голова покоилась на скрещенных руках, лежащих на столе. Он почти неделю спал только урывками, по несколько минут. От резкого звонка Сван вздрогнул и проснулся. Правая рука его дернулась. Он зажег настольную лампу, поднял телефонную трубку.

— Да! Кто это?

Сван нервно дернул кадыком. Только сейчас он понял, что звонит его собственный секретарь, находящийся пятью этажами выше. Френк послушал немного и устало выдохнул:

— Кто? Конгрессмен? Чего мне сейчас не хватает для полного счастья, так это конгрессмена. Какой придурок выболтал ему мое имя? Ничего себе секретность! Ты что, ничего придумать не можешь? Секретарь называется! Соври ему, что я у… словом, у черта на куличках. Сам с ним пообщайся.

— Думаете, я не предлагал? Но он напористый! Поэтому и звоню из вашей конторы. Я сказал ему, что могу связаться с вами только по этому телефону.

Сван часто заморгал.

— Жаль, что далековато моя преторианская гвардия и Ив Ужасный.

— Френк, я ничего не могу поделать. Я только передаю его слова. Похоже, он слишком информирован, поэтому и звоню вам.

— Давай, валяй дальше!

— Он сказал, что каким-то образом связан с делами, которыми вы сейчас непосредственно занимаетесь…

— Никто не знает, кто я и чем занимаюсь. Забудь и ты. Что еще?

— То, что он попросил передать, я записал по буквам. Конгрессмен попросил передать вам следующее сообщение: «Ma efham zain». Это о чем-то говорит вам?

Сбитый с толку Сван потряс головой. Слишком пронырливый конгрессмен на арабском языке намекал на какие-то свои возможности.

— Приставь к нему охрану и доставь сюда.

Через семь минут дверь конторы в подземелье распахнулась, ее открыл сержант в форме военно-морского флота.

Посетитель вошел и величественным кивком отпустил охрану. Сван приподнялся, с изумлением рассматривая посетителя. Конгрессмен был не слишком похож на одетых с иголочки членов Палаты Представителей, которых ему доводилось встречать в Вашингтоне. На ногах вошедшего красовались сапоги, охотничья куртка была вся в пятнах жира, который так щедро выстреливает раскаленная сковородка, установленная над костром. Для конгрессмена видок не ахти. Может быть, это неуместная и несвоевременная шутка?

— Конгрессмен? — вопросил заместитель директора дрогнувшим голосом и протянул руку для рукопожатия.

— Эван Кендрик, — представился гость. — А вы мистер Сван? Я избран от Девятого округа Колорадо.

— Разумеется. Девятый… Колорадо… Прошу прощения, но я не…

— Да бросьте вы извиняться. Это я должен попросить прощения за свой внешний вид. Вы просто не могли знать…

— Я еще не закончил, — довольно резко прервал его Сван. — Вы тоже просто не могли знать, кто я и где нахожусь.

— Понимаю. Но уверяю вас, что добраться до вас было не так уж сложно. Сюда недавно прибыло несколько важных персон. Стоило проследить за их маршрутом… Вы понимаете? Это что касается места. Как я вычислил вас? Просто просеял сквозь мелкое сито возможные кандидатуры. Кто в Оперативном Отделе Государственного Департамента…

— Вы понимаете, что даже название нашего учреждения не может быть известным широкой общественности? — снова прервал его Сван.

— Да, конечно. А круг моих поисков не был слишком обширен. Я просто задал себе вопрос, кто может быть экспертом по Юго-Западной Азии? Кто хорошо знает язык и даже свободно владеет дюжиной диалектов? Только вы, мистер Сван.

— Вам пришлось немало потрудиться.

— Как и вам сейчас. — Эван кивнул в сторону компьютеров в соседней комнате. — Вы поняли, на что я намекал в своем сообщении, иначе вы бы меня не приняли.

— Разумеется, — кивнул заместитель директора. — Вы утверждали, что можете помочь. Это правда?

— Не уверен, но могу кое-что предложить вам.

— Предложить? Что конкретно?

— Присесть можно?

— Прошу. Не сочтите меня за невежу, просто я страшно измотан.

Кендрик опустился на стул. Сван уселся свободнее, искоса поглядывая на свежеиспеченного политика.

— Выкладывайте, конгрессмен. Сейчас дорога каждая минута. Не знаю, насколько важно то, что вы хотите сообщить. Если ваши сведения чепуха, то не понимаю, зачем вас сюда принесло?

— До самого последнего времени я ничего не знал о событиях в Омане.

— В это дьявольски трудно поверить. Конгрессмены не проводят отпуск в монашеском ските.

— Говоря о ските, вы оказались недалеко от истины.

— И вот, — с расстановкой произнес Сван, — молодой, честолюбивый человек, избранный от двух бань и трех раздевалок, решает ни с того ни с сего сигануть в большую политику. У вас это первая попытка?

Кендрик сидел неподвижно. Лицо его ничего не выражало. Но глаза…

— И смысл, и содержание вашего высказывания оскорбительны, — спокойно заметил он.

— Обстоятельства вынуждают. Уже убили одиннадцать человек. Двести тридцать шесть человек с ужасом ожидают казни. Поэтому я и требую конкретности. Скажите, как вы сможете помочь? Чем? На мои оголенные нервы сейчас все, что относится к Маскату, действует как электрический разряд. Вы передали мне несколько слов на языке, который изучили, вышибая деньгу на службе какой-нибудь нефтяной компании. Наверняка вы пришли к выводу, что эта малость даст вам право предложить свои услуги в качестве консультанта. Новичок-политик вдруг становится консультантом в Госдепартаменте во время национального кризиса. Что бы ни случилось, вы в выигрыше. Это заставит ваших колорадских земляков снимать перед вами шляпу.

