«Леди и джентльмены, добро пожаловать в аэропорт Стэйплтон города Денвер. Если вам требуется информация о возможных пересадках, обратитесь в здание аэропорта, наши сотрудники с удовольствием вам помогут. Местное время в Колорадо — четыре часа пять минут пополудни».

Среди высадившихся из самолета пассажиров было пятеро священников. Чертами лица они походили на кавказцев, но кожа была темнее, чем у большинства азиатов. Они держались вместе и негромко переговаривались друг с другом, их английский оставлял желать лучшего, но все же был вполне разборчивым. Они могли бы быть из какого-нибудь прихода в южной части материковой Греции или с Эгейских островов, а может быть, из Сицилии или Египта. Могли быть, но не были. Они были палестинцами, и они не были священниками. Напротив, они были убийцами, принадлежавшими к самому радикальному крылу исламских джихадов. Каждый нес небольшую сумку из мягкой черной материи. Все вместе они вошли в здание аэропорта и направились к газетному киоску.

— Ja! — негромко воскликнул один из арабов помоложе, когда взял газету и пробежал взглядом заголовки.

— Iskut, — прошептал мужчина постарше, отталкивая его от киоска и приказывая угомониться. — Если уж говорить, говори по-английски.

— Там нет ничего! Они до сих пор не сообщают ни о чем! Что-то пошло не так.

— Мы знаем, что что-то неладно, дурень, — буркнул главный террорист, известный всему миру под именем Ахбияд, что означало «белый», хотя его до времени поседевшие коротко постриженные волосы были скорее цвета соли, смешанной с перцем, чем белыми. — Именно поэтому мы здесь… Возьми мою сумку и отведи остальных к двенадцатому выходу на посадку. Я скоро присоединюсь к вам там. И запомни, если вас кто-нибудь остановит, разговариваешь ты. Объясни, что все остальные не говорят по-английски, только не перебарщивай.

— Я выдам им христианское благословение и во имя Аллаха заставлю глотать кровь из собственного горла.

— Держи на привязи свой язык и свой нож. Хватит с нас Вашингтонов!

Ахбияд пошагал дальше через аэропорт, то и дело поглядывая вокруг. Наконец он увидел то, что ему требовалось, и подошел к справочному бюро.

Женщина средних лет подняла голову и добродушно улыбнулась, наблюдая за его явным замешательством.

— Чем могу служить, святой отец?

— Мне кажется, я сюда должен был обратиться, — робко проговорил террорист. — У нас, на Линдосе, нет таких замечательных услуг.

— Мы стараемся всем помочь.

— Может быть, у… у вас есть для меня записка… ну, знаете, с дальнейшими указаниями. Меня зовут Демополис.

— А, да, — ответила женщина, открывая правый верхний ящик своего стола. — Отец Демополис. Далеко же вы забрались.

— Францисканский монастырь… раз в жизни выпадает такой случай посетить вашу чудесную страну.

— Вот она, — женщина вытащила белый конверт и передала его арабу. — Ее принесли нам примерно в полдень; очень милый человек, он сделал такое щедрое пожертвование в фонд помощи путешествующим.

— Разрешите мне присоединить к этому и мою благодарность, — откликнулся Ахбияд, одной рукой нащупывая твердый плоский предмет в конверте, а другой ныряя в карман за банкнотой.

— О, нет, нет! Что вы! Нам заплатили очень щедро для такой ничтожной услуги, как сохранить письмо для святого человека.

— Вы слишком добры, мадам. Да благословит вас Покровитель всех добрых хозяев.

— Благодарю вас, святой отец, это очень мило с вашей стороны.

