Эммануэль Уэйнграсс сидел в красной кабинке с плотным усатым хозяином кафе в Меса Верде. Последние два часа для Менни были напряженными и несколько напоминали те сумасшедшие дни в Париже, когда он работал с Моссадом. Настоящая ситуация была далеко не такой драматичной, и его противники не представляли смертельной опасности, но все-таки он был пожилым человеком, которому нужно было передвигаться с места на место так, чтобы его никто не заметил и не остановил. В Париже ему довелось как-то пройти незамеченным сквозь строй разведчиков-террористов от Сакре-Кер до бульвара де ла Мадлен. Здесь, в Колорадо, ему нужно было прорваться из дома Эвана в город Меса Верде так, чтобы его не остановила толпа «нянек», которые вертелись вокруг дома Кендрика.

— Как вы это сделали? — спросил Гонсалес-Гонсалес, владелец кафе, наливая Уэйнграссу стакан виски.

— Вторая самая старая необходимость цивилизованного человека в интимности, Джи-Джи. Туалет. Я зашел в туалет и вылез в окно. Потом я смешался с толпой фотографирующих. Я выглядел как настоящий фотограф, так как захватил один из фотоаппаратов Эвана. Ну а затем я поймал такси и приехал сюда.

— Ну, парень, ты даешь! — воскликнул Гонсалес-Гонсалес. — Ведь эти акулы могут сегодня содрать с тебя шкуру!

— Жулики, согласен! Я сел в одно из такси, и первое, что мне сказал этот пройдоха, было: «До аэропорта сто долларов, мистер». Снимая шляпу, я ему ответил: «Комиссии штата по такси будет интересно услышать о новых ценах в Верде». — «О, это вы, мистер Уэйнграсс, это была всего лишь шутка, мистер Уэйнграсс», — завопил он, а я ему заявил: «Можешь брать с них и две сотни, но отвези меня к Джи-Джи».

Мужчины разразились громовым хохотом, а платный телефон на стене за кабинкой издал прерывистый звонок. Гонсалес положил руку на плечо Менни.

— Пусть Гарсия ответит, — предложил он.

— Зачем? Ты сказал, что мой мальчик звонил до этого дважды.

— Гарсия знает, что говорить. Я только что ему шепнул, чтобы он дал конгрессмену номер моего рабочего телефона и попросил перезвонить через две минуты.

— Джи-Джи, чем, черт побери, ты занимаешься?

— Через пару минут после того, как вы вошли, прибыл гринго, которого я не знаю.

— Ну и что? У вас здесь множество народу, которого ты не знаешь.

— Он не отсюда, Менни. У него нет ни плаща, ни шляпы, ни фотоаппарата, но он все равно не отсюда. На нем костюм с жилеткой. — Уэйнграсс начал поворачивать голову. — Не надо, — приказал Гонсалес, сжимая ему плечо. — Он время от времени смотрит со своего места на нас. Он вас заметил.

— И что же нам делать?

— Просто ждите и встаньте, когда я вам скажу.

Официант по имени Гарсия повесил трубку платного телефона, один раз кашлянул в кулак, затем направился к рыжеволосому мужчине в темном костюме с жилеткой, наклонился и что-то сказал ему прямо в ухо. Тот холодно уставился на неожиданно появившегося официанта; последний, пожав плечами, вернулся назад к бару, а рыжеволосый медленно положил на стол несколько банкнот, встал и вышел через ближнюю дверь.

— Сейчас, — прошептал Гонсалес-Гонсалес, поднимаясь и жестом приказывая Менни следовать за ним. Через десять секунд они уже были в неопрятном кабинете хозяина. — Конгрессмен позвонит где-то через минуту, — сказал Джи-Джи, указывая на стул возле стола, который пару десятилетий назад наверняка знавал лучшие времена.

— Вы уверены, что это был Кендрик? — спросил Уэйнграсс.

— Кашель Гарсии сообщил мне об этом.

— Что Хосе сказал парню за столом?