— Это было бы весьма вероятно, если бы был хоть малейший шанс, что кто-нибудь в Колорадо узнает об этом.

— Что?! — Заместитель директора глянул на странного посетителя уже с меньшим раздражением. Ему вдруг показалось, что он уже где-то видел этого человека.

— Полагаю, что излишняя эмоциональность вашей речи — результат переутомления и стресса. А если так, мы сработаемся. Надеюсь, вы придете к правильному выводу, а именно: я представляю для вас немалый интерес. Для начала мои условия таковы: вы даете письменные гарантии о полной тайне нашего сотрудничества. Никто не должен знать, что я был здесь. Я никогда не видел вас и не говорил с вами.

Сван в замешательстве откинулся на спинку стула, потер заросший подбородок.

— Теперь я знаю, кто вы, — неожиданно мягко заметил он.

— Мы никогда не встречались.

— О чем вы хотите поведать мне, конгрессмен? Можете начинать с любого места.

— Я выехал к вам восемь часов назад. До этого целый месяц путешествовал, направляясь из Колорадо в Аризону. Места там довольно пустынные. Вот вам и скит для конгрессменов на время отпуска. Я миновал Лавовый водопад и достиг базового лагеря, где находились люди. Там впервые за четыре недели я услышал радио.

— Четыре недели? — переспросил Сван. — И все это время вы были изолированы от внешнего мира? Вы часто так поступаете?

— Ежегодно, — сказал Кендрик. — Это стало своего рода ритуалом. Я всегда путешествую в одиночестве.

— Ну что же, политические деятели бывают всякие и разные, — раздумчиво заметил заместитель директора, вертя в пальцах карандаш. — Вам не приходила в голову забавная мысль? Конгрессмен на время может забыть обо всем мире, но не может забыть об избирателях. Избиратели, знаете ли, такая публика, что…

— Политик политику рознь, — улыбнулся Эван Кендрик. — Мои избиратели мне верят. Как только я услышал новости из Омана, тут же нанял гидроплан, добрался на нем до Флагстаффа, а оттуда планировал вылететь до Вашингтона. Увы. Вылет на Вашингтон задерживался, потому что было слишком поздно. Пришлось добираться через Финикс, а затем самым первым утренним рейсом — на Вашингтон. В полете рация самолета работала исключительно на меня. Еще раз прошу извинить за неприглядный внешний вид. Бритва в самолете нашлась, а вот с утюгом оказалось труднее. И вот вы видите меня здесь, мистер Сван, а вы именно тот джентльмен, которого хотел увидеть я. Может, моя помощь совершенно не нужна и все так или иначе уже устроилось. Но если это не так, то осмелюсь сделать ряд предложений.

Во время монолога конгрессмена Сван машинально чертил на клочке бумажки слово «Кендрик». Он написал фамилию несколько раз и подчеркнул ее жирной чертой.

— Что? — переспросил он, хмурясь. — Что вы можете предложить?

— Мне известен любой из районов, где могут развернуться действия: Эмираты, Бахрейн, Катар, Кувейт. В тех местах мне довелось жить и работать, поэтому знаю их неплохо.

— Вы жили и работали на юго-западе?

— Да, в течение восьми месяцев… С моей семьей заключили контракт.

— Султан?

— Да. Тот, старый султан, что умер года два назад. Контракт с нами заключал султан и его министры. У меня была сплоченная, хорошая команда.

— Потом вы работали на компанию. — Это было утверждение, а не вопрос.

— Да.

— На какую же?

— На свою собственную, — коротко ответил конгрессмен.

— Вы организовали компанию?

— Именно так.

Заместитель директора пристально взглянул на посетителя, потом опустил глаза, вчитываясь в многократно переписанную фамилию необычного посетителя.

— Мой Бог! — выдохнул он. — Группа Кендрика! Как я сразу не сообразил? Я не слышал о вас года четыре, а то и все пять, если не шесть.

— Первый ваш выстрел оказался самым метким. Если быть абсолютно точным — четыре.

— Я, кажется, знаю вас. Там произошло тогда нечто…

— Вы говорили, что не знаете меня.

— Но я о вас слышал. Ваши люди создавали на Востоке абсолютно все: водопроводы, мосты, беговые дорожки, разрабатывали проекты домов, возводили загородные клубы и строили аэродромы.

— Что заказывали, то мы и строили.

— Я помню. Все это началось лет десять или двенадцать назад. Дюжина двадцати- и тридцатилетних американских парней, казалось, заполнила собой все Эмираты.

— Не все мы были настолько юными.

— Да, — прервал его Сван, хмурясь каким-то своим мыслям. — В ваших руках оказалось секретное оружие Израиля — весьма ловкий пожилой архитектор. Он всегда был готов (ради спасения Господнего) создать здание в исламском стиле, похлеще самого фанатичного мусульманина, и еще он был готов преломить хлеб с любым богатым арабом по соседству.

— Его звали Эммануэль Уэйнграсс, сокращенно — Менни. Ему пришлось сматываться в Израиль, чтобы его официально не заарканила вторая или третья его жена. Сейчас деду около восьмидесяти, и осел он в Париже. Живет далеко не в нищете, насколько мне удалось понять из телефонной беседы с ним.

