Было десять минут второго ночи, изнеможение, словно пелена свинцового тумана, обволакивало дом в Меса Верде. Специальный агент ЦРУ с темными кругами под глазами шагнул в закрытую веранду, где Эван и Калехла сидели на кожаном диванчике напротив кресла Менни. Трое медсестер разошлись по своим комнатам, их всех отпустили с дежурства на оставшуюся часть ночи. Пациент вполне мог пережить время, отведенное ему для сна, без того, чтобы его навещали каждые полчаса. Доктор Лайонз гарантировал это.

— Вашингтон обеспокоен, — устало объявил агент. — План приводится в действие, так что сейчас отправляюсь за грузовиком. Самолет будет здесь примерно через час, а это значит, что времени у нас в обрез. Они хотят, чтобы птичка присела на секунду и тут же вспорхнула.

— Диспетчерский пункт здесь не работает по ночам, если только нет предварительной договоренности, — заметил Кендрик. — Вы об этом подумали?

— Еще несколько часов назад, когда вы летели с Багам, ВВС переправили из Колорадо-Спрингс команду своих диспетчеров. Легенда такова, что это учебные маневры ВВС под эгидой вашего учреждения. Никто не возразил и не спросил ни слова.

— Как же это?

— Вы — это вы, сэр.

— Мы чем-нибудь можем помочь? — поспешно спросила Калехла, прежде чем Эван успел что-либо сказать.

— Можете, — отозвался цээрушник. — С вашего разрешения, я хотел бы, чтобы моих приходов и уходов сегодня никто не видел. У нас все дело расписано по этапам, я имею в виду — по секундам, так что чем меньше отвлекающих моментов, тем лучше.

— А как вы намерены заткнуть рот этим лихим ковбоям из парка, что рыскают снаружи? — поинтересовался Уэйнграсс. — Я пару раз высовывал голову наружу — до того, как эти двое сюда приехали, и они набрасывались на меня, будто я медведь, сбежавший из зоопарка.

— Им сказали, что очень важное лицо, иностранец, прибывает сюда, чтобы увидеться с конгрессменом, более того — что это причина, по которой они здесь. А поскольку встреча исключительно конфиденциальная, ни один патруль не должен появляться поблизости. Они будут охранять дом с разных сторон и летний домик — тоже.

— И они купились на такую грубую стряпню? — изумился Уэйнграсс.

— У них не было причин сомневаться.

— Потому что он — это он, — согласился Менни, кивая.

— И потому, что им платят по триста долларов на брата за отнятый спокойный сон этой ночью.

— Очень проф, мистер Скрытность. Вы еще лучше, чем я о вас думал.

— Я обязан быть таким… Ну что ж, на случай, если мы больше не увидимся — было очень приятно познакомиться с вами, конгрессмен. Когда-нибудь я буду рассказывать об этой встрече своим детям… Нет, пожалуйста, не вставайте, сэр, мне нужно бежать. Прощайте и вы, мисс Официальное Лицо, как сказал бы мистер Уэйнграсс… Что до вас, Менни, скажу честно, это было настоящее событие для меня. Должен признаться, я рад, что вы на нашей стороне.

— Правильно, вам сейчас необходима любая помощь… Чао, молодой человек. Удачной вам дороги, и если расклад будет всего только пять к одному, вы победили.

— Спасибо, Менни, я намерен победить.

Офицер разведки быстро обернулся к Эвану и Калехле, сидевшим на диване.

— Я и в самом деле намерен, — заметил он спокойно. — Я слышал, как вы в машине упомянули Фейрфакс, но промолчал, хотя мне было нелегко. Видите ли, мне одному здесь известно, что случилось там, вот почему я настоял на том, чтобы возглавить эту команду. Сын моей старшей сестры, мой племянник… это я привел его в Управление… Он был в том отряде. Я намерен, черт подери, доехать благополучно. — Офицер ЦРУ поспешно вышел.

«Прежде всего, сэр, террористы имеют обыкновение убивать ни в чем не повинных людей. Мужчин, женщин, детей с ранцами за плечами, служащих, которые просто выполняли свою работу. Короче, всех, кто подвернется под руку. Делали ли подобное вы, сэр?»

