Герберт Дэнисон, начальник штаба Белого Дома, закрыл дверь своей личной ванной комнаты и достал бутылку Маалокса, которую хранил в правом углу мраморной стойки. В определенной последовательности он сделал четыре глотка мелообразной жидкости, зная по опыту, что это устранит жжение в верхней части груди. Многие годы назад в Нью-Йорке, когда начались приступы, он был так напуган, что не мог ни есть, ни спать, поскольку был уверен, что после того, как он выжил в аду Кореи, ему придется умереть на улице от сердечного приступа. Его тогдашняя жена, первая из трех, тоже была вне себя. Ей надо было решить, куда везти его сначала: в больницу или к их страховому агенту за расширенным страховым полисом. Не ставя его в известность, она предприняла последнее, и через неделю Герберт, стиснув зубы, лег в Корнуэльский медицинский центр для полного обследования.

Облегчение пришло, когда доктора объявили, что его сердце здоровое, как у молодого быка, объяснив ему, что спорадические приступы недомогания вызывались периодическим повышением кислотности, возникающим в результате стресса, и в этом нет сомнения. С этого дня у него в ваннах, кабинетах, автомобилях и чемоданах всегда были в наличии бутылки с белой успокаивающей жидкостью. Напряжение было частью его жизни.

Диагноз врачей оказался таким точным, что за годы он научился предсказывать, когда именно его начнет донимать эта кислотность, плюс-минус час или два. Когда он пребывал на Уолл-стрит, приступы неизбежно совпадали со временем диких колебаний стоимости акций на бирже или его баталий со своими коллегами, которые постоянно оказывались на пути его продвижения к богатству и высокому положению. Все они — блевотина, — подумал Дэнисон. Изысканные мальчики из изысканных семейств, которые принадлежали к изысканным клубам; они и плевать-то на него брезговали, не говоря уже о том, чтобы допустить в свое общество. А что теперь? Те же самые клубы принимают жидов, черномазых и даже нищих! Все, что им нужно делать, это говорить, как какие-то актеры-педики, и покупать свою одежду от Поля Стюарта или какого-нибудь французского гомика. Он плюет на них. Он смеется над ними. У него был внутренний инстинкт уличного борца на рынке; он так монополизировал рынок, сделал так много, что эта дерьмовая фирма вынуждена была дать ему пост президента, иначе он вышел бы на улицы и поднял бы миллионы. Он формировал эту корпорацию до тех пор, пока она не стала самой хитрой и самой агрессивной фирмой на Уолл-стрит. Он добился этого, избавляясь от гнилых нытиков и глупых команд так называемых практикантов, которые съедали деньги и воровали чужое время. Он придерживался двух принципов, ставших святым писанием корпорации. Первый: «Побей цифры прошлого года или уноси отсюда ноги». Второй звучал так же выразительно: «Если тебя здесь не вышколили, то ты попал сюда вышколенным».

Герб Дэнисон никогда не задавался вопросом, любят его или нет, это его не волновало; теория, что цель оправдывает средства, великолепно ему подходила, спасибо. В Корее он намотал себе на ус, что мягкотелые офицеры часто получали в награду солдатский гроб, так как у них не хватало на поле боя жесткой дисциплины и еще более жесткой власти. Он чувствовал: его подчиненные ненавидели его общеизвестную храбрость до такой степени, что ему приходилось постоянно, не отвлекаясь ни на минуту, быть начеку, чтобы его невзначай не убило осколком американской гранаты; несмотря на понесенные потери, он был глубоко убежден, что эти потери были бы гораздо большими, если бы командовали какие-нибудь хлюпики.

Как нытики на Уолл-стрит:

— Мы хотим строить все на принципах доверия, Герб, сохранения целостности…

Или:

— Юноша сегодня — это сотрудник корпорации завтра, и к тому же преданный.

Дерьмо! От доверия, целостности и преданности нельзя получить ни грамма прибыли. Вы получаете прибыль от чужих денег, которые стоят всей их преданности, целостности и доверия! И он оказался прав, когда раздувал списки клиентов до такой степени, что перегруженные компьютеры уже готовы были лопнуть; привлекая таланты из других фирм и удостоверившись, что получил то, за что платил, он тщательно следил, чтобы приобретенные таланты тоже получали по заслугам.

Конечно, он был крутым, может быть, даже безжалостным (так многие говорили как ему в лицо, так и в печати), и это привело к потере на его жизненном пути нескольких хороших людей, но главным было то, что в процентном отношении он был все-таки в выигрыше. Он доказал это как в военной, так и в гражданской жизни, хотя в итоге в обоих случаях эта блевотина его доставала. В Корее полковой командир обещал ему при увольнении звание полного полковника, но это так и не произошло. В Нью-Йорке его имя носилось в воздухе как имя нового члена Правления директоров «Веллингтон — Мидлантик Индастриз», самого престижного правления в сфере международных финансов, но увы — опять прокол. В обоих случаях члены братства, связанные старыми школьными узами, подстрелили его в момент взлета. Поэтому он забрал все свои миллионы и сказал: «Идите вы все…»

И опять он оказался прав, потому что нашел человека, которому нужны были как его деньги, так и его незаурядные способности: это был сенатор из Айдахо. Своим удивительно звонким страстным голосом он произносил слова, в которые горячо верил Герб Дэнисон. Это был политик, умеющий веселить и развлекать свою растущую аудиторию и в то же время навязывать ей свою точку зрения.

