Ардис Ванфландерен ахнула.

— Боже мой, что вы здесь делаете? — воскликнула она, затащив толстяка Сандстрома в дверь и поспешно захлопнув ее за ним. — Вы что, совсем обезумели?

— Я-то как раз в уме, а вот ваши мозги, видно, заблудились на прогулке… Глупо, глупо, глупо! Вы и этот ублюдок ваш муж, вы хоть понимали, что вы делаете?

— Арабы? Команды наемных убийц?

— Да! Чертовы придурки…

— Но это просто смешно! — взвизгнула вдова. — Это какое-то кошмарное недоразумение. С какой стати нам… с какой стати Энди желать смерти Болингеру?

— Болингеру?.. Речь идет о Кендрике, ты, тварь! Палестинские террористы атаковали его дома в Виргинии и в Колорадо. На эти факты наложен информационный запрет, но множество людей погибло — правда, не наш счастливчик.

— Кендрик? — прошептала Ардис, в ее зеленых глазах застыл ужас. — О Господи… а они думают, убийцы направляются сюда, чтобы совершить покушение на Болингера. Они все переставили с ног на голову!

— Они? — Сандстром замер, лицо его приобрело пепельный оттенок. — О чем это вы?

— Давайте лучше мы оба присядем.

Миссис Ванфландерен вышла из фойе и направилась в гостиную, к своему дивану и сигаретам. Побледневший ученый последовал за ней, затем отклонился в сторону винного бара, в котором стояли рядами бутылки, фужеры, графины и ведерко со льдом. Не глядя на этикетки, он схватил первую попавшуюся бутылку и налил себе вина.

— Она ушла отсюда часа полтора назад.

— Она? Кто?

— Женщина по имени Рашад, эксперт по борьбе с терроризмом. Она прибыла сюда со смешанной командой — в их штате сотрудники ЦРУ и Госдепартамента. Но она даже не упоминала Кендрика.

— О Боже, значит, они все-таки просчитали это. Варак сказал, что они это сделают — и они сделали!

— А кто такой Варак?

— Мы называем его нашим координатором. Он сказал, что они раскопают ваши ближневосточные интересы. Уверен, что они доберутся и до этой Шельфовой компании…

— Шельфовое финансовое общество, — поправила Ардис. — Это было восемь месяцев, вырванных из жизни, только и всего!

— А твои контакты во всех уголках этого региона?

— Нет у меня никаких контактов! — завопила миссис Ванфландерен. — Я уехала оттуда десять лет назад и никогда больше не возвращалась! Единственные арабы, с которыми я знакома, это пара больших ценителей развлечений, которых я встретила в Лондоне и Дивонне.

— Ценителей развлечений в постели или за столом?

— И то, и другое, если тебе так уж хочется знать, любовничек!.. А с какой стати им это пришло в голову?

— Ты сама дала им отличный повод начать разнюхивать, когда этим же утром кремировала своего муженька.

— Энди?

— А что, возле тебя здесь ошивался еще кто-нибудь, кого хватила кондрашка? Или его отравили? Чтобы замести следы?

— О чем ты говоришь, черт возьми?

— О теле твоего четвертого или пятого супруга, вот о чем. Не успел он доехать до проклятого морга, как ты уже тут как тут, звонишь и отдаешь приказ о немедленной кремации. Ты что же думаешь, это не заставило людей задуматься — особенно тех, которым платят за то, чтобы они задумывались о подобных вещах? Никаких вскрытий, пепел летает где-то над Тихим океаном.

— Да никому я не звонила! — закричала Ардис, вскакивая с дивана. — Я в жизни не отдавала такого приказа!

— Отдавала! — заорал на нее в ответ Сандстром. — Ты сказала, что у тебя с Эндрю такое соглашение.

— Я не говорила этого, и не было у нас никакого соглашения!

— Варак не дает ложной информации, — твердо сказал ученый.

— Тогда кто-то солгал ему, — вдова неожиданно понизила голос. — Или он сам солгал.