Ахбияд пошел назад, ускоряя шаги и направляясь в тот угол автовокзала, где толпа была погуще. Он надорвал конверт. Клейкой лентой к чистой открытке был прикреплен ключ к складскому помещению в Кортесе, Колорадо. Их оружие и взрывчатка были доставлены по расписанию, а также — деньги, одежда, нигде не зарегистрированный прокатный автомобиль, израильские паспорта на девять священников-маронитов,[13] билеты на самолет до Риоача, Колумбия, где уже все готово, чтобы переправить их самолетом на Кубу, в Варакоа, и дальше на восток. Их местом встречи на пути домой — домой, и все же не домой, не в Бекаа; все остальное — не дом! — был придорожный мотель возле аэропорта в Кортесе. На следующий день они вылетят в Лос-Анджелес, где девяти святым людям будет обеспечена «бестаможенная виза» на Авьянку до Риоача. Все прошло в соответствии с планом — тем самым планом, что был разработан, когда удивительное, великолепное указание достигло долины Бекаа в Ливане: «Найдите его. Убейте его. Восславьте ваше дело. Мы дадим вам все, что вам потребуется, кроме сведений о том, кто мы». И все же эти, такие продуманные планы, такие прекрасные дары — принесли ли они плоды? Ахбияд этого не знал. Вот почему он набрал телефонный номер их снабженца в Ванкувере, Канада, и потребовал, чтобы новые смертоносные грузы были включены в то, что отправилось в Кортес. Прошло примерно двадцать четыре часа со времени атаки на дом в Фейрфаксе, Виргиния, и почти восемнадцать часов со времени штурма жилища ненавистного врага в Колорадо. Их «святое дело» задумывалось как объединенная атака, которая заставит весь западный мир содрогнуться от рек пролитой крови, отомстит за погибших братьев и докажет, что все самые отчаянные меры, принимаемые по приказу президента Соединенных Штатов для того, чтобы обеспечить безопасность единственного человека, — ничто в сравнении с мастерством и убежденностью отчаявшихся людей. Операция «Азра» требовала крови канонизированного американского героя, самозванца, надевшего личину одного из избранных. Он преломил с ними хлеб, печалился их печалями, но в итоге предал их. Этот человек был обречен на смерть, а вместе с ним — все те, кто окружал его, защищал его. Им должен быть преподан урок!

Этого самого ненавидимого из всех врагов не нашли в Фейрфаксе; тогда решили, что его отыщет команда Йозефа и убьет в его доме в западных горах. Увы, до сих пор ничего не слышно, ничего! Пятеро из команды номер один ждали в своих номерах в гостинице — ждали, ждали, что зазвонит телефон и они услышат слова: «Операция „Азра“ завершена. Проклятая свинья мертва!»

…Ничего. И что самое странное, не было кричащих заголовков на всю газетную полосу, не было охваченных горем мужчин или женщин, которые бы сообщали по телеканалам об очередном триумфе святого дела. Что случилось?

Ахбияд заново пересмотрел каждый этап операции и нигде не находил ошибки. Все возможные проблемы, кроме одной, были просчитаны — либо через тайные ходы коррумпированной государственной власти в Вашингтоне, либо посредством изощренной техники и подкупленных или запуганных служащих телефонной компании в Виргинии и Колорадо. Единственной непредусмотренной — да и кто мог бы это предугадать? — проблемой стал оказавшийся неожиданно подозрительным помощник презренного политика, которого просто пришлось убрать. Ахбияд послал одного из «святых отцов» (того, кто единственный из их небольшого отряда не бывал в Омане) в официальную резиденцию Кендрика. Это было в среду, ближе к вечеру, перед атакой на Фейрфакс. Целью визита было всего-навсего перепроверить последние данные, подтверждавшие, что американский конгрессмен все еще в столице. Легенда у «святого отца» была безупречной: его бумаги — и от церковных и от светских властей — безукоризненны; помимо всего прочего, он привез с собой «приветы» от многочисленных «старых друзей», каждый из которых был реальным, живым человеком из прошлого Кендрика.

«Святого отца» застукали за чтением списка первоочередных дел, лежавшего на столе у секретаря, которым он развлекался, ожидая, пока тот не выйдет в опустевшую приемную. Помощник быстро ретировался обратно, тогда «отец» осторожно приоткрыл дверь и услышал, как молодой человек вызывает по телефону службу безопасности конгрессмена. Тем самым он подписал себе смертный приговор. Быстро, умело, под дулом пистолета, его загнали в чрево Капитолия и там же на месте прихлопнули. Но даже эта смерть не получила огласки.

Что же произошло? Что происходит? Мученики за святое дело не станут, не могут возвращаться в Бекаа без головы негодяя, за которой они так долго охотились. Они дорого заплатили, чтобы получить этот трофей. Нет, это было просто немыслимо! Если встреча в Кортесе не состоится, реки крови прольются в местности под названием Меса Верде. Террорист сунул ключ в карман, швырнул пустую открытку и конверт на пол аэровокзала и зашагал к выходу на посадку номер двенадцать.

— Милый! — закричала Ардис Ванфландерен, выходя в гостиную из кабинета, который раньше, до того как она переделала его, был комнатой для гостей в отеле «Вестлэйк», Сан-Диего.