Сенатор из Айдахо был высоким и обаятельным, с улыбкой, подобной которой не видели со времен Эйзенхауэра и Шерли Темпл, он знал множество анекдотов и проповедей, утверждающих такие древние ценности, как сила и храбрость, уверенность в себе и самое главное — для Дэнисона — свободу выбора. Герб прилетел в Вашингтон, и с сенатором был заключен пакт. За три года Дэнисон отдал всю свою энергию и несколько миллионов — плюс дополнительные миллионы от многочисленных пожелавших остаться неизвестными людей, которым он сделал состояние, — пока у них не возник боевой фонд, за который они могли бы купить папство, если бы оно действительно продавалось.

Герб Дэнисон рыгнул: белая, как мел, успокаивающая жидкость действовала, но недостаточно быстро; он должен быть готов к встрече, которая произойдет с минуты на минуту. Сделав еще два глотка и посмотрев на себя в зеркало, Герб с огорчением отметил, что его седые волосы продолжают редеть, с левой стороны резко выделяется пробор, посредине четко просматривается макушка его головы. Все это вполне соответствовало образу делового человека. Вглядываясь в зеркало, он пожалел, что его серо-зеленые глаза не слишком большие, и открыл их так широко, как только мог, но они все равно оставались слишком узкими. Да и небольшая складка под подбородком напоминала ему о необходимости делать упражнения или поменьше есть — ни то, ни другое ему не импонировало. И почему, черт побери, несмотря на все деньги, которые он тратит на свои проклятые костюмы, он вовсе не выглядит как мужчины в рекламных проспектах, которые посылают ему его английские портные. Тем не менее, у него был впечатляющий вид сильного человека, подчеркиваемый его прямой осанкой и выдающейся челюстью.

Он рыгнул еще раз и сделал еще глоток своего личного эликсира. «Проклятый Кендрик, сукин сын!» — выругался он про себя. Этот никто, который неожиданно стал кем-то, был причиной его злости и беспокойства… Ну, если быть честным с самим собой, а он всегда старался быть с собой честным, чего редко придерживался с другими, это был не некто сам по себе, если сумел воздействовать на самого Лэнгфорда Дженнингса, президента Соединенных Штатов. Дерьмо, кислятина, мочевина!!! Что задумал Лэнгфорд? (В своих мыслях Герб тут же осадил себя, заменив имя Лэнгфорд на слово «президент», и это его еще больше разозлило; администрация Белого Дома требовала как напряжения, так и соблюдения дистанции, а Дэнисон этого не выносил…) После вступления в должность Дэнисон на протяжении трех лет обращался к президенту по имени, но вот во время одного из балов Дженнингс спокойно сказал своему начальнику штаба тем своим мягким шутливым голосом, который источал показное самоуничижение и здоровый юмор:

— Ты понимаешь, Герб, я не придаю этому никакого значения, но мне кажется, что администрация — не я, но администрация предпочитает, чтобы ты обращался ко мне «мистер президент». Ты, наверно, тоже так думаешь?

Проклятье! Вот так!

Что задумал Дженнингс? Что касается этого недоумка Кендрика, то президент вроде бы и согласился со всем, что предложил Герб, но ответы были слишком небрежными, граничащими с отсутствием интереса, и это беспокоило начальника штаба. Медоточивый голос Дженнингса звучал беззаботно, но глаза его вовсе не излучали беззаботность. Довольно часто Лэнгфорд Дженнингс удивлял всю их паршивую команду в Белом Доме непредсказуемыми поступками. Дэнисон надеялся, что это не один из таких случаев.

В ванной комнате зазвонил телефон, и от неожиданности начальник штаба умудрился пролить Маалокс на пиджак своего костюма. Правой рукой он неловко схватил трубку телефона со стены, одновременно левой рукой открывая кран с горячей водой и подставляя под струю салфетку. Отвечая, он стал яростно тереть салфеткой пятна, благодаря Бога, что они полностью исчезают на темной ткани.

— Да?

— Конгрессмен Кендрик прибыл к восточным воротам, сэр. Ведется обыск.

— Что?

— Его обыскивают с целью изъятия оружия и взрывчатых веществ.

— Бог мой, я никогда не говорил, что он террорист. Он в правительственной машине с двумя служащими секретной службы!

— Сэр, но ведь вы выказали сильное подозрение и неудовольствие.

— Немедленно пропустите его сюда.

— Понадобится время, чтобы он оделся, сэр.

— Идиоты!

Через шесть минут секретарша опасливо пропустила в дверь взбешенного Эвана Кендрика.

— Убирайтесь отсюда, леди, мне нужно поговорить с этим человеком с глазу на глаз, — прошипел он.

Секретарша поспешно удалилась, а начальник штаба направился к Кендрику с протянутой рукой. Кендрик ее проигнорировал.