— С какой стати? Он никогда раньше не лгал.

— Не знаю, — огрызнулась Ардис, усаживаясь и давя в пепельнице сигарету. — Эрик! — продолжала она, поднимая голову и глядя на изменника Инвер Брасса. — Неужели ты преодолел такое расстояние только для того, чтобы сказать мне это? Почему ты просто не позвонил? У тебя ведь есть номера наших личных телефонов.

— Снова из-за Варака. Никто не может понять, как ему удается делать то, что он делает, и все же он делает это. Он сейчас в Чикаго, однако он устроил так, что ему сообщат номер любого абонента, звонившего Болингеру или в его резиденцию, а также в его офис или домой любому из его служащих. При таких условиях я не осмелился звонить.

— Да, тебе действительно нелегко было бы объяснить это конклаву выживших из ума старых развалин, к которому ты принадлежишь. А мне звонили только из конторы и друзья с соболезнованиями. Ну еще эта Рашад. Никто из них не представляет интереса для мистера Варака или твоего общества жирных филантропов-неудачников.

— Эта Рашад. Ты говоришь, она не упоминала о нападениях на дома Кендрика. Предположим, Варак ошибся, и следовательские группы не сложили вместе два и два и не добрались до тебя и, возможно, еще до кое-кого из местных обитателей — тогда почему она об этом не упомянула? Она ведь должна была знать об этом.

Ардис Ванфландерен потянулась за сигаретой, в глазах ее появилась нехарактерная для нее растерянность.

— Может быть несколько причин, — проговорила она не очень уверенно, щелкая зажигалкой. — Начнем с того, что сплошь и рядом, когда речь идет об одобрении запретов, мнения вице-президента никто не спрашивает — Трумэн, к примеру, никогда не слышал о Манхэттенском проекте. Затем появляется желание избежать паники, если такие нападения в самом деле произошли, — а я пока что еще не готова принять это как безоговорочный факт. Мы выяснили, что твой Варак уже один раз солгал — почему бы ему не солгать и во второй. Бог с ним, пока предположим, что он прав, но если бы стали известны истинные масштабы трагедий в Виргинии и Колорадо, мы могли бы потерять контроль над своими служащими. Никому не нравится перспектива быть зарезанным каким-нибудь камикадзе-террористом… И, наконец, вернемся к самим нападениям. Я вообще не верю в то, что они были.

Сандстром стоял неподвижно, сжав двумя руками бокал, и рассматривал свою бывшую любовницу.

— Он сделал это, разве не так, Ардис? — тихо проговорил ученый. — Этот одержимый манией величия денежный мешок не смог вынести мысли о том, что кучка «филантропов-неудачников» может заменить его человека другим, который вполне способен перерезать трубку питания, из которой он высасывал свои миллионы.

Вдова без сил откинулась на спинку дивана, длинная шея выгнута, глаза прикрыты.

— Восемьсот миллионов, — прошептала она. — Вот что он сказал. Восемьсот миллионов только ему, биллионы — для вас всех.

— Он ничего не рассказал тебе о том, что предпринимает… что предпринял?

— О Боже мой, нет! Я ни о чем даже не подозревала! Я бы всадила пулю ему в голову и вызвала бы одного из вас.

— Я тебе верю.

— А остальные? — Ардис села прямо, глаза ее умоляли.

— О, полагаю — да. Они же знают тебя.

— Клянусь тебе, Эрик, я ни о чем даже не подозревала!

— Я же сказал, что верю тебе.

— Эта женщина, Рашад, заявила мне, что они пытаются проследить деньги, которые он перевел через Цюрих. Могут они это сделать?

— Насколько я знаю Эндрю, это займет у них месяцы. Его закодированные источники поступлений тянулись от Балтики до Южной Африки. На это уйдут месяцы, а может, и целый год.

— Остальные об этом узнают?

— Посмотрим, что они скажут.

— Что?.. Эрик!