— Что сообщение по телефону, как он предполагает, предназначалось ему, потому что больше ни один из посетителей не подходит под описание.

— Каково было сообщение?

— Очень простое, амиго. Что ему необходимо связаться со своими людьми снаружи.

— Только это?

— Он ушел, не так ли? Это что-то нам говорит, верно?

— А именно?

— Uno,[2] у него есть люди, с которыми нужно связаться, так? Dos,[3] они также находятся за стенами этого роскошного заведения, иначе он мог бы переговорить с ними при помощи других средств связи, в частности изысканного автомобильного телефона, да? Tres,[4] он не пришел бы сюда в своем шикарном костюме затем, чтобы просто выпить пива «Текс-Мекс», которое наверняка застревало у него в горле — так же как мое искрящееся вино часто застревает у вас в горле, правда? Cuatro,[5] он, без сомнения, из ФБР.

— Правительство? — в недоумении спросил Менни.

— Лично я, конечно, никогда не был связан с нелегалами, пересекающими границу моей любимой страны на юге, но слухи доходят даже до таких невинных ангелочков, как я… Мы знаем, что искать, мой друг. Comprende, hombre?[6]

— Я всегда утверждал, — сказал Уэйнграсс, усаживаясь за стол, — зайди в самый паршивый низкопробный кабак в городе, и ты узнаешь о жизни больше, чем во всех клоаках Парижа, вместе взятых.

— Париж, Франция для вас много значат, не так ли, Менни?

— Это уходит, амиго. Я не знаю почему, но это уходит. Что-то происходит здесь с моим мальчиком, а я не могу этого понять — вот что сейчас важно.

— Он тоже много для вас значит, да?

— Он мой сын.

Зазвонил телефон. Уэйнграсс схватил трубку и поднес ее к уху, а Гонсалес-Гонсалес вышел за дверь.

— Ветреная голова, это ты?

— Как тебя туда занесло, Менни? — отозвался Кендрик из «стерильного дома» на восточном побережье Мэриленда. — Тебя прикрывал отряд Моссада?

— Нечто более эффективное, — ответил старый архитектор из Бронкса. — Здесь нет бухгалтеров, никто не считает шекелей за каждый пустяк. Но речь не обо мне. Что, черт побери, случилось?

— Я не знаю, клянусь, я не знаю! — Эван подробно описал свой день, начиная с ошеломляющего сообщения Сабри Хасана о разоблачении оманской истории, когда он был в бассейне и до того момента, когда он укрылся в дешевом мотеле в Виргинии, от встречи с Френком Сваном из Госдепартамента до прибытия в Белый Дом под охраной; от конфронтационного свидания с начальником штаба Белого Дома до представления президенту Соединенных Штатов, который еще больше ухудшил ситуацию, назначив церемонию награждения в Голубом зале в следующий вторник — с морским оркестром. И, в конце концов, до того факта, что женщина по имени Калехла, которая спасла ему жизнь в Бахрейне, в действительности была офицером ЦРУ, и сейчас ее везли к нему на самолете для выяснения.

— Судя по тому, что ты мне рассказывал, она не имеет никакого отношения к твоему публичному разоблачению.

— Почему нет?

— Потому что ты ей поверил, когда она тебе сказала, что она арабка, которую гложет стыд. Ветреная голова, я тебя знаю лучше, чем ты знаешь самого себя. В этих делах тебя не так-то легко обмануть. Она не имеет никакого отношения к твоему разоблачению. Для этой женщины разоблачить тебя значило бы подлить масла в огонь и еще больше раскалить тот безумный мир, в котором она живет.

— Осталась только она, Менни. Другие не стали бы этого делать, они просто не могли.

— Значит, за этими другими еще кто-то стоит.

— Но кто?! Только они знали, что я находился там.

— Ты только что поведал мне, сын мой, что этот Сван рассказывал о белокуром гаденыше с иностранным акцентом, вычислившем, что ты был в Маскате. Откуда он получил эту информацию?

— Его никто не может найти, даже Белый Дом.