— Я слышал о том, как вы здесь развлекаетесь, Дэнисон, — произнес Эван тихим ледяным голосом. — Вы взяли на себя смелость обыскать члена Палаты, который пришел по вашему приглашению — вот что произошло. Мать твою, ты не можешь отдавать мне приказания! Ты зашел слишком далеко!

— Полная неразбериха и путаница в инструкциях, конгрессмен! Боже мой, как вы могли подумать что-то другое?

— Зная вас, очень просто. Слишком много моих коллег прошли через слишком много «обработок», в которых были замешаны вы. Рассказывают кучу ужасных историй, и среди них есть одна, в которой вы ударили кулаком члена Палаты из Канзаса, за что последний, насколько я понял, припечатал вас к полу.

— Это ложь! Он пренебрег процедурами Белого Дома, за которые я несу ответственность. Может быть, я и коснулся его, но только чтобы удержать на месте, вот и все. И именно тогда он застал меня врасплох.

— Я так не думаю. Я слышал, он назвал вас «двадцатипятипенсовым начальником», поэтому вы и взорвались.

— Искажение. Полное искажение правды! — Дэнисон поморщился, так как кислота уже начала выделяться. — Послушайте, я прошу прощения за обыск с раздеванием.

— Не надо. Его не было. Я согласился снять куртку, считая, что это обычная процедура, но когда охрана упомянула о рубашке и брюках, вмешались мои гораздо более сообразительные охранники.

— Тогда какого черта вы так рассвирепели?

— Из-за того, что вы вообще допускали такую возможность, а если нет, то создали впечатление у служащих, будто это возможно.

— Я мог бы опровергнуть это обвинение, но я не стану утруждать себя. А сейчас мы пройдем в Овальный кабинет, и, ради Бога, не смущайте этого человека всем этим собачьим дерьмом с арабами. Помните, он не знает, что произошло, я все проясню для него позже.

— Как я могу быть уверен, что вы на это способны?

— Что?

— Вы меня слышали. Как я могу быть уверенным, что вы на это способны или что на вас можно положиться?

— О чем вы говорите?

— Я думаю, вы проясните только то, что хотите прояснить, рассказывая ему только то, что вы хотите, чтобы он услышал от вас.

— Кто вы такой, чтобы позволять себе разговаривать со мной таким образом?

— Некто, и, вероятно, такой же богатый, как вы. А также некто, собирающийся покинуть этот город, о чем, как я уверен, Сван вам сообщил, поэтому ваши политические благословения для меня бессмысленны — я их не принял бы в любом случае. Знаете что, Дэнисон, я думаю, вы самая натуральная крыса. Не относящаяся к типу смышленых Микки Маусов, а настоящая тварь. Уродливый, длиннохвостый, питающийся отбросами грызун, который разносит отвратительные болезни. Это называется безответственность.

— Вы слов не выбираете, не так ли, конгрессмен?

— Мне это не нужно. Я ухожу.

— Но он не уходит! И я хочу, чтобы он был сильным и убедительным. Он ведет нас в новую эру. Мы опять поднимаем голову. Уже пора! Мы говорим всем ничтожествам этого мира: заткнитесь или уйдите с дороги.

— Ваши выражения так же глупы и банальны, как и вы сами.

— А ты кто такой? Член какой-то зачуханной лиги старейших университетов Новой Англии, интеллектуальная элита с какой-то поганой степенью в английской филологии? Да хватит, конгрессмен. Мы здесь играем в крутые игры, вот что! Люди в этой администрации или работают жестко, или их отсюда убирают. Ты понял это?

— Постараюсь запомнить.

— Пока ты еще здесь, заруби себе на носу: он не любит несогласия. Все должно быть в сдержанных тонах, ясно? Никаких волн, все счастливы, понял?

— Однако вы повторяетесь.

— Я делаю свое дело, Кендрик. Вот как называется эта жесткая игра.

— Вы убогая посредственная личность, вот вы кто.

— Значит, мы друг другу не понравились. Ну и что? Это вовсе не сделка…

— Я это понял, — согласился Эван.

— Пошли.

— Не так быстро, — твердо ответил Кендрик, отворачиваясь от Дэнисона и направляясь к окну, как будто кабинет принадлежал ему, а не этому человеку президента. — Так каков же сценарий? Ведь это термин, верно?

— Что вы имеете в виду?

— Что вы от меня хотите? — спросил Кендрик, выглядывая на лужайку перед Белым Домом. — Если вы занимаетесь умственным трудом, зачем здесь я?

— Потому что игнорирование наших требований приведет вас к обратным результатам.

— Правда? — Кендрик опять повернулся лицом к начальнику штаба Белого Дома. — К обратным результатам?

— Вас должны признать, разве это недостаточно ясно? Он не может просто сидеть и делать вид, что вы не существуете, ведь так?

— А, я понимаю. Скажем, во время одной из его занимательных, но не слишком просвещающих народ пресс-конференций кто-нибудь упомянет мое имя, что теперь неизбежно. Он же не может сказать, что не уверен, за кого я играю — за муравьев или за гигантов?