— Я позвонил Гринеллу из аэропорта в Балтиморе. Он не состоит в штабе у Болингера и всегда старается держаться в тени, но если бы нам нужен был председатель правления, думаю, мы все бы согласились, что лучше него не может быть.

— Эрик, что ты мне говоришь? — бесцветным голосом произнесла миссис Ванфландерен.

— Он будет здесь через несколько минут. Мы условились, что поговорим здесь. Мне просто хотелось сначала встретиться с тобой наедине, но в скором времени он уже будет тут. — Сандстром взглянул на часы.

— У тебя опять этот стеклянный блеск в глазах, любовничек, — сказала Ардис, медленно поднимаясь с дивана.

— Ах, да, — согласился ученый. — Тот, над которым ты частенько потешалась, когда я не мог… скажем так, исполнять свою роль.

— Твои мысли очень часто были заняты совсем другим. Ты ведь такой умный.

— Увы… Ты как-то сказала, что всегда знаешь, когда я бьюсь над решением какой-нибудь трудной задачи. Я был ошарашен.

— Я любила твой интеллект. Я и сейчас люблю его.

— Как это тебе удавалось? Своего-то у тебя нет…

— Эрик, Гринелл меня пугает.

— Зато меня он не пугает вовсе. У него интеллект есть.

Трезвон у парадной двери заполнил апартаменты Ванфландеренов.

Кендрик сидел на складном брезентовом стульчике в кабине реактивного самолета, уносившего их в Денвер. Эммануэль Уэйнграсс, чьи раны перестали кровоточить благодаря стараниям уцелевшей в Меса Верде сиделки, все моргал темными глазами, которые казались еще темнее из-за морщинистой белой кожи вокруг них.

— Я тут подумал, — с трудом проговорил Менни, слова с кашлем вырвались из его груди.

— Не разговаривай, — оборвал его Эван. — Береги силы. Пожалуйста.

— Ох, да брось ты, — прохрипел старик. — Сколько мне осталось?

— Может, хватит?

— Нет, не хватит. Пять лет я тебя не видел, наконец мы встречаемся — и что же? Ты весьма опрометчиво влюбляешься — в меня. У тебя что, нездоровое влечение к старикашкам? Можешь не отвечать, Калехла за тебя ответит.

— Ну почему ты никогда не поговоришь, как нормальный человек?

— Потому что нормальность вгоняет меня в тоску… Ты что же, не видишь, в чем суть этой катавасии? Я взлелеял чурбана? Ты не понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Эта прелестная девочка угодила в точку. Кто-то хочет сделать тебя очень важной персоной в этой стране, а у кого-то другого при одной мысли об этом начинается несварение желудка. Ты даже этого не видишь?

— Я начинаю видеть и надеюсь, что те, другие, выиграют. Я не желаю быть важной персоной.

— А может, тебе как раз и следует ею быть. Может, это твое место.

— Кто, черт подери, это сказал? Кто так думает?

— Люди, которые не желают, чтобы ты был ею — подумай над этим. Калехла правильно сказала, что эти проклятые маньяки, которые явились сюда убить тебя, не просто так сошли себе с самолета из Парижа или с палубы туристического теплохода. Им кто-то помог. Кто-то очень влиятельный помог им. Как она говорила?.. Паспорта, оружие, деньги, а еще: водительские лицензии, одежда, явки. Все это, особенно документы, ты не попросишь завернуть тебе в подарочную обертку в универмагах «Уоллгрин». Для этого нужны связи среди высших чиновников и люди, заставляющие чиновников плясать, как марионеток, — это те самые негодяи, которые стремятся убить тебя. Почему? Неужели честный конгрессмен такая уж угроза для них?

— Как я могу быть угрозой? Я вообще собираюсь выйти из игры.

— Но они этого не знают. Все, что они видели, — это ненормальный политик, которому стоит открыть рот, как все остальные в Вашингтоне захлопывают свои и слушают его.

— Я не любитель ораторствовать, так что слушание меня вряд ли отнимает у них много времени, практически почти вовсе не отнимает.