— Может быть, я знаю людей, которые могут его найти, — перебил Уэйнграсс.

— Нет, Менни, — упрямствовал Кендрик. — Это не Париж, и те израильтяне далеко. Я им очень многим обязан, но придет день, и я попрошу тебя объяснить мне, какой у них был интерес к определенному заложнику в посольстве.

— Меня об этом не информировали, — ответил Уэйнграсс. — Я знал, что существовал начальный план, согласно которому готовили боевую группу, и я понял, что целью создания этой группы было добраться до кого-то внутри, но они никогда не обсуждали этого в моем присутствии. Эти люди умеют держать язык за зубами… Какой твой следующий шаг?

— Завтра утром встречаюсь с Рашад.

— А после этого?

— Ты не смотрел телевизор?

— Я у Джи-Джи. Разве ты забыл, что он признает только видеокассеты? У него идет повтор записей 1982 года, но почти все считают, что это сегодняшний материал. Так что там по телевизору?

— Президент. Он объявил, что я нахожусь в охраняемом уединении.

— Для меня это звучит как «заточение».

— В каком-то смысле так и есть, но тюрьма довольно терпимая, да и ко мне благоволят.

— Я могу получить твой номер?

— Я его не знаю. На телефоне ничего не написано, только пустая полоска, но я буду тебя информировать. Я тебе позвоню, если начну перемещаться в пространстве. Никто не может прослушать эту линию, но даже если бы и могли, это не имеет никакого значения.

— А теперь позволь мне кое-что спросить. Ты кому-нибудь говорил обо мне?

— Конечно, нет! Ты ведь можешь быть в секретном оманском досье. Я только сказал, что множество других людей, помимо меня, заслуживают благодарности, но я никогда не упоминал твоего имени. А что?

— За мной следили.

— Что?

— Эти штучки мне не понравились. Джи-Джи сказал, что у меня на хвосте клоун из федералки.

— Может, Дэнисон выудил тебя из файла и назначил охрану?

— Я сам себе охранник. Даже в Париже я начеку, в противном случае был бы мертв уже три года назад. А почему ты думаешь, что я есть в каких-либо файлах? Вне группы никто не знал моего имени, и ни одного нашего имени не упоминалось на той конференции утром, когда мы все уехали. В конце концов, сорвиголова, если меня охраняют, неплохо было бы дать мне об этом знать. Если уж я так опасен, что ко мне приставляют охрану, то им не мешало бы подумать о том, что я могу случайно снести кое-кому голову, не зная, что меня охраняют.

— Как всегда, — сказал Кендрик, — в целом фунте твоей неправдоподобной болтовни есть унция здравого смысла. Я проверю.

— Сделай это. Может, мне осталось и не так много лет, но я бы не хотел, чтобы они были сокращены пулей мне в лоб — с любой стороны. Позвони мне завтра, потому что сейчас я должен вернуться на сборище ведьм, пока жители не сообщили начальнику полиции о моем отъезде.

— Передай привет Джи-Джи, — попросил Эван, — а также скажи ему, что когда я буду дома, ему придется прекратить заниматься контрабандными делами. И поблагодари его, Менни.

Кендрик повесил трубку, но тут же снова ее снял и набрал ноль.

— Телефонистка, — несколько неуверенно ответил женский голос после большего, чем это бывает обычно, количества гудков.

— Я не знаю почему, — начал Эван, — но у меня такое впечатление, что вы не заурядная телефонистка в Бэл Телефон Компани.

— Сэр?..

— Не волнуйтесь, мисс. Меня зовут Кендрик, и мне нужно связаться с мистером Гербертом Дэнисоном, начальником штаба Белого Дома, как можно быстрее. Это срочно! Я прошу вас приложить все усилия, чтобы разыскать его и передать от моего имени, чтобы он позвонил мне в течение следующих пяти минут. Если это невозможно, мне придется позвонить мужу моей секретарши, являющемуся лейтенантом вашингтонской полиции, и сообщить ему, что меня держат как заключенного в месте, которое, я уверен, могу назвать совершенно точно.