— Ты понял. Пошли. Я буду направлять разговор.

— Вы хотите сказать, что будете контролировать разговор, не так ли?

— Называйте это как хотите, конгрессмен. Он — самый великий президент двадцатого столетия, и не забывайте об этом. В мои обязанности входит поддерживать статус-кво.

— Зато в мои обязанности это не входит.

— Нет, черт побери. Это общие наши обязанности. Я участвовал в сражениях, молодой человек, я видел, как люди умирали, защищая наши свободы и образ жизни. Говорю вам, это было священное зрелище! И этот человек, этот президент вернул ценности, которых нам так не хватало. Он повернул развитие нашей страны в нужном направлении только силой своей воли, своей индивидуальности, если хотите. Он самый лучший.

— Но не обязательно самый умный, — перебил Кендрик.

— Это не значит плохой. Галилей был бы паршивым Папой и никчемным Цезарем.

— Я полагаю, вы схватили суть.

— Совершенно верно. Итак, сценарий: объяснение простое и хорошо знакомое. Какой-то сукин сын проболтался об истории в Омане, а вы хотите, чтобы все было забыто как можно скорее.

— Я?

Дэнисон замолчал, разглядывая Эвана так, будто перед ним стояло какое-то чудовище.

— Это прямо основывается на том, о чем этот подонок Сван рассказал председателю объединенного правления.

— Почему Сван подонок? Это не он проболтался. Он попытался вышвырнуть человека, который приходил к нему.

— Он позволил этому случиться. Он руководил этой операцией, и я позабочусь, что его повесят.

— Неправильное построение фразы.

— Что?

— Не имеет значения. Но только ради того, чтобы быть уверенным, что мы оба руководствуемся одним сценарием, объясните мне, почему я хочу, чтобы все было забыто как можно скорее?

— Потому что там могут начаться репрессии против ваших вонючих арабских друзей. Именно это вы сказали Свану, и именно это он передал своему начальству. Вы хотите что-то изменить?

— Нет, конечно, нет, — вкрадчиво сказал Кендрик.

— Хорошо. Мы проведем короткую церемонию, во время которой он будет благодарить вас от имени всей страны. Никаких вопросов, только небольшая серия фотографий, затем вы исчезаете, — Дэнисон показал рукой на дверь, и оба двинулись к ней. — Знаете что, конгрессмен? — заметил начальник штаба, положив руку на ручку двери. — Это ваше разоблачение разрушило одну из лучших кампаний по распространению клеветнических слухов, о которой могла только мечтать любая администрация — я имею в виду пропаганду.

— Кампания по распространению клеветнических слухов?

— Да. Чем дольше мы молчали, отклоняя наболевшие вопросы под видом охраны национальной безопасности, тем больше людей думало, что лично президент заставил Оман все урегулировать.

— Он действительно произвел такое впечатление, — сказал Эван, недобро улыбаясь.

— Говорю вам, что он, может, и не Эйнштейн, но все равно гений, мать его! — Дэнисон открыл дверь.

Эван не шевельнулся.

— Позвольте вам напомнить, что в Маскате было убито одиннадцать мужчин и женщин. Что двухсот других всю оставшуюся жизнь будут мучить ночные кошмары.

— Это так! — ответил Дэнисон. — И он говорил то же самое, и в глазах у него, черт побери, стояли слезы! Он сказал, что они были настоящими американскими героями, такими же храбрыми, как те, кто воевал в Вердене, Панмунйоме и Дананге! Президент сказал это, конгрессмен, и это было искренне, и это возвышает нас в глазах всего мира!

— Он сказал это, суживая выбор, чтобы слова его стали убедительнее, — согласился Кендрик. — Если какой-то один человек и мог спасти тех заложников, то это должен был быть он.

— А вам это не нравится?

— Неважно. Давайте покончим с этим.

— Ну вы и фрукт, конгрессмен. Да, вы правы, вы не вписываетесь в этот город.

Эван Кендрик встречался с президентом Соединенных Штатов только один раз. Свидание продолжалось приблизительно пять, ну, может быть, шесть секунд во время приема в Белом Доме, устроенного в честь новичков-конгрессменов партии президента. По мнению Энн Малкэйи О’Рейли, Эван был обязан там присутствовать, в противном случае она пригрозила ему взорвать кабинет. Эван постоянно говорил Энни, что он не то чтобы недолюбливает этого человека, а просто не согласен с тем, что делает Лэнгфорд Дженнингс. А в ответ на вопрос миссис О’Рейли, почему же тогда Кендрик победил на выборах, он ответил, что другая сторона просто не использовала всех возможностей быть избранной.