— Да суть-то в том, что, пока ты говоришь, им приходится только слушать. Ты владеешь тем, что я называю врожденным даром убеждения.

Уэйнграсс закашлялся и поднес дрожащую руку к горлу. Эван озабоченно наклонился к нему.

— Бог с ним, Менни.

— Помоги, — приказал старик. — Слушай, что я тебе говорю. Эти негодяи видят перед собой настоящего национального героя, которому сам президент повесил на грудь большую медаль и включил в разные комитеты в Конгрессе…

— В комитетах я состоял еще до медали…

— Не прерывай меня. Через несколько месяцев все равно позабудется, что за чем следовало. Так вот, этот самый герой набрасывается на нахрапистых дельцов из Пентагона по национальному телевидению еще до того, как его объявили героем, и чуть не садит на скамью подсудимых всю эту шайку, а заодно и гигантские индустриальные комплексы, которые поставляют им технику. И что же он делает потом? Он требует подотчетности. Жуткое слово «подотчетность» — все негодяи его ненавидят. Должно быть, у них затряслись поджилки. Они, вероятно, представили себе, что будет, если этот Бог весть откуда вынырнувший герой получит еще большую власть, а может, возглавит какой-нибудь комитет или даже пробьется в Сенат, где он уже и впрямь сможет им здорово навредить.

— Ты преувеличиваешь.

— Зато твоя подруга не преувеличивала! — свирепо рявкнул Уэйнграсс, глядя Кендрику в глаза. — Она сказала нам, что ее элитная группа, похоже, попала в нервный центр преступности, расположенный в правительстве выше, чем им хотелось бы верить… Разве это все не заставляет тебя увидеть некий план, хотя, должен признать, ты не самый блестящий разгадчик планов из тех, кого я знал.

— Ну, в общем, заставляет, — ответил Эван, медленно кивая. — В мире нет ни единой нации, которую не разъедала бы изнутри коррупция, и сомневаюсь, что такая нация когда-нибудь будет.

— Ах, «кор-руп-ция», — речитативом пропел Менни, выкатывая глаза, будто это слово было из псалмов Талмуда. — Это когда один парень сопрет на доллар скрепок из своей конторы, а другой положит в карман на миллион больше, чем надо, это ты имеешь в виду?

— В принципе да. Или десять миллионов, если тебе так больше нравится.

— Да это карманники, шестерки! — заорал Уэйнграсс. — Такие люди не вызывают палестинских террористов за тысячи миль только ради того, чтобы на них не пала даже тень от намеченной жертвы. Они бы просто не сообразили, как это сделать! Кроме того, ты не заглянул в глаза этой прелестной девушки. А если и заглянул, то ничего не понял. Ты никогда там не был.

— Она говорит, что знает, что у тебя на душе, потому что ты там был. Ну ладно, а я там не был, так объясни мне, что все это значит.

— Когда ты там, ты напуган, — проговорил старик. — Ты словно идешь к черной завесе, которую хочешь сорвать. Ты волнуешься, тебя мучает любопытство и не меньше терзает страх. Все сразу. Ты изо всех сил стараешься скрыть эти чувства, ты даже самому себе не желаешь признаться в некоторых из них; это потому, что ты не можешь себе позволить даже на секунду потерять контроль над собой. Но они все есть, они все в тебе. Потому что, как только ты сдернешь эту завесу, тебе откроется нечто столь грандиозное и безумное, что ты и сам не знаешь, поверит ли тебе кто-нибудь.

— И ты видел это все в ее глазах?

— Большую часть.

— Почему?

— Потому, что она подошла уже к самому краю, сынок.

— Но почему?

— Потому, что мы имеем дело — она имеет дело — не с обычной коррупцией, пусть даже страшной коррупцией. То, что прячется за этой черной завесой, — это правительство внутри правительства, кучка слуг, распоряжающихся в доме своего хозяина.

Старый архитектор снова зашелся кашлем, все тело его дрожало, глаза зажмурены. Кендрик схватил его руки в свои. Через несколько минут приступ закончился и Менни снова заморгал, глубоко втягивая воздух.