— Сэр, поймите, пожалуйста…

— Кажется, я изложил все абсолютно ясно, — перебил Эван. — Мистер Дэнисон должен связаться со мной в течение следующих пяти минут, и отсчет уже начался. Спасибо, оператор, желаю вам хорошего дня.

Кендрик опять повесил трубку и отошел к стенному бару, на котором стояло ведро со льдом и сортированные бутылки с дорогим виски. Он налил себе, посмотрел на часы и пошел к большому створчатому окну, выходившему на залитый светом задний двор. Его позабавил вид крокетной дорожки, по обе стороны которой стояла белая стальная мебель, и неприятно поразил морской гвардеец, одетый в обычную, невоенную, форму обслуживающего персонала поместья. Он мерял шагами дорожку сада возле каменной стены, и на его плече висела отнюдь не обычная скорострельная винтовка. Менни был прав: он в тюрьме. Через несколько мгновений зазвонил телефон, и конгрессмен из Колорадо вернулся к нему.

— Привет, Герби, как вы там?

— Когда ты угомонишься, сукин сын? Что еще тебе надо от меня?

— Я хочу знать, почему следят за Уэйнграссом. Я хочу знать, почему вообще его имя где-то всплыло, и лучше вам дать мне приемлемое объяснение. И еще: немедленно позаботьтесь о здоровье и благополучии этого человека.

— Задний ход, неблагодарный, — грубо ответил начальник штаба. — Что это еще за Уэйнграсс? Нечто, выброшенное Манишевицем?

— Эммануэль Уэйнграсс — архитектор международного класса. А еще он мой близкий друг и живет в моем доме в Колорадо, и по причинам, которые я не обязан вам раскрывать, его пребывание там исключительно конфиденциально. Кому и где вы называли его имя?

— Я не могу называть того, чего никогда не слышал.

— Вы не лжете мне, Герби, нет? Потому что если да, то следующие несколько недель я сделаю для вас очень беспокойными.

— Если бы я думал, что ложь поможет мне от вас избавиться, я бы наврал с три короба, но у меня нет никаких причин лгать в отношении Уэйнграсса. Я просто не знаю, кто он. Может, вы просветите меня?

— Вы читали отчет после выполнения задания по Оману, правда?

— Это один файл, он засекречен. Конечно, я его читал.

— Имя Уэйнграсса там фигурировало?

— Нет, я бы запомнил. Это смешное имя.

— Не для Уэйнграсса… — Кендрик умолк, но не настолько долго, чтобы Дэнисон мог вмешаться. — Может ли кто-нибудь в ЦРУ или Управлении национальной безопасности, или в каком-либо подобном учреждении установить слежку за моим гостем, не информируя вас?

— Ни в коем случае! — закричал Дэнисон. — В том, что касается вас и той лапши, которую вы нам навешали на уши, не производится ни одного, даже малейшего шага в сторону, чтобы я об этом не знал!

— Последний вопрос. В оманском файле упоминается человек, летевший со мной назад из Бахрейна?

Теперь настала очередь Дэнисона помолчать.

— Вы чересчур прямолинейны, конгрессмен, — наконец промолвил он. — Имя Уэйнграсса возникает в моем сознании совершенно в другой связи, и это меня пугает. Например, Моссад…

— Понятно. А сейчас просто ответьте на мой вопрос. Что было в файле о полете из Бахрейна в Эндрюс?

— «Груз» состоял из вас и старого араба в европейской одежде, долговременного помощника агента Консульского Отдела, который направлялся для лечения в нашу страну. Его звали Али какой-то, Госдепартамент его по прибытии освободил, и он скрылся. Никто в этом правительстве не знает о существовании мистера Уэйнграсса. Это точно, Кендрик.

— Спасибо, Герб.

— Спасибо за «Герба». Могу ли я еще что-нибудь для вас сделать?

Эван какое-то время смотрел на створчатое окно, затем на залитый солнцем двор и охранника.