— Как это все ужасно для него, — проговорила Калехла. — Представляю, какую он чувствует боль, какую вину…

— А кто из нас этого не чувствует? — спросил Кендрик, его голос дрогнул и тут же прервался внезапным судорожным вздохом.

— Ты не можешь обвинять себя в том, что произошло, — твердо промолвила Калехла.

— Происходит, — крикнул Кендрик. — Это происходит! Как, черт побери, эти люди проникли в страну? Кто их впустил? Где эти так называемые блестящие меры безопасности, которые позволяют ловить разве что третьеразрядных советских шпионов, которых мы меняем в Москве на так называемых репортеров, потому что это хорошая политика? И в то же время мы не можем остановить дюжину фанатиков, которые приходят сюда убивать! Кто делает такое возможным?

— Мы пытаемся выяснить.

— Вы немного запоздали, разве нет?

— Прекрати! — приказал Уэйнграсс, наклоняясь вперед и тыча в пространство перед собой указательным пальцем. — Эта девушка не имеет никакого отношения к тому, что ты тут говоришь, и я не потерплю, чтобы ты продолжал в том же духе!

— Я знаю, — ответил Кендрик, находя руку Калехлы. — И она знает, что я это знаю. Просто дело в том, что все это безумно, и я чувствую себя таким беспомощным и перепуганным. Черт побери, скольким еще людям суждено погибнуть? Мы не можем остановить этих подонков! Они маньяки, они бродят на свободе, и мы никогда не найдем их!

Эван понизил голос, глаза его устремились на секретного агента из Каира.

— Да, так же, как не можем мы найти негодяев, которые украли это оманское дело и разрекламировали меня по всему свету. Сколько времени прошло с тех пор — восемь, десять недель? А воз и ныне там. По крайней мере, теперь мы знаем, почему они это сделали. Не затем, чтобы сделать из меня героя или помочь мне в моей так называемой карьере политического деятеля, претендента на… Бог весть что… Они сделали это, чтобы создать антураж убийства. «Жертва мщения» — так, кажется, звучит дословный перевод с арабского. Вся суть в том, что мы ни на шаг не сдвинулись с места.

— Послушай меня, — мягко проговорила Калехла. — Я собираюсь сообщить тебе кое-что, чего, наверное, не должна тебе говорить, но иногда приходится нарушать правила, потому что надежда — это тоже очень важно… Произошло еще кое-что, о чем ты не знаешь, и каждый новый факт приближает нас к истинному значению всего этого клубка ужасных событий.

— Довольно загадочно, юная леди.

— Менни, постарайся понять. Эван понимает, потому что с ним мы уже говорили об этом. Он знает, что иногда я не могу объяснять некоторые вещи.

— А может старик, которому приходилось раз или два быть резидентом на вашей территории, спросить — почему?

— Если вы подразумеваете свою работу на Моссад, то вам этого объяснять не следует — простите мою резкость… В основе лежит непременное желание выведать, ибо чего не знаешь, того не выдашь.

— Амиталы и пентоталы? — спросил Уэйнграсс. — А в прежние времена — скополамин? Да ну, моя милая девочка, мы же не в подворотнях Марракеша и не в партизанских горах Ашот Яаквов. Кому здесь на нас испытывать химикаты?

— Я не сомневаюсь, что юный пленный, которого опознал Эван, тот, что сейчас на пути в Виргинию, тоже так думал. Не пройдет и суток, как вся его подноготная будет зафиксирована на пленке.

— Не имеет законной силы, — не соглашался Уэйнграсс.

— Может быть, но кое-что другое — имеет. Как и шесть часов назад, у нас есть нить — возможная нить — которая может привести нас к таким высоким фигурам в этом правительстве, о каких никому из нас не хочется даже думать. Если же мы неправы, конгрессмен Кендрик из Колорадо не может быть частью этого; он просто-напросто ничего не может знать об этом. А посему вы тоже ничего не должны знать, Менни.

— Этот разговор по радио на самолете, — заговорил Эван, пристально глядя на Калехлу, — ведь это не был начальник отделения в Каире, правда?

Калехла пожала плечами, выпустила его руку и потянулась за своим бокалом на кофейном столике напротив дивана.