— Да уж, — ухмыльнулся заместитель директора. — Ведь вы перед расформированием устроили распродажу миллионов этак на сорок.

— Да, мы уступили все Транснациональной компании всего-то за двадцать пять миллионов долларов. Они совершили удачную сделку, а я отошел от дел. Так было нужно.

Сван всматривался в голубые глаза посетителя, и ему казалось, что он вот-вот вспомнит что-то важное об этом человеке.

— Нет, — наконец проговорил он. — Удачной сделкой это назвать нельзя. — Голос его звучал мягко, почти нежно. — Теперь я вспомнил. Произошел несчастный случай возле Эр-Рияда — в одном из ваших мест. Вы были в пещере или гроте, когда кто-то взорвал газопровод. Все обрушилось. Более семидесяти человек погибло. Погибли ваши партнеры, служащие, несколько детей сотрудников.

— Погибли все дети, — поправил Эван спокойно. — Все дети и жены. Мы праздновали завершение третьей очереди газопровода. Все собрались в пещере. И тут рванул целый прогон, когда они были внутри. Я и Менни находились снаружи, натягивали дурацкие клоунские наряды.

— Потом было судебное расследование. Фирма-заказчик лживо утверждала, что там были дефекты, плохо укрепленные участки, вот поэтому и случилось несчастье.

— Может, так и было…

— В таком случае вас должна заедать совесть.

— Это разговор не по существу, — прервал Свана Эван. — Мы тратим время попусту. Какое отношение имеет то, что я делал или не делал пять лет назад, к тому, что мне сделать предстоит?

— Мои вопросы не напрасны. Время мы тратим не бесцельно. Справедливость должна восторжествовать. Вот что я имел в виду. Многие люди пытаются сделать политическую карьеру здесь…

— Ладно! Давайте ваши вопросы.

— Почему вы стали конгрессменом, мистер Кендрик? С вашими деньгами и профессиональной репутацией вы не нуждаетесь в этом. Не понимаю, ведь выгоды вам в этом никакой. В частном секторе вам не было бы равных.

— По-вашему, люди занимаются политикой или в поисках выгоды, или чтобы поиграть в так называемые политические игры?

— Нет, конечно, нет. — Сван умолк и потряс головой. — Простите, сорвалось с языка. Каков привет, таков и ответ. Мое предубеждение основано на том, что много амбициозных людей пытаются реализовать себя в политике. Если они прорываются к власти — конец. Что-то у нас пошел слишком откровенный разговор… И никакие законы не в силах остановить этих проныр. Впрочем, я не думаю, что из-за этого законодательство стоит менять. Вы заинтриговали меня. Знаю, откуда вы прибыли. Но я никогда не слышал о Девятом колорадском округе. Уверен, что это не Денвер.

— Едва ли вы найдете его на карте, — отозвался Кендрик. — Это одна из баз Рокки на юго-западе, неплохое местечко. Оно мне по душе, и я занимался строительством именно там. Это в стороне от проторенных дорог.

— Но почему? Почему вы все же подались в политику? Почему парень, поразивший Эмираты, заточил себя в глуши, а тут еще и политика?

— Давайте скажем так: ничего другого мне просто не пришло в голову.

— Это, конгрессмен, больше похоже на отговорку, чем на ответ.

Эван Кендрик пристально взглянул на собеседника и, пожав плечами, умолк. Сван почувствовал некоторое смущение.

— Ну ладно, все нормально, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно тверже. — Давайте будем считать, что мы не сразу друг друга поняли.

— Моя должность… Так получилось, что я вынужден был заполнить вакуум, образовавшийся после гибели моего предшественника. Я похоронил его. Меня не было там около двух лет. Увы. Но я надеюсь, что мое место займет со временем человек, более для этого подходящий.

— Два года? — переспросил Сван. — В ноябре будет только год, как вас выбрали. Так?

— Не спорю.

— И вы приступили к выполнению обязанностей в январе?

— Не понял.

— Ну… Мне бы не хотелось морочить вам голову, но срок пребывания на вашем посту — два года. Следовательно, вы находитесь на должности три года. Но никак не два или меньше.

— Верно подмечено. Но у нас там не так строго придерживаются формальностей. Оппозиции настоящей в Девятом нет. Мы договорились об этом сроке, потом перевыборы, и я уйду в отставку. Только и всего.

— Похоже на сделку.

— Я почувствовал, что должность меня связывает. Мне бы хотелось уйти. Они это знают.

— Спасибо за откровенность, но вы не принимаете в расчет некие побочные эффекты.

— Не понимаю вас.

— Предположим, что за эти дополнительные месяцы должность вам понравилась, и уйти вам уже не хочется. Что тогда?

— Это невозможно, этого не может случиться, поэтому и предполагать не стоит, мистер Сван. Но вернемся к Маскату. Это ужасное событие. Надеюсь, меня ознакомят с ним более детально.

— Ознакомят… Ознакомят… Ознакомлять-то буду я. — Заместитель директора покачал седой головой. — Да, действительно ужасное событие, конгрессмен. Мы убеждены, что события инициировались воздействием извне.

— На этот счет не может быть двух мнений, — согласился Кендрик.

— У вас есть какая-нибудь идея?

— Даже несколько, — ответил гость. — Прикрыть страну, никого в нее не впускать. Дестабилизировать оптовую торговлю.