— Чтобы доставить вам удовольствие, я отвечу «нет», — мягко произнес он. — Во всяком случае пока что. Впрочем, вы можете кое-что для меня прояснить. Этот телефон имеет подслушивающее устройство, верно?

— Там есть маленькая черная коробочка, как в самолете. Ее снимает специальный персонал, а пленки прослушиваются с соблюдением строжайших мер предосторожности.

— Вы не могли бы приостановить его работу, скажем, на тридцать минут, пока я кое с кем свяжусь? Для вас же будет лучше, поверьте мне.

— Принимаю. Конечно, у нас есть главная линия, которой наши люди активно пользуются, когда находятся в этих домах. Дайте мне пять минут — и вызывайте хоть Москву, если хотите.

— Пять минут? Понял.

— Я могу теперь вернуться под душ?

— Да ради Бога, Герби.

Кендрик положил трубку и вытащил бумажник. Просунув указательный палец под клапан за своими водительскими правами штата Колорадо, он вытащил полоску бумаги с написанными на ней двумя личными телефонами Френка Свана и снова взглянул на часы. Через десять минут Эван позвонил, очень надеясь, что представительный директор Консульского Отдела окажется в одном из двух мест. Тот, к счастью, был в своей квартире. После коротких приветствий Кендрик объяснил, где он находится.

— Ну и как «охраняемое уединение»? — спросил Сван усталым голосом. — Я бывал в нескольких подобных местах, когда мы устанавливали детекторы. Надеюсь, у вас дом с конюшнями или, по крайней мере, с двумя бассейнами; один, естественно, в помещении. Подобные гнездышки похожи друг на друга. Я думаю, правительство покупает их как политическое вознаграждение богатым, которые устали от своих поместий и хотят получить новые даром. Я надеюсь, кто-нибудь нас слушает. Так вот, у меня вовсе нет бассейна.

— Здесь есть крокетная дорожка. Я видел.

— У нас мало времени. Что вы хотите мне сказать? Я уже ближе к тому, чтобы сорваться с крючка?

— Мне кажется, что да… Френк, я должен вам задать вопрос. Кстати, мы оба можем говорить все, что нам хочется, и упоминать любые имена. Сейчас телефон не прослушивается.

— Кто вам это сказал?

— Дэнисон.

— И вы ему верите? Как ни странно, мне совершенно безразлично, передадут ему наш разговор или нет.

— Я верю ему потому, что у него есть сведения о том, что я собираюсь сказать, и он бы хотел поставить изгородь шириной в тысячу миль между администрацией и тем, о чем мы будем говорить. Он сказал, что мы на «главной линии».

— Он прав. Он боится, что чье-нибудь нежелательное ухо услышит ваши слова. Итак, в чем проблема?

— Менни Уэйнграсс, а через него утечка в Моссад.

— Я же предупреждал вас, что об этом нельзя говорить, — прервал Эвана директор. — Ладно, мы действительно на «главной». Продолжайте.

— Если верить Дэнисону, в оманском файле зафиксировано, что на самолете, направляющемся из Бахрейна на базу Военно-Воздушных сил Эндрюс в то утро, кроме меня, был старый араб в европейском костюме — помощник агента Консульского Отдела…

— …которого привезли сюда «для медицинского обследования и лечения», — продолжил Сван. — После многих лет бесценного сотрудничества наши секретные службы просто обязаны были это сделать для Али Саада и его семьи.

— Вы уверены, что употреблены именно эти слова — «для медицинского обследования» и прочее?

— Хм, кому же это знать, как не мне? Именно я их и написал.

— Вы? Значит, вы знали, что это был Уэйнграсс?

— Ну, это было нетрудно. Ваши указания, переданные Грейсоном, были совершенно четкими. Вы требовали — обратите внимание, требовали, — чтобы человек без имени мог сопровождать вас в Штаты.

— Я скрывал его от Моссада.

— Надо же, и я тоже! Видите ли, ввоз кого-либо таким образом противоречит правилам, не говоря уже о законе, если только он у нас не зарегистрирован. Поэтому я зарегистрировал его как Али Саада.