Основное впечатление, которое произвел на Эвана во время короткого рукопожатия Лэнгфорд Дженнингс на этом приеме, было скорее абстрактным, чем непосредственным. Кабинет был одновременно и устрашающим и подавляющим. То, что одному человеку доверена такая огромная власть над всей Землей, выходило за рамки сознания мыслящего человека. Любой промах, любой ужасный просчет мог взорвать планету. Тем не менее, тем не менее… Кендрик был очень невысокого мнения об этом человеке с далеко не выдающимся интеллектом, который был склонен к чрезмерному упрощению и терпим к таким ревностным клоунам, как Герберт Дэнисон, но, несмотря на это, он почувствовал в Лэнгфорде Дженнингсе нечто поразительное, нечто большее, чем жизнь — образ, который обыкновенный гражданин республики отчаянно желал увидеть в президенте. Эван пытался поднять ту шелковую вуаль, которая защищала этого человека от более тщательного познавания, и в конце концов пришел к заключению, что само познание его сущности не имело никакого значения по сравнению со значением того воздействия, которое он оказывал на окружающих. Таким же было воздействие Нерона, Калигулы, множества безумных властных пап, императоров и отъявленных негодяев двадцатого столетия — Муссолини, Сталина и Гитлера. Однако этот человек не был источником того злого начала, которое было присуще тем другим; вместо этого он излучал сильное, проникновенное чувство надежности, исходящее, казалось, из самой его сущности. Кроме того, Дженнингс был наделен очень большой верой, и чистота этой веры была для него всем. Он был также один из самых обаятельных и вызывающих расположение мужчин, каких Кендрик когда-либо видел.

— Черт побери, как приятно встретиться с вами, Эван! Можно мне называть вас Эван, мистер конгрессмен?

— Конечно, мистер президент.

Дженнингс вышел из-за стола Овального кабинета и протянул свою руку Эвану. Когда их руки соединились в рукопожатии, он коснулся ладонью левой руки плеча Кендрика.

— Только что закончил читать весь этот секретный материал о том, что вы сделали, и должен сказать вам честно: я очень горжусь вами.

— В этом деле участвовало много других людей, сэр. Без них меня бы убили.

— Я это понимаю. Садитесь, Эван, садитесь, садитесь. — Президент вернулся к своему креслу; Герберт Дэнисон остался стоять. — То, что вы сделали как отдельная личность, будет уроком для многих поколений молодых людей в Америке. Вы взяли кнут в свои руки и как следует щелкнули этой грозной штукой.

— Но я не один, сэр. Есть длинный список людей, рисковавших своими жизнями, чтобы мне помочь. Некоторые из них погибли. Как я уже сказал, я был бы уже мертвым, если бы не они. Там была по меньшей мере дюжина оманцев, включая молодого султана, и израильская диверсионная группа, которая добралась до меня, когда мне оставалось жить буквально несколько часов. Мое уничтожение уже было запланировано.

— Да, я все это понимаю, Эван, — перебил Лэнгфорд Дженнингс, хмурясь и сочувственно кивая. — Понимаю и то, что наши друзья в Израиле настаивают, чтобы и намека не было на их участие, а наше разведывательное сообщество здесь, в Вашингтоне, отказывается идти на риск и разоблачать наших агентов в Персидском заливе.

— В Оманском заливе, мистер президент.

— Извините, — Дженнингс улыбнулся своей знаменитой виноватой улыбкой, которая очаровала всю нацию. — Я не уверен, что знаю различие между тем и другим, но сегодня вечером я это узнаю. Как изобразил бы это мой карикатурист, моя жена не даст мне печенья и молока, пока я все это не усвою.

— Это было бы несправедливо. Та часть мира — географически сложная, и если человек с ней незнаком…

— Ну, думаю, даже я как-нибудь смогу разобраться при помощи парочки карт для начальной школы.

— Я вовсе не хотел сказать…

— Все в порядке, Эван, это моя вина. Я время от времени делаю оговорки. Сейчас главный вопрос в том, что будем делать мы с вами. Что мы должны делать, учитывая инструкции, которыми необходимо руководствоваться ради сохранения жизни агентов и их помощников, работающих на нас во взрывоопасных районах земного шара?

— Я бы сказал, что эти инструкции требуют сохранять молчание…

— С этим мы немного запоздали, Эван, — перебил Дженнингс. — Требования национальной безопасности идут не дальше этого. После определенной черты вы вызовете слишком большое любопытство; вот тогда ситуация может стать весьма напряженной и опасной.

— Кроме того, — добавил Герберт Дэнисон резко, — как я вам уже говорил, конгрессмен, президент не может просто проигнорировать вас. Это было бы неблагородно и непатриотично. Лично я вот как все это вижу — и президент со мной согласен: мы сделаем серию фотографий здесь, в Овальном кабинете, на которых президент поздравит вас, а также несколько снимков вас обоих за доверительной беседой. Это не будет противоречить требованиям нашей разведки и контрразведки, работающей против террористов. Страна нас поймет. Мы не можем отдать инициативу этим арабским подонкам.

— Если бы не многие арабы, я бы ничего не добился, и вы прекрасно об этом знаете, черт бы вас подрал! — начал заводиться Кендрик, глядя сердитыми глазами на начальника штаба.

— О, мы знаем это, Эван, — сказал Дженнингс. — Во всяком случае, я это знаю. Кстати, Герб, сегодня днем мне позвонил Сэм Уинтерс. У него возникла, на мой взгляд, замечательная идея, которая позволит нам не нарушать наших законов безопасности.