— Идти на жесткие меры? — спросил Сван. — Совершить путч в духе Хомейни? Это не сработает. Ситуация тут иная. Не назрело всеобщее негодование, нет САВАКа.[1] — Сван помолчал и задумчиво добавил: — Не поможет ни шах, окруженный армией воров, ни Аятолла с армией фанатиков. Нет, ситуация тут иная.

— Я и не утверждаю этого. Оман — это только начало, испытательный полигон. Кто бы ни хотел взять контроль над страной, он или они не смогут остановить тех, кто загребает деньги. Заказывает музыку тот, кто платит.

— О каких деньгах речь?

— О миллионах! Эти деньги приносят долгосрочные проекты. В этих проектах заинтересованы даже враждебные правительства Юго-Западной Азии. Они бы хотели, чтобы ситуация относительно стабилизировалась. То, что происходит в Омане теперь, не очень отличается от таких силовых приемов, которые используют и в «свободном мире»: блокада транспорта или сбивание опор. Это внеэкономические методы принуждения. Там нет легальных забастовок и не заключаются коллективные договора — их заменяют угрозы и террор, который осуществляют фанатики. Схвачены заложники, и в этой тревожной обстановке команды строителей, прибывшие из-за границы, стремятся побыстрее ретироваться.

— И когда они все уберутся, — быстро добавил Сван, — террор прекратится. Очень похоже на работу нашей родной отечественной мафии…

— Да. Но с арабским колоритом, — вставил Кендрик. — Думаю, вы согласитесь со мной, что симптомы разразившегося кризиса проявлялись и раньше.

— У вас есть факты?

— Да. Нашей компании угрожали неоднократно. Но повторю ваши слова: у нас было секретное оружие — Эммануэль Уэйнграсс.

— Уэйнграсс? Какого дьявола? Что он мог такого сделать?

— Он умел необыкновенно изобретательно лгать. Как-то ему взбрело в голову представиться генералом израильской армии в отставке, который мог бы приказать совершить воздушный налет на любые арабские группировки, осмелившиеся нас побеспокоить. Потом Уэйнграсс уверял, что является высоким чином разведки Моссад, которому ничего не стоит выслать отряд коммандос для ликвидации всех, кто попытается препятствовать нам. Подобно многим стареющим неординарным людям, Менни был весьма эксцентричным и любил играть на публику. К своему несчастью, его многочисленные незаконные жены не смогли долго наслаждаться созерцанием своего великолепного супруга. Он бежал от сладкого плена Гименея быстрее лани. Да… Что касается арабских групп, то никто не котел связываться с помешанным израильтянином. Его тактика оправдала себя.

— Вы подозревали, что он завербован нами? — поинтересовался заместитель директора.

— Нет. Сейчас, несмотря на возраст, он прожигает жизнь в Париже с самыми шикарными женщинами, попивая самый дорогой коньяк. На данном этапе он ничем нам не сможет помочь. Но кое-что можете сделать вы.

— И что именно?

— Слушайте, — Кендрик склонился к собеседнику. — На протяжении последних восьми часов я постоянно думал об этом и с каждым часом все более убеждался, что всему этому есть логическое объяснение. Я вспомнил о нескольких фактах — на первый взгляд, ничего особенного — но то, что происходит сейчас, имеет связь с тем, что происходило четыре года назад.

— Вы о чем?

— Все началось со сплетен и слухов, потом в ход пошли угрозы. И это были не просто слова.

— Ну-ну, продолжайте. Я слушаю.

— Уэйнграссу удалось в одном злачном месте подслушать нечто, что мало походило на обычную пьяную болтовню. Говорилось о создании консорциума, если говорить точнее, промышленного картеля. Постепенно им удалось достичь контроля над дюжиной компаний со все возрастающими источниками рабочей силы, технологии и оборудования. Цель не вызывала сомнений, и если информация была достоверной, то ситуация прояснялась. Они хотели установить контроль над индустрией Юго-Западной Азии, над ее развитием. Насколько удалось разузнать Уэйнграссу, центр этого нелегального объединения был в Бахрейне. Менни несказанно изумило то, что среди тайных заграничных директоров был человек, назвавший себя Махди — подобно исламскому лидеру, который вышвырнул англичан из Хартума сто лет назад.

— Махди? Хартум?

— Точно. Имя имеет символическое значение. По слухам, человек этот уделял не слишком много внимания религии. Во всяком случае, намного меньше, чем крикливые фанатики. Он использовал их в конкурентной борьбе. Человек этот жаждал, чтобы все контракты и вся прибыль от сделок концентрировались в арабских руках, прежде всего в его руках.

— Подождите минуточку, — задумчиво прервал его Сван и, подняв телефонную трубку, коснулся кнопок. — Это вполне согласуется с тем, что пришло от МИ-6 в Маскате. Прошлой ночью нам сообщили нечто в подобном духе. Но версия до конца не отработана — слишком мало данных. — И уже в телефонную трубку: — Дайте мне Джеральда Брайса, пожалуйста. Джерри, это ты? Вчера, около двух часов ночи, получена шифровка от Бритса из «ОГАЙО». Разыщи ее и прочитай медленно, с расстановкой. Я буду записывать слово в слово.

Заместитель директора прикрыл трубку ладонью и шепнул беспокойно задвигавшемуся посетителю:

— Если то, о чем вы рассказали, имеет хоть какой-то смысл, то сейчас мы получим первое подтверждение.