— Ну ладно, не надо фактов, — продолжил Кендрик. — Тогда давай поговорим о том, что является правдой. И забудь о моей непричастности, плевал я на нее. О какой правде ты говоришь? Обрисуй мне общий план — я наслушался этого термина до тошноты в Вашингтоне. Что это за люди и что они пытаются сделать? Кто бы они ни были, они убили моих друзей — наших друзей. Я имею право знать.

— Имеешь, — медленно проговорила Калехла. Она сидела очень прямо, переводя взгляд с Эвана на Эммануэля Уэйнграсса и, в конце концов, остановила его на Кендрике. — Ты сам об этом говорил, ты сам задавался этими вопросами. Ведь кто-то и в самом деле впустил сюда этих фанатиков и дал им возможность убивать. Им обеспечили паспорта без всяких оговорок. Чтобы проскочить людей из службы по антитерроризму, которых и мы, и союзники держим на каждом иммиграционном пункте дома и за границей, включая, между прочим, и Советы, все бумаги должны были быть высочайшего класса. Помимо этих бумаг, есть еще каналы поставки, без которых не может обойтись ни один террорист. Оружие, боеприпасы, деньги, водительские права, заранее нанятые в прокате автомобили; явки, где они могут прятаться и доставать все необходимое, включая костюмы с иголочки, сшитые по последней моде здесь, на тот случай, если их арестуют и им придется отвечать на вопросы. Затем есть еще такие вещи, как бронь на поезд или самолет, все это готовится заранее, билеты доставляются до того, как они придут на вокзал. А иногда — наоборот: прямо на платформу или в зал ожидания аэропорта в самую последнюю минуту. Вы же понимаете, для этих людей нет ничего несущественного, все до самой мельчайшей детали должно быть предусмотрено, ведь это вопрос жизни и смерти — и успеха их задания. — Калехла помолчала, переводя взгляд с одного мужчины на другого. — Кто-то подготовил для них все это, и этот кто-то, кем бы он ни был, не должен занимать своего места в правительстве и владеть возможностями, которыми он сейчас владеет. Я даже не могу выразить, как важно разоблачить его. Или их.

— Ты говоришь о тех, кто выкрал досье Омана?

— А ты веришь, что это одни и те же люди?

— По-моему, это совершенно очевидно.

— А если они все-таки не связаны друг с другом? — упрямо сказала Калехла. — Если одно послужило отправным толчком для другого? Прошло ведь десять недель, не забывай этого. Порыв убить тебя, взрыв жажды мщения уже миновал.

— Ты просто указала все детали, недостававшие в картине. Месть требует времени.

— Если у них были возможности сделать то, что они сделали за десять недель, они, при желании, могли бы сделать то же самое за десять дней, Эван.

Эммануэль Уэйнграсс поднял руку ладонью вперед — приказ успокоиться.

— Не хотите ли вы сказать, что вместо одного врага у моего сына их двое? — спросил он Калехлу. — Арабы из долины Бекаа и кто-то здесь, кто работает на них или против них? Моя милая девочка, это звучит не слишком убедительно.

— Две силы, обе невыясненные, одна, без сомнения, враждебна… о второй я просто ничего не знаю. Я только чувствую ее. Нет, я не пытаюсь уклониться от ответа. Когда Эм Джи не может найти ответа, он всегда винит в этом «неясности». Похоже, я заразилась от него этим. Здесь слишком много неясностей.

Уэйнграсс скривился, беззвучная отрыжка раздула его впалые щеки.

— Я согласен с вашими предчувствиями, — промолвил он. — Если Митчел когда-нибудь вас выбросит на улицу, я найду вам уютное местечко в Моссаде, подальше от его бухгалтера, который уморил бы вас голодом.

Пожилой архитектор вдруг глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Менни, что с вами? — спросила Калехла.

Ее вопрос заставил Кендрика в тревоге повернуть голову.

— С тобой все в порядке? — спросил Эван.

— Могу выступать на Олимпийских играх, — отозвался Уэйнграсс. — Вот только в один миг мне холодно, а в другой — жарко. Это все оттого, что я вздумал носиться по лесам, как мальчишка. Лайонз сказал мне, что артериальное немного подскочило и что у меня пара синяков там, где их быть не должно… Я объяснил ему, что укладывал быков за рога на сороковой широте. Мне нужно дать отдых своим старым костям, детишки. — Старик выбрался из кресла. — Ведь я уже не мальчишка, не так ли, Калехла?