— Но как вы узнали, что это был Менни?

— Это была самая легкая часть шарады. Я разговаривал с начальником королевской гвардии Бахрейна, который возглавлял прикрывающий вас эскорт. Думаю, даже простого описания внешности этого вздорного старика было бы достаточно, но когда этот гвардеец сказал мне, что старый мерзавец лягнул одного из его людей в колено за то, что тот позволил вам споткнуться при посадке в машину, чтобы ехать в аэропорт, я уже не сомневался, что это был Уэйнграсс. Его репутация, как говорится, идет впереди него.

— Я ценю то, что вы сделали, — мягко сказал Эван. — И для него, и для меня.

— Это был единственный способ отблагодарить вас, который я смог придумать.

— Значит, я могу быть уверен, что никто в вашингтонских разведывательных кругах не знает, что Уэйнграсс замешан в оманской операции?

— Абсолютно никто. Забудьте Маскат. Такого человека, как Уэйнграсс, среди живущих здесь нет.

— Дэнисон даже не знал, кто он?

— Конечно, нет.

— За ним следят, Френк. В Колорадо он находится под чьим-то наблюдением.

— Это не мы.

На расстоянии восьмиста девяноста пяти футов на север от «стерильного» дома находилось поместье доктора Сэмюэля Уинтерса, почетного историка, более сорока лет являющегося другом и советником президентов Соединенных Штатов. В дни своей юности абсолютно здоровый академик считался выдающимся спортсменом, призы за поло, теннис, лыжи и парусный спорт выстроились на полках его кабинета, свидетельствуя о прошлых успехах. Сейчас стареющему Сэму была доступна не такая активная игра, которая в течение поколений являлась для семьи Уинтерсов второй страстью, впервые обосновавшись на лужайке их поместья в Ойстер Бей в начале двадцатых. Игра эта называлась крокет, и где бы и когда бы любой член семьи ни строил себе новый дом, первым принимаемым во внимание соображением было наличие подходящей для крокетной дорожки лужайки, которая ни на дюйм не должна была отклоняться от предписанных в 1882 году Национальной крокетной ассоциацией размеров — сорок на семьдесят футов. Поэтому одной из достопримечательностей, привлекавшей внимание гостей в поместье доктора Уинтерса, было крокетное поле справа от огромного дома над водами Чесапика. Его очарование усиливалось белой мебелью с отделкой из мягкой стали, которая стояла на границах дорожки; это было место отдыха для тех, кто обдумывал следующий ход, там же можно было и что-нибудь выпить.

Обстановка была абсолютно идентична обстановке крокетной площадки в «стерильном» доме, находящемся на расстоянии восьмиста девяноста пяти футов к югу от владений Уинтерса, и именно так и должно было быть, потому что первоначально вся земля, на которой стояли оба дома, принадлежала Сэмюэлю Уинтерсу. Пять лет назад — с момента молчаливого воскрешения Инвер Брасса — директор Уинтерс тихо передал южное поместье правительству Соединенных Штатов для использования его в качестве «безопасного» или «стерильного» дома. Чтобы воспрепятствовать дружелюбным визитам и полностью исключить попытки вторжения потенциальных врагов Соединенных Штатов, эта передача никогда не была обнародована. В соответствии с регистрационными списками в ратуше Синвид Холлоу дом и земли все еще принадлежали Сэмюэлю и Марте Дженифер Уинтерс (последняя скончалась); за них финансовые агенты семьи ежегодно выплачивали обусловленные их расположением на побережье необыкновенно высокие налоги, которые тайно возмещались благодарным государством. Если кто-либо любопытный дружелюбно или не очень интересовался происходящим на этой аристократической территории, ему неизменно сообщали, что жизнь здесь никогда не прекращалась, что лимузины и поставщики провизии обслуживали великих или почти великих людей мира науки и промышленности, которые представляли разнообразные интересы Сэмюэля Уинтерса. Команда отличных молодых садовников содержала поместье в образцовом порядке и создавала атмосферу «чувствуйте себя хорошо», она также исполняла обязанности персонала, обслуживающего неиссякающий поток посетителей. Создавался образ универсального мыслительного центра мультимиллионера в сельской местности.