— Поэтому-то я, еще пропахший копченой рыбой, и здесь, у вас.

Сван кивнул, нетерпеливо ожидая ответа от человека, которого он называл Джерри.

— Ну, давай, Джерри. Не искать там, где подсказывает логика? Смотреть в другую сторону? Да, уловил. Я помню это. Это стало ясно после… Думаю, что… «Где обида не порождена бедностью или заброшенностью»? Вот оно как! Давай дальше. «Там, где Аллах оставил след своего благорасположения…». Да, теперь немного назад. Там было что-то о шепоте. Вот оно! Ну-ка, еще раз… «Они шептались о тех, кто извлекает выгоду из кровопролития…». Дальнейшие расспросы ничего не дали?.. Ни имен, ни названия организации?.. Если что-то выяснится, Джерри, ты об этом узнаешь первым. Кстати, обрати внимание на то, что именно в Бахрейне целая куча фирм, зарабатывающих на нефти. Надо составить список лиц, которые в последнее время особенно энергично заключали договора. На когда составить список?.. На вчера, черт побери!

Сван повесил трубку, искоса взглянул на Кендрика.

— Вы слышали?

— Частично.

— Что вы сами можете предложить?

— Предложите мне работать на вас, мистер Сван, — скупо улыбнулся конгрессмен. — Пошлите меня в Маскат на самом скоростном транспорте, какой у вас есть.

— Зачем? — спросил Сван, с интересом поглядывая на Кендрика. — Что вы там можете сделать такого особенного, чего не смогли бы сделать наши люди, обладающие огромным опытом работы? Они не только свободно говорят по-арабски. Большинство из них — арабы…

— Которые работают на Оперативный Отдел, — закончил Кендрик.

— Именно так.

— Так будьте уверены, они давно засветились. Скажу точнее: они засветились четыре года назад. И если попытаются сейчас дернуться, то у вас появится еще дюжина трупов.

— Это утверждение вызывает у меня тревогу, — произнес Сван медленно, и глаза его превратились в узкие щелочки. — Значит, вы утверждаете, что они провалились. А подробнее нельзя?

— Несколько минут назад я говорил вам, что разыскать вашу организацию оказалось не так уж сложно. Ее имя чуть ли не у всех на устах.

— Имя нашей организации так широко известно?

— Скажу вам больше, если позволите. Мои инженеры и Менни Уэйнграсс посмеивались, упоминая вашу организацию.

— Посмеивались?!

— Для этого были основания. Я, разумеется, делаю скидку на специфику вашей работы, некоторые трудности… Объясню вам причины столь ироничного отношения к вам со стороны моего персонала. В тот день нас пригласили люди Хуссейна, чтобы подписать соглашение о строительстве нового аэродрома, после того, как мы завершили строительство аэродрома в Саудовской Аравии. На следующий день двое ваших пришли повидаться с нами, заглянули на чаек, так сказать. Они долго задавали вопросы на технические темы. Напирали на то, что наш долг как американцев дать им исчерпывающую информацию, потому что Хуссейн стал слишком часто и слишком тесно общаться с Советами. А ведь аэропорт планировали строить самый обыкновенный, да и в процессе строительства все можно было увидеть, стоило только пролететь над строительной площадкой.

— И это насмешило Менни и инженеров?

— Вначале только это. Менни с самым серьезным видом стал утверждать, что вся секретность нового аэродрома заключается в том, что длина двух главных взлетных полос семь миль, и они имеют специально созданное для этой цели суперсекретное оборудование. Агенты выскочили от нас с такой скоростью, будто им животы прихватило.

Сван наклонился вперед.

— Что было дальше?

— На следующий же день люди Хуссейна позвонили нам и посоветовали забыть о проекте. Им не понравилось, что у нас были гости из Оперативного Отдела.

Заместитель директора откинулся на спинку стула, его усталая улыбка выражала сожаление.

— Да, от глупости никто не застрахован.

— Сомневаюсь, что это была просто глупость, — возразил Кендрик.

— Нет, конечно, нет. — Сван рывком выпрямился. — Ясно, что и в этом случае замешаны деньги. Проклятые деньги!

— Если не остановить начавшуюся реакцию, то дела будут идти все хуже, — заметил Кендрик. — Намного хуже.

— Вы уверены в этом? В чем же причина, по-вашему?

— Тут экспериментируют с формулой экономической власти, происходит обкатка тактики. Если удастся нейтрализовать правительство Омана, они попытаются применить ту же тактику где-нибудь еще — в Эмиратах, Бахрейне, Катаре. Кто контролировал фанатиков, тот и заключал контракты. И все эти операции, на первый взгляд не связанные друг с другом, представляют опасную политическую силу в тех областях, которые носят туманное определение «зоны жизненных интересов».

— Бог мой, ну вы и напридумывали!

— Именно этим я и занимался на протяжении восьми часов.

— Скажите, если я пошлю вас туда, что вы намерены предпринять?

— Пока не окажусь там, не осмотрюсь, точно не знаю. Но у меня есть кой-какие мыслишки. Среди моих оманских знакомых есть очень влиятельные персоны, которых, я надеюсь, миновали беды. Постороннему человеку они не доверятся, другое дело — старый знакомый. Они доверятся мне. Я проводил дни и недели с их семьями. Я видел их жен без паранджи, я знаю их детей.