— Что, крошка? — спросил ее муж, расположившийся в велюровом кресле перед телевизором.

— Все твои проблемы позади. По крайней мере пять лет эти фиглионы миллионов будут наши. Строй себе свои ракеты и супер-пупер-звуковые, пока коровы не начнут доиться ураном… Я серьезно, любимый, все твои волнения позади!

— Я знаю этого мальчика, — откликнулся Эндрю Ванфландерен, не шелохнувшись и не отрывая глаз от экрана. — Я последнее время только это вижу и слышу.

— О чем это ты? — Ардис остановилась и замерла, уставившись на мужа.

— Им придется, и очень скоро, дать это в новостях. Они не могут дольше молчать об этом… Ведь уже почти двадцать четыре часа прошло, черт подери!

— Я не имею представления, что там ворочается в этой каше, которую ты называешь своими мозгами, но могу сообщить, что Эммануэль Уэйнграсс быстро приближается к своему финишу. Там побывал некий врач, которому хорошо заплатили. Ему ввели…

— Значит, с ним покончено. С Кендриком, кстати, тоже.

— Что??

— Я не мог ждать, пока ты соберешься, любимая, — никто из нас не мог. Тем более, что у нас было лучшее решение, решение, к которому все были готовы.

— Что ты сделал, черт побери?

— Я дал обиженным людям возможность отомстить за себя тому, кто беспардонно их надул. Я нашел тех, кто выжил. Я знал, где их искать.

— Энди-детка, — проговорила Ардис, усаживаясь напротив мужа и не сводя своих огромных изумрудных глаз с его отрешенного лица. — Я повторяю, — спокойно произнесла она, — что ты сделал?

— Убрал препятствие, угрожавшее ослабить военную мощь этой страны, превратив могущественнейшего гиганта свободного мира в жалкого карлика. Дело это обошлось лично мне где-то в пределах восьмисот миллионов долларов, а нашей группе — биллионы.

— О Боже мой… Ты связался с арабами!

— Господин президент, мне действительно необходимы эти несколько дней, — умоляюще произнес Митчел Пэйтон. Он сидел, наклонившись вперед, на стуле с высокой спинкой. Это происходило в верхних жилых этажах Белого Дома. Был час пятьдесят пять минут ночи.

Лэнгфорд Дженнингс сидел в углу кушетки в пижаме и халате, положив ногу на ногу и покачивая шлепанцем. Его упорный инквизиторский взгляд ни на минуту не отрывался от лица Пэйтона.

— Я отдаю себе отчет в том, что, придя к вам, нарушаю несколько сотен действующих правил, но я встревожен так, как никогда раньше не тревожился за всю свою службу. Много лет назад один молодой человек сказал своему главнокомандующему, что президентскую власть разъедает злокачественная опухоль. Теперь человек, который уже Бог весть на сколько лет старше, повторяет, в сущности, то же самое, только в данном случае ни один намек на существование такой болезни до сих пор не достигал ваших ушей.

— Вы же здесь, доктор Пэйтон, — проговорил Дженнингс, его звучный голос как-то сразу сел, и можно было сказать, не боясь ошибиться — от страха. — Да, доктор Пэйтон, мне пришлось очень скоро научиться некоторым вещам. Сэм Уинтерс объяснял мне: если уж вы заявляете, что встревожены, остальные, значит, вообще в шоке. Теперь, после того, как вы рассказали мне обо всем, я понимаю, что он имел в виду. Я в шоке.

— Рад, что за меня походатайствовал старый знакомый. Я не сомневался, что он меня помнит; только не был уверен, что он воспримет меня всерьез.

— Он воспринял вас всерьез… А вы уверены, что рассказали мне все? Все об этой проклятой заварушке?

— Все, что знаю, сэр, все, что нам удалось собрать в логическое целое, хотя приходится признать, что я не «схватил никого за руку».

— Такое выражение не часто услышишь в этих комнатах.

— Скажу со всей прямотой, господин президент, если бы я подумал, что эти слова имеют хоть какое-нибудь отношение к этим комнатам, меня бы здесь не было.

— Я ценю вашу искренность, — Дженнингс наклонил голову, моргнул и заговорил, как бы размышляя: — Вы правы, здесь подобное выражение неприменимо, но вы так уверены в этом? Мои оппоненты приписывают мне всяческие козни. Вас разве не зацепила эта волна? Ведь, глядя на вас и зная то, что я о вас знаю, я не могу представить вас среди своих горячих поклонников.