Для поддерживания незыблемости этого образа все счета посылались финансовым агентам Сэмюэля Уинтерса, которые немедленно их оплачивали, а дубликаты платежных квитанций направляли личному адвокату историка, а тот, в свою очередь, собственноручно передавал их в Государственный Департамент для негласного возмещения. Порядок был прост и выгоден для всех заинтересованных лиц, так же прост и выгоден, как просто было доктору Уинтерсу убедить президента Лэнгфорда Дженнингса, что конгрессмену Эвану Кендрику наверняка принесет пользу кратковременное пребывание в «безопасном» доме на южном участке его владений подальше от средств массовой информации, так как там в это время никто не живет. Президент с благодарностью согласился и поручил Гербу Дэнисону позаботиться об организации этого дела.

Милош Варак снял с головы большие антиимпедансные наушники и опустил крышку электронного пульта на стоящий перед ним стол. Повернувшись на вращающемся кресле влево, он щелкнул выключателем на ближайшей стене и тут же услышал звук моторов, опускающих радиопеленгаторную тарелку на крышу, затем он встал с кресла и бессмысленно уставился на сложнейшее оборудование связи, которое находилось в звуконепроницаемой студии в подвальном помещении дома Сэмюэля Уинтерса. Он был в ужасе. То, что он подслушал по телефонному перехвату из «стерильного» дома, выходило за пределы его понимания.

Как недвусмысленно подтвердил сотрудник Госдепартамента Сван, никто в вашингтонском разведывательном ведомстве не подозревал об Эммануэле Уэйнграссе. Они и понятия не имели, что «старым арабом», прилетевшим из Бахрейна вместе с Эваном Кендриком, был Уэйнграсс. По словам Свана, его «благодарность» Эвану Кендрику за его работу в Омане заключалась в том, чтобы секретно вывезти Уэйнграсса из Бахрейна и так же секретно ввезти в Соединенные Штаты, используя в качестве прикрытия переодевание. Человек и прикрытие посредством бюрократических манипуляций исчезли, Уэйнграсса как бы и не существовало. Кроме того, Сван был вынужден прибегнуть к обману из-за связи Уэйнграсса с Моссадом; это прекрасно понимал и ценил Кендрик. Фактически конгрессмен сам предпринял все возможные меры, чтобы скрыть личность своего старшего друга. Милош узнал, что старого человека поместили в госпиталь под именем Манфреда Вейнштайна и устроили в палату, находящуюся в отдельном крыле с потайным входом, и что после выхода из госпиталя он на частном реактивном самолете перелетел в Меса Верде, штат Колорадо.

Все делалось в обстановке строгой секретности, имя Уэйнграсса нигде не регистрировалось. Во время длительного лечения вспыльчивый архитектор только изредка оставлял дом, но никогда не появлялся в местах, где знали конгрессмена. Черт возьми, подумал Варак. Для всех, кроме близкого окружения Кендрика, в которое входили лишь доверенный секретарь, ее муж, арабская пара в Виргинии и три высокооплачиваемые медсестры, Эммануэль Уэйнграсс просто не существовал.

Варак вернулся к столу с аппаратурой, перемотал пленку и нашел те слова, которые еще раз хотел услышать.

«— Значит, я могу быть уверен, что никто в вашингтонских разведывательных кругах не знает, что Уэйнграсс замешан в оманской операции?

— Абсолютно никто. Забудьте Маскат. Такого человека, как Уэйнграсс, среди живущих здесь нет.

— Дэнисон даже не знал, кто он?

— Конечно, нет.

— За ним следят, Френк. В Колорадо он находится под чьим-то наблюдением.

— Это не мы».

«Не мы». Тогда кто?