— Сэмюэль Уинтерс не обязательно наш друг, — возразил Дэнисон. — Он не подписал несколько политических ассигнований, которые мы могли бы использовать в Конгрессе.

— По-твоему, это делает его нашим врагом? Какая глупость! Послушай, Герб, Сэм Уинтерс был советником президентов от обеих партий, сколько я себя помню. Только полный идиот не станет прислушиваться к нему.

— Его нужно было проверить через меня.

— Вы видите, Эван? — сказал президент, склонив голову набок и озорно улыбаясь. — Я могу играть в песочнице, но я не могу выбирать себе друзей.

— Это вовсе не то, что я хотел…

— Это именно то, что ты хотел сказать, Герб.

— Ну и что же мистер Уинтерс… профессор Уинтерс предлагает? — спросил Дэнисон, с издевкой произнеся слово «профессор».

— Ну, он действительно профессор, Герб, а не какой-то трудяга-учитель. Кстати, если бы Сэм захотел, то, думаю, мог бы запросто купить парочку приличных университетов.

— Какая у него идея? — настойчиво переспросил начальник штаба.

— Чтобы я наградил моего друга Эвана медалью Свободы, — президент повернулся к Кендрику. — Эта гражданская награда эквивалентна медали Славы Конгресса, Эван.

— Я знаю это, сэр. Я ее не заслуживаю, да и не хочу.

— Ну, Сэм прояснил мне несколько вопросов, и я думаю, что он прав. Во-первых, вы ее заслуживаете, и, хотите вы этого или нет, я буду выглядеть тупоумным кретином, если не награжу вас. А этого, парни, я не допущу. Тебе ясно, Герб?

— Да, мистер президент, — ответил Дэнисон сдавленным голосом. — Однако вы должны знать, что хотя мистеру Кендрику никто не мешает выставить свою кандидатуру на повторные выборы, чтобы гарантировать вам голос в Конгрессе, он собирается в ближайшем будущем оставить свой кабинет. Так как у него есть свои резоны, нет смысла привлекать к нему еще большее внимание.

— Повторяю, Герб, я не собираюсь быть тупоумным кретином. Между прочим, Эван выглядит так, как будто он мой младший брат, и мы могли бы сыграть на этом. Сэм Уинтерс обратил на это мое внимание. Он назвал это образцом «единой американской семьи». Неплохо, как ты думаешь?

— В этом нет необходимости, мистер президент, — ответил Дэнисон, понимая, что планы его сорвались и он не может больше настаивать. — А вот на что действительно стоит обратить внимание, так это на то, что опасения конгрессмена имеют под собой почву. Он считает, что его друзья в арабском мире могут подвергнуться репрессиям.

Президент откинулся в кресле, его глаза холодно смотрели на начальника штаба.

— Это меня не колышет. Но я все же объясню стране — с позиции силы, а не страха, — что я не разрешаю полностью рассекретить оманскую операцию, чтобы не раскрывать методы борьбы с террористами.

— Очень сильный ход! — воскликнул Дэнисон.

— Эван, — обратился Дженнингс к Кендрику, и обаятельная улыбка опять озарила его лицо. — Вы человек моего типа. То, что вы сделали, — я об этом читал, — было великолепно, и поэтому президент не поскупится! Между прочим, Сэм Уинтерс упомянул, что я должен сказать, будто мы работали вместе. Черт побери, это весь мой народ работал с вами, и это библейская истина.

— Мистер президент…

— Назначаем, Герб. С вашего позволения, я посмотрю в свой календарь. Итак, в следующий вторник. На десять часов утра, чтобы попасть во все вечерние новости, а вечер вторника — насыщенный вечер.

— Но, мистер президент… — начал разочарованный Дэнисон.

— И чтобы был морской оркестр, Герб. В Голубом зале!

Взбешенный Герберт Дэнисон возвращался в свой кабинет в сопровождении Кендрика, чтобы выполнить приказ президента: развернуть подготовку к церемонии награждения в Голубом зале в следующий вторник. С морским оркестром. Гнев начальника штаба был так велик, что какое-то время он не мог произнести ни слова.

— Я не смог вам помочь, не так ли, Герби? — участливо спросил Эван, заметив бульдожье выражение лица Дэнисона.

— Вы мне не помогли, и я вам не Герби.

— Ох, даже не знаю. Вы сейчас выглядите как Герби. Этот человек очень расстроил вас, да, Герби?

— Бывают случаи, когда президент склонен слушать не тех, кого следует.

Кендрик наблюдал за начальником штаба, пока они проходили по широким коридорам. Дэнисон игнорировал осторожные приветствия многочисленных служащих Белого Дома, двигавшихся навстречу; некоторые из них широко раскрытыми глазами глядели на Эвана, очевидно, узнавая его.

— Я не понимаю, — пожал плечами Кендрик. — Давайте отбросим в сторону нашу взаимную неприязнь и решим вот какой вопрос… Ведь это я, а не вы, вляпался туда, куда совсем не хотел. Так почему же вы скулите?

— Потому что вы слишком много болтаете, черт побери! Я наблюдал за вами во время Фоксли-шоу и этого маленького спектакля в вашем кабинете на следующее утро. Вы деструктивны.