— Не обязательно разделять все убеждения человека, чтобы верить в его порядочность.

— Что означает: вы парень хороший, но я бы за вас не голосовал.

— И опять-таки, могу я говорить начистоту, сэр? В конце концов, тайна голосования священна.

— Со всей прямотой, сэр, — улыбнулся президент.

— Нет, я бы не голосовал за вас, — ответил Пэйтон, возвращая улыбку.

— Что, дело в интеллекте?

— Конечно же, нет! История говорит нам, что неумеренно вникающий во все мыслитель в Овальном кабинете часто тонет в безбрежном море частностей. Чрезмерное изобилие серого вещества, в конце концов, не решает дела, более того — служит причиной поражения. Человек, череп которого лопается от фактов, противоречащих друг другу, теорий и контртеорий, в своих бесконечных дебатах с самим собой склонен переходить грань, за которой решение уже не является конечной целью… Нет, сэр, меня заботит не ваш интеллект — он более чем достаточен для нас.

— Тогда, значит, это мои взгляды?

— Прямо?

— Прямо. Видите ли, мне необходимо это выяснить, и немедленно.

— Мне кажется, я понимаю, — кивнул Пэйтон. — Ну хорошо, мне действительно иногда не по вкусу ваши рассуждения. У меня не раз было впечатление, что вы сводите очень сложные вопросы к… к…

— К упрощениям? — невозмутимо подсказал Дженнингс.

— Современный мир не менее запутан и взрывоопасен, чем во времена своего сотворения, как бы там он ни был сотворен, — продолжал Пэйтон. — До зла несколько шагов, а затем — все возвратится к первоначалу: безжизненный клубок огня, мчащийся по Вселенной. Больше не осталось простых ответов, господин президент… Извините, но вы просили говорить прямо.

— Да, черт возьми, и получил правду-матку в лицо. — Дженни негромко засмеялся, распрямил ноги и, усевшись прямо, оперся локтями о колени. — Однако разрешите мне сказать вам кое-что, доктор. Попробуйте-ка только начать вещать о подобных запутанных, взрывоопасных проблемах во время своей предвыборной кампании — и вам ни за что не получить пост, на котором вы смогли бы искать нетрадиционные решения. Вы закончите с резью в животе от выступлений на стадионах, но вы не будете частью команды, вы вообще окажетесь не у дел.

— Хотелось бы надеяться, что это не так, сэр.

— Мне бы тоже, только я не могу себе это позволить. Я видел слишком многих блестящих, эрудированных людей, проваливших свою карьеру потому, что они описывали своим избирателям мир таким, каким видели его, а те не желали слышать правду.

— Я бы предположил, что они обращались не к тем людям, господин президент. Эрудиция и умение овладеть массами вовсе не обязательно взаимоисключаемы. Когда-нибудь новое, совсем иное поколение политиков будет обращаться к совершенно иным избирателям, которые будут готовы смотреть в лицо действительности, будут готовы к тем жестким определениям, что вы упоминали.

— Браво, — негромко произнес Дженнингс, откидываясь на спинку дивана. — Вы только что как раз описывали причины, по которым я то, что я есть, и то, почему я делаю то, что делаю… Все формы правления, доктор Пэйтон, начиная с первых племенных сходок, когда, сидя вокруг костров в своих пещерах, люди учились говорить — все они были непрерывным изменением, и даже марксисты соглашаются с этим. На свете нет и не может быть Утопии; в глубине души Томас Мор понимал это, ибо нет ничего, что могло быть таким, каким оно было на прошлой неделе, в прошлом году, в прошлом веке. Вот почему он использовал слово «Утопия» — место, которое не существует… Я хорош для своего времени, для своего мгновения в изменяющемся мире, и дай Бог, чтобы он изменялся так, как мы тут только что предсказали. Если я — тот мост, что перенесет нас целыми и невредимыми к нужному перекрестку, я встречу смерть счастливым человеком, а все мои критики могут отправляться в ад.

Наступило молчание.

Бывший профессор Митчел Джарвис Пэйтон рассматривал самого могущественного человека в мире, и в глазах его отражалась некоторая растерянность.

— В высшей степени научное определение, — пробормотал он.

— Не дайте миру вырваться из вашей цепкой хватки, не то мой мандат испарится, а мне нужны мои критики… Вы прошли экзамен, Эм Джи, я голосую за вас.