— Слушай меня, мой глупый сын, — прошептал он. — Помоги ей, сделай все, чтобы помочь ей и Пэйтону. Найдите этих ублюдков и вырвите им жало!

— Конечно, я их найду, ты ведь знаешь.

— Я ненавижу их! Этот парнишка под наркотиками, этот Ахбияд, которого ты знал в Маскате, — ведь, будь время другим, мы могли бы быть друзьями. Но такое время никогда не придет, пока есть подлецы, которые стравливают нас друг с другом, потому что они наживаются на ненависти.

— Это все не так просто, Менни…

— Это гораздо большая часть сути, чем ты можешь себе вообразить! Я-то это видел!.. «У них больше всего, чем у вас, поэтому мы продадим вам, чтобы у вас было больше» — вот одна из наживок. Или: «Они убьют вас, если вы не убьете их первыми, так что вот вам оружие, за хорошую цену, разумеется». А дальше, черт подери, больше: «Они потратили двадцать миллионов на ракеты, а мы потратили сорок!» Мы что, в самом деле хотим взорвать к чертям эту планету? И неужели все слушают дебилов, которые в свою очередь слушают торговцев ненавистью и продавцов страха?

— На таком уровне это действительно так просто, — согласился Эван, улыбаясь. — Возможно, я и сам говорил нечто подобное.

— Продолжай говорить об этом, сынок. Не отступай от той платформы, которую мы с тобой обсуждали, а особенно в отношении некоего Герберта Дэнисона, личность которого мы тоже с тобой обсуждали и которого ты напугал до посинения.

— Мне нужно подумать над этим, Менни.

— Ладно. Но раз уж ты решил думать, — прокашлял Менни, прижимая правую руку к груди, — почему бы тебе заодно не подумать и о том, зачем тебе понадобилось врать мне? То есть тебе за компанию с врачами?

— Что?

— Он вернулся, Эван. Он вернулся, и все стало еще хуже прежнего. Собственно говоря, он никуда и не уходил.

— Кто вернулся?

— Рак, не поддающийся лечению.

— Да нет его у тебя. Мы тебя протащили через дюжину всяких анализов и обследований. Врачи уверены, что у тебя ничего нет.

— Ты скажи это лучше этим маленьким обжорам, которые не оставляют мне ни капли воздуха в груди.

— Я не доктор, Менни, но я не думаю, что это показатель. За последние тридцать шесть часов тебе пришлось немало повоевать. Чудо, что ты вообще еще дышишь.

— Ага. Только пока они там, в больнице, будут склеивать меня по частям, заставь их провести еще одно маленькое обследование и не лги мне. Есть люди в Париже, о которых мне надо позаботиться, есть кое-какие вещи у меня под замком, которые я хочу им отдать. Так что не лги мне, понял?

— Я не буду тебе лгать, — произнес Кендрик, когда самолет уже начал снижаться над Денвером.

Крэйтон Гринелл был тощим человечком среднего роста с вечно серым лицом, которое выдающимся можно было назвать только из-за выдающихся вперед острых черт. Здороваясь с кем-нибудь, в первый раз или в пятидесятый, будь то официант или председатель правления, сорокавосьмилетний адвокат, специализировавшийся на международном праве, приветствовал любого застенчивой улыбкой, в которой светилась теплота. Теплота и скромность легко принимались за чистую монету до тех пор, пока вы не заглядывали Гринеллу в глаза. Не то чтобы они были холодными, нет, однако не были они и особо дружелюбными; это были глаза подобравшегося, настороженного кота.

— Ардис, моя дорогая Ардис, — пробормотал адвокат, вступая в фойе и прижимая к себе вдову, чуть похлопывая ее по плечу, как похлопывают горячо любимую тетушку, потерявшую супруга. — Что я могу сказать? Что тут вообще можно сказать? Такая потеря для нас всех, но прежде всего, конечно, для вас.