— Вы любите это слово, верно?

— Я знаю и много других, куда похлеще!

— Да не расстраивайтесь вы так. Кстати, у меня есть для вас сюрприз.

— Сюрприз? Что еще, черт побери?

— Потерпите, пока мы не вернемся в ваш кабинет.

Дэнисон приказал своей секретарше не обращать внимания на все телефоны, кроме красного, первостепенной важности. Она послушно кивнула, но все же нерешительным голосом сообщила:

— К этому времени было уже полдюжины звонков. И все просят срочно перезвонить.

— Звонки были по красному?

Женщина покачала головой.

— Тогда заткнись и делай, что я сказал.

С этими словами начальник штаба схватил Кендрика за рукав и затащил в свой кабинет, громко хлопнув за собой дверью.

— Ну, что там еще за сюрприз?

— Вы знаете, Герби, я просто обязан дать вам один совет, — ответил Эван, небрежно направляясь к окну, где совсем недавно уже стоял; затем он повернулся и посмотрел на Дэнисона. — Вы можете быть грубым со своими помощниками столько, сколько хотите или до тех пор, пока они будут терпеть ваше хамство, но больше никогда не смейте трогать руками члена Палаты Представителей и тащить его в свой кабинет, как будто вы собираетесь устроить порку.

— Я вас не тащил.

— Я воспринял это именно так. У вас тяжелая рука, Герби. Я уверен, что мой коллега из Канзаса чувствовал то же самое, когда усадил вас на вашу задницу.

Неожиданно Герберт Дэнисон тихо засмеялся. Его смех не был ни злым, ни враждебным, скорее всего это был смех облегчения. Расслабив галстук, начальник штаба небрежно уселся в кожаное кресло перед своим столом.

— Боже мой, как бы мне сейчас хотелось быть лет на десять моложе, Кендрик! Я бы вас непременно высек. Я мог бы сделать это и в моем возрасте, то есть в шестьдесят три, однако, как вы, вероятно, знаете, осторожность — это лучшая часть доблести. Я не боюсь быть припечатанным к полу, просто мне сейчас труднее подняться.

— Тогда не напрашивайтесь на это, не провоцируйте. Вы очень провокационный человек.

— Садитесь, конгрессмен, — вдруг сказал Дэнисон, освобождая кресло. — Прошу вас, смелее! — Эван невозмутимо выполнил его просьбу. — Как вы себя чувствуете? Вы чувствуете покалывание в позвоночнике, прилив крови к голове?

— Ни того, ни другого. Обычное рабочее место.

— Ну что ж, я так и думал, что мы — разные люди. Понимаете, там внизу, в зале, находится самый могущественный человек на Земле, и он полагается на меня, хотя, честно говоря, я отнюдь не гений. Я просто слежу, чтобы машина работала. Я смазываю маслом детали, чтобы крутились колеса.

— Ну что ж, это тоже нужно, — кивнул Кендрик.

— Вот именно — нужно! Просто необходимо. Так вот, с тех пор, как я здесь, все мне кланяются, как индюки, растягивают рты до ушей и говорят всевозможные льстивые слова, хотя по их глазам я вижу, что они с удовольствием всадили бы мне пулю в голову. Я уже раньше прошел через это, меня это не беспокоит. Но тут появляетесь вы и предлагаете мне убираться к такой-то матери. Да, это что-то свеженькое. И, честно говоря, мне нравится то, что вы испытываете ко мне неприязнь, а я к вам. В этом есть какой-то смысл.

— Какой-то извращенный смысл, я думаю. Впрочем, вы и в самом деле извращенец.

— Почему? Потому что я говорю прямо, а не хожу вокруг да около? Безудержная лесть и лизание задницы — пустая трата времени. Если бы я мог избежать того и другого, мы бы достигли в десять раз большего, чем сейчас.

— Вы когда-нибудь кому-нибудь давали это понять?

— Я пытался, конгрессмен, пытался. И знаете что? Мне никто не верит.

— А вы бы сами поверили, если бы были на их месте?

— Может быть, нет, а может быть, и да, если бы они заставляли вертеться как следует колеса машины в этом сумасшедшем доме. Подумайте об этом, Кендрик. У моей извращенности есть и другая сторона.

— Я не интересуюсь патологиями, — буркнул Эван. — Однако наша беседа облегчает для меня ситуацию.

— Облегчает? А, тот сюрприз, который вы собираетесь мне преподнести?

— Да, вы очень догадливы. Видите ли, до определенной черты я буду делать то, что вы от меня хотите — за некоторую плату, естественно. Это мой договор с дьяволом.

— Вы мне льстите.

— И не собирался. Лизанье чьей-либо задницы — не мое хобби. Как я вас понял, я «деструктивен» потому, что поднял шум по поводу некоторых вопросов, которые меня довольно сильно волнуют, и то, что вы слышали, вам сильно не по душе. Я прав пока?

— Правы до последнего дюйма, малыш.

— И вы уверены, что на этом я не остановлюсь, что не то еще будет, и именно от этого вас бросает в дрожь. Опять правильно?