— «Эм Джи»?

— Я же вам объяснил, мне пришлось быстро собирать информацию и еще быстрее читать.

— Так почему же я «прошел», господин президент? Этот вопрос интересует меня как в личном плане, так и в профессиональном, если, конечно, с моей стороны не слишком нахально задавать его.

— Потому что вы не дрогнули.

— Простите?

— Вы же говорили не с Лэнгом Дженнингсом, фермером из Айовы, чье семейство нагрело руки на том, что его глава случайно отхватил сорок восемь тысяч акров гор, за которые горнодобывающие компании готовы были душу продать. Вы говорили с человеком западного мира, который может обратить эту планету в первоначало — в клубок огня. И я на вашем месте разговаривал бы с таким парнем с дрожью в душе. Я был бы испуган и осторожен.

— Я пытаюсь не быть ни тем, ни другим, и я даже понятия не имею о сорока восьми тысячах акров.

— Как вы думаете, относительно небогатый человек мог бы когда-нибудь стать президентом?

— Пожалуй, нет.

— Пожалуй, никогда. Власть создана для богатых или для тех, кто на грани разорения, так что им все равно нечего терять, а ждут их пинки и разоблачения. Тем не менее, доктор Пэйтон, вы пришли сюда через черный ход с возмутительной просьбой: санкционировать скрытые внутренние операции управления, которому законом запрещено вмешиваться во внутренние дела страны. Затем вы пожелали, чтобы я не дал хода потрясающим известиям, включая трагедию в масштабе всей страны: чтобы мы молчали о террористических убийствах, цель которых — уничтожить человека, так много сделавшего для своей страны. Короче говоря, вы просите меня нарушить главные и основные пункты клятвы президента. Я прав пока?

— Я ведь назвал вам причины, побудившие меня к этому, господин президент. Цепь всевозможных происшествий протянулась из Омана в Калифорнию, и совершенно ясно, что это более чем совпадения. Эти фанатики, эти террористы убивают по причине, которая лежит на поверхности, но под ней есть и глубинный слой. Они стремятся сфокусировать на себе все внимание, они жаждут кричащих заголовков… Мы посеем нетерпение и замешательство, и кто-то в пылу гнева может допустить ошибку: попытается связаться с кем-либо, с кем не должен был бы связываться, и разорвет цепь заговора, а такая цепь обязательно должна существовать, сэр. Этим убийцам удалось проникнуть в страну — уже одно это требует могущественных связей — а ведь это только начало. Они кочуют из конца в конец страны, вооруженные до зубов, — а это тоже немалый подвиг, учитывая, как построена у нас служба безопасности… Я послал секретного агента из Каира в Сан-Диего, а наш лучший человек, работавший в Бейруте, направился в Бекаа. Они оба знают, что им искать.

— Господи! — воскликнул Дженнингс, вскакивая с дивана, не обратив внимания, что шлепанец свалился с его ноги, и шагая по комнате. — Я не могу поверить, что Орсон хоть как-нибудь причастен к этому! Пусть мы с ним не ходим в обнимку, но он же не сумасшедший, да и склонности к самоубийству я за ним не замечал.

— Он может и не быть причастным к этому, сэр. Власть, даже власть вице-президента, привлекает тех, кто жаждет власти.

— Да черт бы все побрал! — взорвался президент, прошагав до столика времен королевы Анны, заваленного бумагами. — Подождите-ка, — вдруг сказал Дженнингс, оборачиваясь. — По вашим собственным словам, существует цепь происшествий, которая каким-то образом тянется от Омана через весь мир к Сан-Диего. Вы утверждаете, что это более чем совпадение, но больше у вас ничего нет. Вы никого не схватили за эту пресловутую руку, есть просто пара людей, которые несколько лет назад встречались на Ближнем Востоке, да еще один человек, который неожиданно объявился там, где вы его не ждали.

— У женщины, о которой идет речь, за спиной целая вереница финансовых манипуляций. Все это было балансированием на грани законности, и ставки были очень велики. Вряд ли ее прельстило бы положение заштатного политика — расстояние от ее запросов до такого предложения в обычном случае пришлось бы мерить в световых годах… Вот разве что у нее были другие соображения.

— «Энди-детка», — проговорил президент словно про себя. — Кутила Энди… Я понятия не имел, что за штучка эта Ардис. Я думал, она была банковским служащим или чем-то в этом роде, когда он встретил ее в Англии. Но с какой стати Ванфландерену хотеть, чтобы она работала на Орсона?