— Жены без паранджи и дети… — насмешливо повторил Сван.

— Они будут работать со мной, но не с вами. Я знаю многих: и докеров, и уборщиков в офисах, и тех людей, которые зарабатывают не совсем обычным способом. Мне хотелось бы найти след, который идет неизвестно откуда и заканчивается в посольстве.

— Некто, поставляющий продукты и оружие извне? — недоверчиво переспросил Сван, и брови его поднялись шалашиком.

— Именно так. Надо разорвать эту цепочку!

— Вы с ума сошли! — воскликнул Сван. — Эти заложники — наши люди. Мы открыли все закрома, стараемся снабжать их всем, в чем они могут нуждаться.

— Патронами, оружием и запчастями к нему?

— Конечно, нет!

— Из всех отчетов, которые я сумел заполучить, понятно, что каждый вечер в посольстве начинается «фейерверк», длящийся от четырех до пяти часов. Посольство извергает потоки ружейного и автоматного огня.

— Это все их проклятый террор! — взорвался Сван. — Можете представить, каково им внутри! Ты в ужасе вжимаешься в стену, а тьма вокруг вспарывается очередями. И каждую минуту их может настичь гибель. Если мы сумеем освободить несчастных, то им понадобятся годы, чтобы забыть об этом кошмаре.

Кендрик помолчал, давая угаснуть вспышке эмоций.

— Эти чертовы безумцы, мистер Сван, не могут иметь у себя арсеналы, чтобы ежедневно устраивать пальбу. Их постоянно снабжают. Кто — неизвестно. А кто работает на ксероксах, кто умеет использовать текстовый редактор и пользоваться телекамерой? Поверьте, один из двадцати этих молодчиков имеет зачатки интеллекта, но все же недостаточно умен, чтобы понять идеологию движения. Этими отбросами умело манипулируют. Вероятно, в этом есть и наша вина. Не знаю… Но я знаю, что их запрограммировали. А за этими марионетками где-то прячется человек, дергающий за ниточку, человек, который хочет прибрать к рукам всю Юго-Западную Азию.

— Вы говорите о Махди?

— Да.

— Вы полагаете, что сможете разыскать его?

— Мне нужна помощь. Нужно помочь вылететь по назначению. Арабская одежда. Тут я подготовил список.

Заместитель директора снова откинулся на спинку стула и энергично потер подбородок.

— Но почему, почему, конгрессмен, вы решились на это? Почему мультимиллионер Эван Кендрик так жаждет испытать судьбу? Это же в материальном плане вам ничего не даст. Скажите, почему?

— Полагаю, благороднее было бы ответить, что я желаю помочь несчастным. Но, как вы уже сказали, я немало вложил в этот регион. Попытаюсь спасти хотя бы часть затрат собственными руками.

— Ну, если дело касается денег, то я могу быть спокоен, — не без иронии заметил собеседник. — Но если я возьму вас, то вам придется бродить по минному полю, не имея навыков для выживания. Эта мысль не посещала вас, конгрессмен?

— Я не собираюсь брать штурмом посольство, — парировал Эван Кендрик.

— Этого и не понадобится, Стоит лишь вам, простите за прямоту, ляпнуть не то слово не тому человеку, и на это отреагируют быстро и четко.

— Конечно, в Маскате я могу попасть в переделку, такую же, как сегодня на углу Двадцать третьей улицы и Виргинии-авеню.

— Я знаю об этом инциденте.

— В Маскате, мистер Сван, если правильно выбирать маршрут, можно быть в большей безопасности, чем в Вашингтоне.

— Вы когда-нибудь служили в армии?

— Нет.

— Вы находились в призывном возрасте, когда грянул Вьетнам. Почему вы туда не попали?

— Я заканчивал специальное учебное заведение. Это избавило меня от службы.

— Вам приходилось когда-нибудь держать пистолет?

— Опыт мой весьма ограничен.

— Но вы можете отличить спусковой крючок от ствола?

— Ограниченный опыт не означает его отсутствие. В начале работы в Эмиратах мы постоянно держали при себе оружие во время работы. Да и позже приходилось иногда носить пушку.

— И вы стреляли? — продолжал допытываться заместитель директора.

— Разумеется, — отвечал Кендрик, и голос его был по-прежнему абсолютно невозмутим. — Я имел возможность изучить, где спусковой крючок и откуда вылетает пуля.

— Странный вопрос, может быть, но мне хотелось бы знать, приходилось ли вам стрелять в людей?

— Я обязан отвечать?

— Разумеется. Я ведь представляю в данный момент правосудие.

— Тогда я отвечу «да».

— Когда произошел этот случай?

— Не случай, а случаи, — уточнил конгрессмен. — В мою команду входили геолог, специалист по оборудованию, несколько бывших сотрудников Армейского корпуса инженеров. Они у нас выполняли функцию прорабов. Мы часто делали вылазки в те места, чтобы взять пробы грунта и подыскать площадки для нашей машинерии. Несколько раз на нас нападали вооруженные кочевники. Эта проблема существовала несколько лет. Местные шишки принимали кардинальные меры: советовали быть осторожнее тем, кто направляется в глубинку. Вот в те благословенные времена мне и довелось поупражняться с пистолетом.

— Чтобы проучить или чтобы убить, мистер Кендрик?

— В основном чтобы пугнуть, мистер Сван. Однако несколько раз пришлось стрелять не «на испуг». Ведь они хотели убить нас. Мы докладывали об инцидентах руководству.