— По-моему, вы не только замечательно молоды, но и вообще потрясающи.

— Может быть, может быть, — проворчал Менни. — Однако сейчас на мне слишком сказываются последствия моей доблести. Я отправляюсь в кровать.

— Я позову одну из сиделок, — сказал Кендрик.

— Зачем? Чтобы она воспользовалась моим беспомощным состоянием и станцевала качучу на моих костях? Мальчик, мне нужен отдых. К тому же, Эван, им тоже нужен отдых. Бедняжкам пришлось столько пережить, о, они даже не знают, что им пришлось пережить. Я в порядке, просто устал. Попробуй-ка сам побегать на олимпийских состязаниях, когда тебе стукнет шестьдесят.

— Шестьдесят?

— Заткнись, сын. Я еще могу с тобой потягаться на пари за эту прелестную девушку.

— Это что, побочное действие каких-нибудь лекарств, которыми напичкал вас врач? — поинтересовалась Калехла, весьма довольная комплиментом.

— А что он дал? Ничего. Взял только немного крови для своей дурацкой лаборатории и предложил мне какие-то пилюли, которые, я ему честно сказал, я спущу в унитаз. Это, наверно, были образцы, которые достались ему даром, а теперь он хочет содрать за них столько, чтобы воздвигнуть еще одно крыло к своему шикарному дому… Чао, ребятки.

Они оба наблюдали, как старик шагал через арку в гостиную, твердо ставя вперед ногу, перенося на нее вес, затем — следующий шаг, словно он пытался собрать все свои силы и чувствовал, что их у него не осталось.

— Как ты думаешь, с ним все в порядке? — спросил Эван, когда Уэйнграсс скрылся из глаз.

— Я думаю, он выбился из сил, — ответила Калехла. — Ты сам попробуй сделать то, что он сделал этим вечером — и неважно, шестьдесят ему или восемьдесят.

— Я буду время от времени поглядывать, как он там.

— Давай по очереди. Таким образом нам обоим будет спокойнее, да и медсестер не придется будить.

— Это надо понимать так, что они лишний раз не будут высовываться в окна?

— Вообще-то да, — признала Рашад.

— Хочешь еще выпить?

— Нет, спасибо…

— А я хочу, — Кендрик встал с дивана.

— Я еще этот стакан не допила.

— Что? — Эван повернулся как раз в тот момент, когда Калехла поднялась и встала перед ним.

— Мне не нужна выпивка… но мне нужен ты.

В последовавшем затем молчании Кендрик смотрел на нее, его глаза пытливо оглядели ее лицо и, наконец, остановились на ее глазах, заглянули в них.

— Это что, жалость? Ты хочешь проявить милосердие к запутавшемуся человеку, видя, как он мучается?

— От меня не ожидай жалости, я тебе уже говорила это. Я слишком уважаю тебя — и это я уже говорила тебе. А что касается запутавшегося человека, который мучается, то кто кого жалеет?

— Я не это имел в виду.

— Знаю. Я просто не очень уверена, что именно ты имел в виду.

— Я тебе уже говорил. Мне не нужна скоропалительная интрижка — только не с тобой. Если это все, на что я могу рассчитывать, что ж, я соглашусь и на это, но это не то, что нужно мне.

— Ты слишком много, черт побери, говоришь, Эван.

— А ты слишком легко ускользаешь от ответа. Ты уверила Менни, что это не так, но это правда. Вот уже шесть недель я пытаюсь достучаться до тебя, заставить тебя говорить о нас, стараюсь разбить эту стеклянную стену, которую ты возвела вокруг себя, но: «Ничего не выйдет» — говорит благоразумная юная леди.

— Потому что я боюсь, черт бы тебя побрал!

— Чего?

— Нас обоих!

— Теперь уже ты слишком много говоришь.

— Да, прошлой ночью ты уж точно был не слишком разговорчив. Ты что же, думаешь, я не слышала тебя? Не слышала, как ты топтался взад-вперед, будто орангутанг в клетке, перед моей дверью?

— Почему же ты тогда не открыла?

— А почему ты ее не выломал?