— Это случилось так внезапно, Крэй. Слишком внезапно.

— Конечно, конечно, но и вы и он избавлены от терзаний долгой, мучительной болезни. Коль скоро конец неизбежен, так уж лучше пусть он будет быстрым, не так ли?

— Я полагаю, вы правы. Спасибо, что напомнили мне об этом.

— Не за что, — выпустив ее из объятий, Гринелл взглянул на Сандстрома, который стоял посреди просторной гостиной. — Эрик, как я рад тебя видеть, — торжественно произнес он, шагая через фойе, чтобы пожать руку ученому. — Мне кажется, очень правильно, что мы оба побудем с Ардис в такое время. Кстати, мои люди сейчас внизу, в холле.

— Чертова стерва! — произнес Сандстром свистящим шепотом, пока скорбящая вдова закрывала дверь.

— Выпить хочешь, Крэй? — пропела она, обращаясь к Гринеллу.

— Нет, спасибо.

— А я, пожалуй, выпью, — заявила Ардис, направляясь к бару.

— Я думаю, вам следует, — согласился адвокат. — Могу ли я чем-нибудь помочь? Я имею в виду какие-нибудь юридические проблемы или организационные — все, что пожелаете.

— Мне кажется, что вы и так займетесь всем этим, то есть юридическими проблемами. Конечно, у Энди-детки повсюду были адвокаты, но, насколько я знаю, вы были самым главным и доверенным.

— Это так, и мы все уже связались друг с другом за сегодня. Нью-Йорк, Вашингтон, Лондон, Париж, Марсель, Осло, Стокгольм, Берн, Цюрих, Берлин — и я все лично держу под контролем.

Вдова застыла на месте, не донеся графин до бокала и не сводя глаз с Гринелла.

— Когда я сказала «повсюду», я не имела в виду настолько повсюду.

— У него были очень обширные интересы.

— Цюрих? — прошептала Ардис так, словно губы ее против воли, механически повторили название этого города.

— Это в Швейцарии! — грубо оборвал ее Сандстром. — И кончайте разводить эту блевотину.

— Эрик, ну что ты…

— Нечего мне говорить «ну что ты», Крэй. Этот мерзопакостный полудурок сделал это. Он связался с палестинцами и заплатил им через Цюрих… Помнишь Цюрих, золотце?.. Я тебе говорил уже об этом в Балтиморе, Крэй. Он это сделал.

— У меня пока нет подтверждений в отношении нападений в Фейрфаксе и Колорадо, — спокойно заметил Гринелл.

— Потому что их никогда и не было! — выкрикнула вдова. Правая рука ее тряслась, когда она наливала себе вина из тяжелого хрустального графина.

— Я этого не говорил, Ардис, — мягко возразил адвокат. — Я просто сказал, что у меня нет подтверждений. Тем не менее, у меня есть более позднее сообщение. Звонил, конечно же, какой-то пьянчужка, которому хорошо заплатили и передали трубку, когда нужный номер был уже набран. Таким способом они исключили возможность установить источник сообщения. Слова, которые пьянчужка явно повторял с чужого голоса, слишком знакомы нам. Он сказал: «Они идут по следу денег».

— О Боже! — воскликнула вдова.

— Итак, теперь у нас два кризиса, — продолжил Гринелл, подходя к беломраморному телефону на столике, стоявшем у стены. — Наш жалкий, вечно путающийся под ногами государственный секретарь находится на пути к Кипру, чтобы подписать соглашение, которое может сломать хребет оборонной промышленности, а один из нас связан теперь с палестинскими террористами… Видит Бог, как я жалею, что не был посвящен во все и не знаю, каким образом Эндрю удалось это проделать. Но мы можем еще более усугубить ситуацию, если не предпримем решительных действий, — сказал он и набрал номер под взглядами вдовы и ученого. — Подтверждаем замену варианта 6 на вариант 12; Средиземноморье, — проговорил в трубку адвокат. — И будьте добры, подготовьте команду медиков.