— Верно, — согласился заместитель директора. — Что вы можете рассказать о своих привычках?

Посетитель не без раздражения покачал головой.

— Порой я курю сигары, а после еды, дорогой доктор, — сигареты. Пью умеренно. Я не сгоняю вес и не бегаю на марафонские дистанции. С другой стороны, мне по душе гребля, а также альпинизм.

— Думаю, мистер Кендрик, с вашими увлечениями придется на некоторое время расстаться. Простите меня за мои вопросы, но с их помощью можно дать всему оценку точно, как в аптеке. Той самой, которая обслуживает наших пациентов в Виргинии.

— Черт бы взял ваших психиатров.

— В вашей неприязни к ним есть что-то личное. Вы не могли бы сказать… — с враждебным смешком проговорил Сван.

— Нет, это вы скажите мне!.. — вспыхнул Кендрик. — Закончите вы, наконец, со мной игру в кошки-мышки? Еду я или нет, а если нет, то почему?

Сван взглянул на него в упор.

— Едете, конгрессмен. И не потому, что ваш вариант идеален, а потому, что у нас нет других вариантов. Я готов воспользоваться услугами любого сукина сына, у которого есть хоть малейший шанс на успех. Не исключено, что у вас он есть.

— Может быть, вы и правы, — усмехнулся Кендрик. — Вы дадите мне какие-нибудь бумаги, документы?

— Вас доставят на базу военно-воздушных сил. Но никаких бумажек. Вы можете оказаться под наблюдением, и тогда бумажки могут сыграть роковую роль.

— Понимаю.

— За вами будут тайно наблюдать наши люди, чтобы в случае чего оказать помощь. Но вы — частное лицо, действующее на свой страх и риск. Короче говоря, если вас захватят, то мы вас знать не знаем. Мы тогда не сможем вам помочь, так как не имеем права рисковать жизнью двухсот тридцати шести заложников. Это понятно?

— Да, конечно. Тем более, что это совпадает с моими собственными намерениями, которые у меня возникли еще тогда, когда я направлялся к вам. У меня даже возникла мысль попросить у вас письменные гарантии о неразглашении моего появления здесь. Я никогда не видел вас и не говорил с вами. А госсекретарю сообщите, что встретились со мной по просьбе моих политических союзников. Вы, разумеется, не хотели этого и всячески сопротивлялись, будучи уверенным, что это не более чем политический трюк. — Кендрик вынул из кармана записную книжку, открыл ее и протянул Свану. — Здесь адрес моего адвоката в Вашингтоне. Я хотел бы, чтобы у вас находилась копия моего письма к нему. Когда он получит его, я уже буду в воздухе.

— Наши цели общие и столь ясны и чисты, что мне остается только поздравить себя, — буркнул Сван. — Но с какой стати я должен ломать голову над тем, почему вы кое-что утаили от меня?

— Вы должны ломать голову и мучиться подозрениями постольку, поскольку это в вашей природе и в природе вашей профессии. Вам не удержаться в кресле без этих качеств.

— Ваше нежелание рассказать обо всем…

— Именно так, — оборвал его Кендрик.

— У меня есть причина для беспокойства. Двести тридцать шесть человек — в смертельной опасности. Мы не простим никому, по чьей вине нажмут спусковой крючок. С другой стороны, вы имеете шансы на успех, если только вас не прикончат. И все же почему вы так стремитесь сохранить инкогнито?

— Причина та же, что и у вас, — сказал конгрессмен. — У меня там много друзей. Я поддерживаю с ними постоянные контакты. Мы переписываемся, часто встречаемся. Это ни для кого не секрет. Если всплывет мое имя, то фанатики могут совершить «jaremat thaar».

— Удар по друзьям, — перевел Сван.

— Обстановка этому способствует, — добавил Кендрик.

— Подобный вариант не исключен, — раздумчиво произнес заместитель директора. — Когда вы хотите отправиться?

— Как можно быстрее. Ничто не мешает мне отправиться прямо отсюда. Только поймаю машину и смотаюсь домой, чтобы переодеться.

— Никаких такси, конгрессмен. С этого момента и до того времени, когда приземлитесь в Маскате, вы находитесь под нашей опекой. Полетите военным транспортом. — Сван поднял телефонную трубку. — Вас проводят к стоянке, там стоит машина без номеров. Она доставит вас домой, а затем отвезет на военный аэродром. В ближайшие двенадцать часов вы являетесь государственной собственностью и должны делать то, что мы вам велим.

Эван Кендрик сидел на заднем сиденьи машины без номеров и смотрел на буйную зелень, растущую по берегам Потомака. Вскоре водитель повернул влево и въехал в зеленую аллею. До стоящего на отшибе дома конгрессмена оставалось не более пяти минут езды. И казался тот дом таким одиноким. Теперь Кендрик ощутил это всеми фибрами души. И дела не меняло то, что там постоянно проживала пара старых друзей или какая-нибудь женщина, делившая с ним постель.