— Я считаю, сэр, что это работало на их систему, на их цепочку. — Пэйтон поднялся. — Я жду вашего ответа, господин президент.

— «Господин президент», — повторил Дженнингс, покачивая головой, словно никак не мог привыкнуть к этому титулу. — Интересно, как, должно быть, эти слова застревают у вас в горле.

— Простите?

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду, доктор. Вы врываетесь сюда в час ночи с этим параноидальным сценарием и просите меня пойти на такие нарушения закона, которые могут привести к импичменту. Затем я задаю вам несколько вопросов, и вы выкладываете мне следующее: во-первых, вы не стали бы голосовать за меня; во-вторых, я все упрощаю; в-третьих, в лучшем случае, я всего лишь предшественник лучших людей; в-четвертых, я не могу отличить совпадений от важных, пусть неявных проявлений…

— Этого я не говорил, господин президент.

— Вы это подразумевали.

— Вы просили говорить начистоту, сэр. Если бы я мог подумать…

— А, да ладно вам, расслабьтесь, — сказал Дженнингс, вновь поворачиваясь к старинному столу с бумагами. — Вы знаете, что во всем Белом Доме не найдется ни единого человека (а штат его — больше тысячи), кто осмелился бы сказать мне такое? Не считая моей жены и дочери, но, опять-таки, они не входят в официальный штат, и они обе покруче вас, между прочим.

— Если я оскорбил вас, я принесу извинения…

— Ради Бога, не надо. Я ведь вам сказал, что вы прошли экзамен и мне бы не хотелось снижать оценку. Я также не позволил бы никому, кроме разве такого сумасшедшего, как вы, просить меня о том, о чем вы попросили. Я бы просто-напросто не доверился им… Получайте зеленую улицу, доктор. Езжайте куда хотите, хоть к черту на кулички, только держите меня в курсе. Я вам дам сверхсекретный номер, который известен только моей семье.

— Мне нужна президентская санкция на неразглашение. Я ее уже приготовил.

— Чтобы спасти свой зад?

— Вовсе нет, сэр. Я также подпишу ее и возьму на себя всю ответственность.

— Тогда почему?

— Чтобы защитить тех из моих подчиненных, кто так или иначе оказался втянутым в это дело, но не имеет представления о его подлинной сути. — Пэйтон полез в карман пиджака и извлек сложенный лист бумаги. — Вот здесь ясно указывается, что все делается без согласования с вашим штатом.

— Спасибо вам с кисточкой. Значит, нас вдвоем вздернут.

— Нет, господин президент. Только меня. Пункт о неразглашении включен в акт Конгресса от 1947 года, где говорится о правовой основе, на которой действует ЦРУ. Этот пункт разрешает управлению выходить за рамки своих полномочий во время национального кризиса.

— И все же любая санкция имеет свои границы.

— Да, сэр. Это — на пять дней.

— Я подпишу, — сказал Дженнингс, принимая документ и в то же время протягивая руку к столу времен королевы Анны еще за одним. — А пока я подписываю, мне бы хотелось, чтобы вы прочли вот это. Собственно, это необязательно: как и большинство компьютерных распечаток из пресс-службы, она запаздывает. Она поступила ко мне сегодня днем.

— Что это?

— Аналитический разбор кампании, цель которой — выставить конгрессмена Эвана Кендрика в списке кандидатов от партии в следующем июне, — президент сделал паузу. — Как кандидата в вице-президенты, — вкрадчиво прибавил он.

— Могу я взять это? — спросил Пэйтон, сделав шаг вперед и протягивая руку.

— Я подумал, что у вас может возникнуть такое желание, — заметил Дженнингс, передавая продолговатый листок директору Отдела специальных проектов. — Мне было интересно, воспримете ли вы это так же серьезно, как Сэм Уинтерс воспринял вас.

— Да, сэр, — откликнулся Пэйтон, молниеносно охватывая взглядом раздражающую глаза компьютерную графику.

— Если в этой вашей параноидальной идее и есть что-то, вы можете здесь найти для нее пищу, — сказал президент, пристально наблюдая за незваным гостем. — Люди из моей пресс-службы говорят, что это может пройти — пройти легко и просто. На следующей неделе, скажем, семь влиятельных газет на Среднем Западе поднимут на стяг имя Кендрика. Три газеты из вышеупомянутых владеют радио- и телестанциями в густонаселенных районах на севере и юге, и, кстати, о совпадениях, им доставили аудио- и видеозаписи интервью конгрессмена на телевидении.