Оба негромко засмеялись и обнялись.

— Хочешь выпить?

— Нет… я хочу тебя.

Эта ночь не была повторением того безумия в Бахрейне. В ней была страсть, да, конечно, была — но это была страсть любовников, а не двоих измученных одиночек, хватающихся друг за друга в отчаянной попытке позабыть об охваченном безумием мире вокруг. Их нынешний мир не был вполне исцеленным — они оба слишком хорошо понимали это, — и все же им удалось найти какое-то подобие гармонии для них двоих, и это открытие было великолепным, оно согревало, оно неожиданно наполнило ожиданием счастья ту пустоту, в которой раньше царила лишь неуверенность… друг в друге.

Казалось, оба были охвачены какой-то лихорадочной, ненасытной жаждой. За взрывом страсти следовала пауза, тихие разговоры, потом кто-нибудь один шел посмотреть, как там Эммануэль Уэйнграсс, снова беседа, тела сплетены, и вновь неудержимый взаимный порыв к полному слиянию. Они не в силах разнять объятий, их тела сжимают друг друга, сплетаются, перекатываются, до тех пор, пока, кажется, все жизненные соки не уходят из них… и все равно они не могут отпустить друг друга, пока сон окончательно не овладевает ими.

Первые утренние лучи солнца возвестили начало колорадского дня. Опустошенный, но непривычно умиротворенный в этом теплом, недолговечном мирке, который они открыли для себя, Эван потянулся к Калехле. Но ее не было рядом. Он приподнялся на локте с подушки; ее одежда висела на стуле, и к Эвану вернулась способность нормально думать. Он увидел, что двери ванной и шкафа для одежды распахнуты, все вдруг вспомнил — и тихонько рассмеялся, обескураженный. Герой Омана и опытный агент разведки из Каира отправились на Багамы, взяв с собой по чемодану, а затем, в горячке последовавших событий, оставили их либо в полицейской машине в Нассау, либо в салоне самолета ВВС. Ни один из них ни о чем не вспомнил до тех пор, пока, после их первого похода к кровати, Калехла не заявила мечтательно: «Я купила сногсшибательную ночную рубашку для этой поездки — больше из надежды, чем из реальных ожиданий, — так вот теперь, пожалуй, я ее надену». После чего они уставились друг на друга с открытыми ртами и округлившимися глазами.

— О Господи, — воскликнула Калехла. — Где же, черт побери, мы его оставили? То есть — их, их оба!

— У тебя там было что-нибудь противозаконное?

— Только ночнушка — Ребекка из Саннибрук Фарм такую бы не надела… Да, ничего не скажешь. Вот так парочка ротозеев!

— Ну, я никогда не претендовал на это звание.

— А у тебя что было в чемодане?

— Грязные носки и учебник по сексу, купленный больше из надежды, чем из реальных ожиданий.

Они снова упали друг другу в объятия, комичность ситуации позволила им открыть еще кое-что новое в обоих.

— Ты носила бы эту ночную рубашку ровно пять секунд. Потом я сорвал бы ее с тебя, и тебе пришлось бы предъявить правительству иск об утере личного имущества. Я просто сэкономил налогоплательщикам по меньшей мере шесть долларов… Иди сюда!..

Кендрик выбрался из кровати и подошел к своему одежному шкафу. У него было два купальных халата, одного не хватало. Эван побрел в ванную, чтобы привести себя, по возможности, в человеческий вид — и в смысле ощущений, и в смысле внешности. Приняв душ и побрившись, он подумал, что, пожалуй, переборщил с одеколоном, но, в конце концов, двадцать лет назад, в колледже, это не испортило его отношений с ветреной королевой их вечеринок. Неужели через столько лет после того случая впечатление, которое он производит на женщин, стало снова важным для него? Он надел оставшийся халат, вышел из комнаты и направился по мраморному коридору к арке.

Калехла сидела за массивным сосновым столом, обитым кожей сверху, и негромко разговаривала по телефону. Она заметила его и послала ему быструю улыбку, вновь сосредоточившись на своем разговоре.

— Все понятно, — говорила она, когда подошел Эван. — Я буду держать вас в курсе. До свидания.