Именно этот вопрос насторожил Варака. Только пять членов Инвер Брасса знали о существовании Эммануэля Уэйнграсса, и только им сообщили, что значил старик для Эвана Кендрика. Неужели один из них?.. Нет, Милош не хотел больше об этом думать. Сейчас это причиняло ему слишком острую боль.

* * *

Внезапно Эдриен Рашад проснулась от сильных толчков, сотрясающих военный самолет. Она посмотрела через проход на слабо освещенную кабину — удобства не дотягивали даже до первого класса. Атташе из посольства в Каире явно был расстроен, а если называть вещи своими словами, то просто напуган. Видимо, этот человек уже имел достаточный опыт передвижения в таком виде транспорта, поэтому захватил с собой верного друга для утешения: переплетенную кожей фляжку, которую он буквально выдрал из своего чемоданчика и пил оттуда до тех пор, пока не почувствовал, что его «груз» смотрит на него. Он робко протянул ей фляжку. Она покачала головой и пояснила, стараясь перекричать шум реактивных двигателей:

— Это воздушные ямы.

— Эй, ребята! — послышался по внутренней связи голос пилота. — Простите за ухабы, но боюсь, что такая погода будет продолжаться еще минут тридцать. Мы должны держаться подальше от коммерческих путей. Хорошо бы лететь в дружественном небе, детки. Не вешайте нос!

Атташе опять поднес фляжку ко рту; в этот раз он пил дольше и больше, чем раньше. Эдриен отвернулась, ибо арабские традиции требовали от нее не смотреть на мужской страх, но как европейская женщина и опытный пассажир военного самолета она должна была помочь своему спутнику этот страх преодолеть. В ней победил синтез и того и другого: она ободряюще улыбнулась атташе и вернулась к своим мыслям, прерванным дремотой.

Почему возвратиться в Вашингтон ей приказали так категорически? Если новые инструкции были настолько секретны, что их нельзя было передать шифровкой, почему Митчел Пэйтон не сделал ей хоть какого-нибудь намека? Позволить кому-нибудь вмешаться в ее работу, не поговорив предварительно об этом с ней — это на дядюшку Митча не похоже. Даже год назад в оманской переделке (если возможна ситуация самой первостепенной важности, то именно она таковой и была) Митч через дипломатического курьера прислал запечатанные инструкции, без объяснений предписывающие ей сотрудничать с Консульским Отделом Госдепартамента независимо от того, насколько это может быть для нее оскорбительно. Она подчинилась, но это ее действительно оскорбило. А сейчас прямо с поля боя ее вызвали в Штаты, и она в абсолютном неведении, без единого слова от Митчела Пэйтона, также вынуждена была подчиниться.

Конгрессмен Эван Кендрик. За последние восемнадцать часов его имя гремело по всему миру, как звук приближающейся грозы. Нужно было видеть испуганные лица тех, кто был замешан в делах с американцами, кто смотрел в небо, раздумывая, не пора ли искать убежище и спасать свою жизнь под угрозой надвигающегося шторма, ведь вполне могут возникнуть акты мести против тех, кто помогал чужому человеку с запада. Эдриен недоумевала, кто мог организовать «утечку» информации. Нет, «утечка» — это слишком безобидное слово — кто подложил бомбу под эту историю! Со страниц каирских газет не сходило его имя, по всему Среднему Востоку Эван Кендрик прослыл святым или отъявленным грешником. Его ожидала канонизация или мучительная смерть в зависимости от того, где находились его судьи, даже в рамках одной страны. Почему? Неужели это сделал сам Кендрик? Неужели этот уязвимый человек, так мало похожий на политика, рисковавший своей жизнью, чтобы предотвратить ужасное преступление, после года унижений и самоотрицания решил потребовать политическую награду? Если это так, то он не тот человек, которого она так коротко, но так близко знала год назад. Они любили друг друга — словно во сне, исступленно, что, вероятно, было неизбежно при сложившихся обстоятельствах, — но те мимолетные мгновения великолепного утешения должны быть забыты. Если ее возвращают в Вашингтон из-за неожиданно ставшего честолюбивым конгрессмена, она забудет их, как будто их никогда и не было.