— Кто доставил? Здесь этого нет.

— Здесь этого и не должно быть. В Денвере есть комитет, где сидений в два раза больше, чем седалищ, — никто об этом комитете толком ничего не слышал…

— Но это же просто невероятно!

— Почему же, — возразил Дженнингс, — конгрессмен может оказаться весьма обаятельным кандидатом. В нем есть какой-то спокойный огонь. Он излучает уверенность и силу. Кендрик может пройти — легко и просто, как говорят мои люди.

— Я говорю не о том, что это невероятно, господин президент. Когда мне предлагают настолько явную связь, даже я вынужден дать задний ход. Это слишком просто, слишком очевидно. Я не могу поверить, что приверженцы Болингера настолько тупы. Это уж слишком их уличает и, что совершенно очевидно — слишком опасно.

— Вы меня сбиваете с толку, доктор. Я думал, что вы воскликнете что-нибудь вроде: «Ага, мой дорогой Ватсон, вот где улика!» Но вы не кричите ничего подобного, так ведь?

— Так.

— Если уж я подписываю этот чертов клочок бумаги, который может подвести меня под импичмент, то полагаю, что имею, по крайней мере, право знать почему.

— Потому что это и в самом деле слишком очевидно. Люди Болингера узнают, что Эван Кендрик вот-вот станет центром национальной кампании за смещение прежнего вице-президента, поэтому они нанимают палестинских террористов, чтобы те его убили? Только маньяку придет в голову такое решение. Одна ошибочка в тысяче и одной детали, один убийца, взятый живьем, — а мы взяли одного живьем, и след может привести к ним… приведет к ним, если вы подпишете бумагу.

— Кого же тогда вы ожидаете найти? Что вы ожидаете найти?

— Не знаю, сэр. Возможно, нам придется начать с этого комитета в Денвере. Месяцами Кендрика выводили под солнце политических юпитеров, чего сам он вовсе не хотел — он от этого бежал, если уж на то пошло. И вот теперь, накануне решающего броска, случается кошмар Фейрфакса и неудавшееся нападение на Меса Верде, неудавшееся из-за старика, которому возраст не помешал действовать очень решительно. Он убил трех террористов.

— Кстати, я хотел бы его увидеть, — вставил Дженнингс.

— Я организую такую встречу, но вы можете пожалеть об этом.

— То есть?

— Есть две группировки, два лагеря, и ни один нельзя назвать тупым и нахрапистым. И все же, внешне, один из них совершил невероятно грубый промах, а это никак не вписывается в картину.

— Вы снова сбиваете меня с толку…

— Я и сам сбит с толку, господин президент… Вы подпишете эту бумагу? Вы дадите мне пять дней?

— Дам, доктор Пэйтон, только почему у меня такое чувство, будто меня подводят к гильотине?

— Неполадки с киномеханикой, сэр. Публика никогда не позволит снести вам голову.

— Публика может страшно заблуждаться, — заметил президент, наклоняясь над столом времен королевы Анны и подписывая документ. — И это только часть истории, профессор.

Уличные фонари вдоль чикагской Лэйк Шор Драйв мерцали в хлопьях падающего снега и рисовали причудливые картинки на потолке в отеле «Дрейк». Было начало третьего ночи. Мускулистый белокурый мужчина крепко спал в своей кровати и дышал глубоко и ровно, как будто даже во сне контролировал себя. Внезапно дыхание его сбилось — тишину комнаты разорвал резкий телефонный звонок. Мужчина мгновенно сел на кровати, выпутал ноги из широкого одеяла и спустил их на пол, а затем схватил телефонную трубку.

— Да? — сказал Милош Варак; голос его звучал так, словно ему позвонили в контору, а не разбудили среди ночи.

— У нас возникла проблема. — Сэмюэль Уинтерс говорил из своего кабинета в Синвид Холлоу, Мэриленд.

— Вы можете говорить о ней, сэр?

— Я не вижу, почему бы и нет, по крайней мере — вкратце и с иносказаниями. Эта линия не прослушивается, и я не могу себе представить, кому придет в голову подключиться к вашей.

— С иносказаниями, пожалуйста.

— Приблизительно семь часов назад нечто ужасное произошло в доме, что в Виргинии…

— Шторм? — прервал его Варак.