Четыре года — и ничего стабильного. Для него мир не был чем-то постоянным, он всегда ощущал потребность движения от одной работы к другой, поиска чего-то нового. Он нашел наилучшего учителя для детей партнеров. Детей Кендрик любил. Правда, своих у него не было, потому что никогда не оставалось времени ни на женитьбу, ни на обзаведение потомством. Идеи были его женами, проекты — детьми. Возможно, из-за этого он постоянно был лидером, быт не довлел над ним. Женщины, которых он любил, в чем-то казались похожими на него самого. Они недолго дарили ему радость и даже комфорт, все это оказывалось преходящим; и главным словом, определяющим весь его быт, было «временно». Были времена, когда судьба даровала ему и волнение, и смех, часы страха и мгновенья упоения, когда результаты проекта превосходили ожидания. Они строили пусть крошечную, но империю, и она все росла. Было время, когда Уэйнграсс полушутя утверждал, что дети сотрудников группы Кендрика будут посещать лучшие школы Швейцарии — подумаешь, всего несколько часов лета.

— Это будет сердцевина офиса международного значения, — с жаром восклицал Уэйнграсс. — Мы будем иметь самое лучшее образование и знание нескольких языков. Мы создадим величайшую коллекцию не только государственных мужей, но и женщин, способных управлять государством — типа Дизраэли и Голды.

— Дядя Менни, можно, мы пойдем удить рыбу? — умолял его будущий Дизраэли, широко раскрыв глаза.

— Конечно, Давид. О, Давид! Такое замечательное имя! Река — всего в нескольких километрах отсюда. Пустяки! Мы все пойдем ловить, я согласен не меньше, чем на кита. Обещаю вам кита!

— Менни, — порой обращались к нему матери, — вы не могли бы посмотреть их домашнюю работу?

— Эта работа — всего лишь домашнее задание. Всякий там синтаксис! А тут, в нескольких километрах отсюда, полная река китов!

Все тогда казалось Кендрику постоянным и неизменным. И вдруг все сломалось, зеркало разлетелось на тысячи осколков, сверкающих под солнечными лучами. И в каждом запятнанном кровью осколке все еще отражалась прежняя наполненная любовью реальность, ожидание чудесного. Теперь все зеркала затянула мгла ночи, они более не отражали ничего. Смерть!

— Не делай этого! — вскрикнул Эммануэль. — Я чувствую такую же боль, как и ты. Но разве ты не видишь, чего они хотят добиться от тебя? Не давай им спуску! Борись с ними, сражайся! И я буду сражаться с тобой рука об руку! Покажи им!

— Для кого теперь все это? Против кого сражаться?

— Ты знаешь не хуже меня. Мы будем первыми, за нами пойдут другие. Проект провалился, для них это только «инцидент». Ты простишь это?

— Мне теперь на все наплевать!

— Итак, ты позволишь ему победить?

— Кому?

— Махди!

— О существовании Махди предположили только на основании пьяного трепа.

— Он сделал это! Он убил их! Я точно знаю!

— Это не для меня, старик. Я не собираюсь гоняться за тенью. Это даже не смешно. Забудь об этом, Менни. Я сделаю тебя богатым.

— Не хочу. Это — плата за трусость.

— Так ты отказываешься от денег?

— Почему же? Я возьму их. Но должен сказать, ты меня очень разочаровал.

А потом прошло четыре года, заполненных беспокойством, суетой и скукой; изредка он словно пробуждался ото сна, удивляясь, когда теплый ветер любви или холодные порывы ненависти проникали в его выгоревшую душу. Но он не уставал твердить себе, что грядет время правых и вспыхнет огонь. И час пробьет, и ничто не сможет остановить его ненависть.

«Махди!

Ты виновен в смерти моих ближайших друзей. Вина твоя столь велика, что можно считать тебя непосредственным убийцей. Мне пришлось распознавать столько тел — растерзанных, скрюченных, истекающих кровью; это тела тех людей, которые значили для меня так много. Глубоко и холодно затаилась ненависть, и она не уйдет и будет жить во мне, пока живу я сам. Я должен вернуться и завершить начатое. Я иду за тобой, Махди! Я найду тебя, кто бы ты ни был и где бы ты ни скрывался! И никто не узнает о моей причастности к этому».

— Сэр, мы уже прибыли.

— Прошу прощения?

— Мы уже подъехали к вашему дому, — сообщил водитель в морской форме. — А вы, наверное, задремали в дороге?

— Какая там дремота?! Впрочем, ты, очевидно, прав. — Кендрик распахнул дверцу. — Мне на все про все понадобится около двадцати минут. Не зайдешь ко мне на чашечку кофе?

— Я не должен выходить из машины, сэр.

— Почему?

— Вы относитесь к «ОГАЙО». Порой у вас без стрельбы не обходится.

На полпути к двери Эван обернулся и посмотрел назад. В конце пустынной, обсаженной деревьями улицы замер у обочины одинокий автомобиль. На передних сиденьях развалились две неподвижные фигуры.

«На ближайшие двенадцать часов вы — собственность государства и должны делать то, что вам скажут».

* * *　

Человек быстро вошел в комнату без окон, закрыл за собой дверь и в темноте проследовал к столу, на котором находилась маленькая медная лампа. Он включил свет, подошел к аппаратуре у правой стены, уселся у компьютера и коснулся рукой выключателя. Экран ожил. На экране появилась надпись:

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

Он продолжал делать записи в своем дневнике, и пальцы его дрожали от возбуждения:

«Все пришло в движение. Действующее лицо в пути. Я не могу, разумеется, создавать для него какие-то особые условия. Знаю, что это в высшей степени неординарная личность. Когда-нибудь мы научимся учитывать абсолютно точно человеческий фактор, но этот день еще не наступил. Тем не менее, если он выживет, это будто молнией высветит, как реализуются различные возможности, как происходит выбор».