Рашад поднялась из-за стола. Купальный халат, слишком большой для нее, совсем не скрывал, и даже наоборот — неожиданно подчеркивал изящество фигуры. Поплотнее сдвинув полы халата, она подошла к Эвану и вдруг потянулась к нему, положила руки на плечи.

— Поцелуй меня, Кендрик, — мягко потребовала она. — Разве не мне положено это говорить?

Они целовались до тех пор, пока Калехла не осознала: еще минута — и они снова отправятся в спальню.

— Ладно, ладно, Конг, мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Конг?

— Я же хотела, чтобы ты выломал дверь, помнишь? О боги, как быстро ты все забываешь!

— Может, я и не профессионал, но, надеюсь, все-таки не безнадежен.

— Насчет первого ты, может быть, и прав, но насчет второго — ты совершенно точно не безнадежен, мой дорогой.

— Знаешь, я просто обожаю, когда ты это говоришь.

— Что?

— «Мой дорогой».

— Это расхожая фраза, Эван.

— В данную минуту я, пожалуй, пошел бы на убийство, узнай я, что ты говорила «мой дорогой» кому-нибудь, кроме меня.

— Ради Бога!..

— А ты говорила? Говорила?

— Ты хочешь спросить, спала ли я с другими, так? — бесстрастно поинтересовалась Калехла, убирая руки с его плеч.

— Фу, как грубо! Нет, конечно, нет.

— Раз уж об этом зашел разговор, да и сама я об этом немало думала, давай разберемся. У меня были увлечения, как были они и у тебя, и я, пожалуй, говорила нескольким людям «дорогой», но если тебе так уж непременно надо знать правду, ты, неисправимый эгоист, то я никогда никого не называла «мой дорогой». Удовлетворяет тебя мой ответ, ты, разбойник?

— Вполне, — ухмыльнулся Эван и потянулся к ней.

— Нет, я прошу тебя, Эван. Нам необходимо поговорить.

— А я думал, ты только что приказала мне поцеловать тебя. Что изменилось?

— Понимаешь, милый, меня очень тревожит этот новый этап в наших с тобой отношениях.

— Почему?

— Потому, что я профессионал, у меня есть моя работа, а если я закручусь с тобой — в прямом и переносном смысле, — я буду ни на что не годна.

— И опять же — почему?

— Потому, ты, идиот, что еще немного — и я влюблюсь в тебя.

— Это все, что мне нужно. Я ведь уже люблю тебя.

— Ах, эти слова, какие они легкие, какие простые. Но только не в моем деле, не в том мире, где я живу. Приходит указание: убить такого-то или закрыть глаза на его убийство — все равно, раз это решает сразу множество проблем… И что будет, если этим человеком окажешься ты… мой дорогой? Ты бы смог это сделать на моем месте?

— А разве когда-нибудь дело может дойти и до такого?

— Уже доходило и еще может дойти. Видишь ли, ты, в конце концов, всего лишь один человек — прекрасный или недостойный, это уж вопрос вкуса, — а выдав тебя, мы могли бы спасти двести или четыреста человек в самолете, потому что «те» не могли бы добраться до тебя, если бы мы не выдали тебя перед полетом… О, мой маленький мир наполнен беззлобно попираемой моралью, ибо суть того, с чем нам приходится сражаться, это злобствующая аморальность.

— Тогда зачем оставаться в этом мире? Почему бы не уйти?

Калехла помолчала, пристально глядя ему в глаза.

— Потому что мы спасаем жизни, — наконец ответила она. — То и дело происходит что-нибудь, что уменьшает зло, разоблачает его — и тогда счастье становится еще чуточку ближе. И очень часто мы — часть этого процесса.

— Но ведь тебе нужно жить чем-то и помимо этого, у тебя должна быть своя жизнь.

— Когда-нибудь она будет у меня, потому что настанет время, когда я перестану быть нужной. Я стану товаром широкого потребления. Сначала тебя подозревают, потом разоблачают — и, наконец, ты больше не нужен. Вот тогда и надо выходить из игры. Мои начальники попытаются убедить меня, что я смогу пригодиться на других должностях, они будут помахивать у меня перед носом приманкой пенсии и прекрасным набором секторов, где я могла бы работать, только я вряд ли клюну.

— Что же, в соответствии с этим сценарием, ты будешь делать?