— Если я правильно понял вас — да, ужасный шторм с огромными потерями.

— Икар? — Варак почти кричал.

— Его там не было. Не было его и в горах, где была предпринята подобная попытка, однако она провалилась.

— Эммануэль Уэйнграсс, — прошептал чех еле слышно. — Он был мишенью. Я предвидел, что это произойдет…

— На первый взгляд это так не выглядело. А почему вы так решили?

— Позже, сэр… Я приехал из Ивэнстоуна около двенадцати тридцати.

— Я знаю, что вас не было. Я к вам дозваниваюсь уже часами, но, конечно, не мог просить передать вам кое-что. Все идет по плану?

— События разворачиваются даже скорее, чем мы думали, но дело не в этом. По радио ничего не передавали ни о первом, ни о втором нападении, удивительно, не правда ли?

— Если все пойдет так, как я надеюсь, — отозвался Уинтерс, — вы ничего и не услышите по меньшей мере несколько дней, если услышите вообще.

— Почему?

— Потому что я сам все это и организовал. Человек, которому я доверяю, нанес частный визит на шестнадцать ноль-ноль при моем посредничестве. Он сейчас там. Если вообще существует возможность поймать тех, кто несет ответственность за это, то ему понадобится запрет на информацию.

С Милоша Варака вдруг свалилась огромная тяжесть — в эту минуту он понял, что Сэмюэль Уинтерс не предатель, который затаился в Инвер Брассе. Кто бы ни был тот информатор, он ни за что не стал бы продолжать охоту за убийцами, коль скоро их послали из Сан-Диего. Помимо частички уясненной правды и полученного облегчения, чех теперь имел человека, которому можно было довериться.

— Сэр, пожалуйста, выслушайте меня очень внимательно. Это жизненно важно и срочно — я повторяю: срочно. Вы должны завтра собрать встречу, и чем раньше, тем лучше. Она должна произойти днем, а не ночью. Каждый час имеет значение, в каком бы временном поясе мы ни находились.

— Это ошеломляющая просьба.

— Назовите это чрезвычайным положением. Это и есть чрезвычайное положение, сэр… И каким-то образом, каким-то путем я должен создать еще одно чрезвычайное положение. Я должен заставить кое-кого действовать.

— Вы можете назвать мне причину, не вдаваясь в подробности?

— Да. Единственное, что, как мы считали, никогда не может случиться с Инвер Брассом, случилось. Там есть некто, кто там не должен быть.

— Господи!.. Вы уверены?

— Уверен. Несколько секунд назад я вычеркнул вас как возможного кандидата.

Четыре двадцать пять утра в Калифорнии; семь двадцать пять в восточных штатах.

Эндрю Ванфландерен сидел в своем жестком велюровом кресле, глаза его остекленели, отяжелевшее тело раскачивалось, волнистые седые волосы растрепались. В бешенстве он запустил тяжелым стаканом с виски в телевизор, стакан задел шкаф красного дерева и, не причинив больше никакого вреда, шлепнулся на белый ковер. Закипая еще больше, Ванфландерен схватил мраморную пепельницу и послал ее в заставку двенадцатичасовых новостей. Картинка на выпуклом стекле разлетелась на мелкие осколки, внутри телевизора что-то взорвалось, и черный дым повалил из его электронных потрохов. Ванфландерен что-то нечленораздельно проревел. Секунду спустя из спальни выбежала его жена.

— Что ты делаешь?! — взвизгнула она.

— Там — ох! — ничего, ни черта там нет! — выкрикнул он. Лицо и шея у него налились кровью, на лбу и горле вздулись вены, он с трудом выдавливал из себя слова. — Ни единого звука! Что случилось? Что вообще происходит? Они же не могут! Я выложил им два миллиона чистоганом!

И тут совершенно внезапно Эндрю рванулся из кресла, его била дрожь. Трясущимися ладонями пытаясь оттолкнуть невидимую стену, он рухнул на пол. Когда его лицо уткнулось в ковер, яростный крик вырвался из его горла — и это был последний звук Эндрю Ванфландерена.

Его четвертая жена Ардис Войак Монтре Фрэзьер-Пайк Ванфландерен сделала несколько шагов вперед, лицо ее побелело, кожа на нем натянулась, словно пергаментная маска, огромные глаза не отрывались от мертвого тела мужа.

— Ты, сукин сын, — прошептала она. — Как ты посмел бросить меня одну посреди всей каши, которую сам заварил?