— Да ради Бога! Я же свободно разговариваю на шести языках, пишу и читаю на четырех. В комбинации с моим опытом, я бы сказала, что у меня прекрасная база для любой должности.

— Все это звучит разумно, за исключением одной вещи. Ты кое-что упустила из виду.

— О чем ты?

— Обо мне… вот о чем я.

— Брось, Эван.

— Нет, — заявил Кендрик, качая головой. — Никаких «брось, Эван» или «ради Бога, Эван». Я больше не собираюсь с этим мириться. Я знаю, что я чувствую, мне кажется, я знаю, что чувствуешь ты, и пренебрегать этими чувствами глупо и опрометчиво.

— Я уже сказала тебе, я не готова…

— Я и не думал, что я когда-нибудь буду готов, — прервал ее Кендрик. Голос его звучал ровно и мягко. — Видишь ли, я тоже размышлял надо всем этим и не особенно себя щадил. Почти всю свою жизнь я вел себя как законченный эгоист. Я всегда любил свою свободу, возможность идти, куда хочу, и делать, что мне вздумается — хорошо ли, плохо ли, это не так важно, лишь бы я мог сам распоряжаться собой. Самостоятельность — вот, по-моему, тот самый термин — само, само, само. А потом появилась ты и снесла к чертям весь мой карточный замок. Ты показала мне, чего у меня нет, а показав это, заставила почувствовать себя полным идиотом… У меня нет ни одного человека, с кем бы я мог поделиться, — вот и все, проще простого. Никого, к кому бы мне хотелось прибежать и сказать: «Послушай, я это сделал» или пусть даже: «Извини, я не сделал этого»… Да, конечно, у меня есть Менни, но он не вечен. Вчера ночью ты сказала, что напугана… ну вот, а теперь я напуган, перепуган, как никогда в жизни раньше не пугался. И это — страх потерять тебя. Я не очень умею умолять и ползать в пыли, но я буду просить, я буду делать все, что скажешь, только, ради Бога, ради Бога, не бросай меня.

— О Боже мой, — прошептала Калехла, закрывая глаза. По ее щекам медленно катились слезы. — Ты, сукин сын…

— Это только начало.

— Я ведь и правда люблю тебя! — она рванулась к нему. — Я не должна была, не должна была!

— У тебя всегда будет время передумать за двадцать или тридцать лет.

— Ты отправил коту под хвост всю мою жизнь…

— Ты мою тоже не сделала легче.

— Очень мило! — донесся из-под каменной арки звучный голос.

— Менни! — вскрикнула Калехла, выпуская Эвана из объятий, отталкивая его и глядя ему через плечо.

— Сколько времени ты уже здесь? — хрипло спросил Кендрик, резко повернувшись.

— Я вошел на «умолять и ползать в пыли», — ухмыльнулся Уэйнграсс, задрапированный в алый купальный халат. — Это работает безотказно, мой мальчик. Сцена «сильный-мужчина-на-коленях». Никогда не подводит.

— Ты просто невыносим! — взорвался Эван.

— Он бесподобен! — засмеялась Калехла.

— Я и то, и другое, только не вопите так громко, а то разбудите моих ведьм… Какого дьявола вы здесь делаете в такое время?

— Такое время — это восемь часов в Вашингтоне, — заметила Калехла. — Как вы себя чувствуете?

— Ах-хм, — буркнул старик, заходя в гостиную. — Я спал, но я не спал, если вы понимаете, что я имею в виду. А вы, клоуны, никак не помогали заснуть, открывая дверь через каждые пять минут, если вы, опять-таки, понимаете, что я имею в виду.

— Ну, вряд ли мы это делали каждые пять минут, — лукаво улыбнулась Калехла.

— У вас свои часы, у меня свои… Ну, так что сказал мой друг Митчел? Отсюда проистекают, если я не ошибаюсь, восемь часов в Вашингтоне.

— Не ошибаетесь, — согласилась секретный агент из Каира. — И я собиралась объяснить…

— Да, уж это было объяснение — скрипки пели вовсю.

— Менни! Заткнись. Дай ей сказать.

— Мне нужно уехать на день, может — на два.

— Куда ты едешь? — спросил Кендрик.

— Я не могу этого тебе сказать… мой дорогой.