— Совершенно правильно. Я не хочу, чтобы что-то мешало президенту. Он нас вытащил из глубокого застоя, мы оседлали сильный чинокский ветер, и это прекрасно.

— А посему вы хотите от меня две главные вещи, — быстро продолжал Эван. — Первое — чтобы я как можно меньше говорил, а еще лучше, чтобы вообще молчал обо всем, что ставит под вопрос мудрость вашей так называемой государственной машины. Я близок к сути?

— Вы настолько близки, что чуть большая близость может привести вас к аресту.

— А второе — это то, что вы сказали раньше. Вы хотите, чтобы я исчез, и исчез как можно скорее. Ну, как я в роли ясновидца?

— Вы заработали медное кольцо.

— Хорошо. Я сделаю и то и другое, но до определенного момента. После этой церемонии в следующий вторник, которой мы оба противились, но потерпели поражение, мой кабинет будет битком набит представителями средств массовой информации. Газеты, радио, телевидение, еженедельные журналы. Я — это новости, и они хотят продать свой товар.

— Пока вы не говорите мне ничего такого, чего я не знал бы и что мне не понравилось бы, — перебил Дэнисон.

— Я всех отправлю прочь, — решительно сказал Кендрик. — Я не дам ни одного интервью. Я публично не выскажусь ни по одному вопросу и исчезну так быстро, как только смогу.

— Я бы расцеловал вас прямо сейчас, если бы вы не сказали кое-что настораживающее. К примеру, что, черт побери, значит выражение «до определенного момента»?

— Это значит, что в Палате я буду действовать по совести, и если меня вызовут на ковер, я выскажу свои доводы совершенно откровенно и до конца. Но это в Палате. Вне Холма я буду нем как рыба.

— Большую часть наших пресс-релизов мы получаем вне Холма, а не на нем, — задумчиво ответил начальник штаба Белого Дома. — «Конгрешнл рекорд» и кабельные Си-Эн-Эн не оставляют и следа в «Дейли ньюс» и «Далласе». При нынешних обстоятельствах, которые сложились во многом благодаря тому сукину сыну Сэму Уинтерсу, ваше предложение настолько неотразимо, что я задумываюсь, какая же потребуется плата. Ведь вы потребуете плату?

— Я хочу знать, кто на меня накапал. Кто создал утечку информации об оманской истории и сделал это очень, очень профессионально?

— Вы думаете, я не хочу? — вырвалось у Дэнисона, и он резко подался вперед. — Я бы запроторил этих ублюдков в глубоководные торпеды и забросил на расстояние не менее пятидесяти миль от «Ньюпорт ньюс».

— Тогда помогите мне выяснить. Такова моя цена, и вы с ней соглашаетесь, в противном случае я буду повторять Фоксли-шоу по всей стране и назову вас и вашу банду именно тем, чем вы, честно говоря, являетесь. Племя тупых неандертальцев, которые предстали перед лицом сложного мира и не понимают, что это такое.

— А именно вы — эксперт и во всем разбираетесь?

— Нет, черт побери. Я только знаю, что и вы таковым не являетесь. Я наблюдаю и слушаю, я вижу, как вы избавляетесь от многих людей, которые могли бы оказать вам помощь, потому что в их характере есть какой-то зигзаг, выходящий за рамки вашего представления о людях. Сегодня я тоже кое-что узнал. Я это видел, я это слышал. Президент Соединенных Штатов разговаривал с Сэмюэлем Уинтерсом, человеком, которого вы не одобряете, но когда вы объяснили, почему вы его не любите — Уинтерс, видите ли, отказался подписать документ, который помог бы вам в Конгрессе, — Лэнгфорд Дженнингс сказал нечто, что чрезвычайно поразило меня. Он сказал вам, что если Сэм Уинтерс не согласен с чем-то, это еще не значит, что он враг.

— Президент не всегда понимает, кто его враги. Он быстро и точно определяет идеологических союзников и довольно долго их держится, иногда, откровенно говоря, слишком долго, но часто его слишком большое благородство мешает ему определить своих противников, тех, кто разрушает то, за что он выступает.

— Это самый слабый и нелепый аргумент, который я когда-либо слышал, Герби. От чего вы отгораживаете вашего кумира? От иных точек зрения?

— Давайте вернемся к вашему сюрпризу, конгрессмен. Мне больше нравится эта тема.

— Не сомневаюсь в этом.

— Что вы знаете такого, чего не знаем мы и что может помочь нам выяснить, кто допустил утечку информации об оманской истории?

— Главным образом то, что я узнал от Френка Свана. Как глава отдела «ОГАЙО-4-0», он был связующим звеном с министром обороны и госсекретарем, а также с начальником Генерального штаба, каждый из которых знал обо мне. Правда, он исключил их из списка подозреваемых.

— И правильно сделал, — перебил Дэнисон. — Они не могут ответить даже на простейший вопрос, поэтому и выглядят как первостатейные идиоты, но в данном случае они не идиоты; они находятся здесь довольно давно, чтобы знать, что такое «чрезвычайно секретно» и чем это чревато. Что еще?

— Затем, не считая вас, — откровенно говоря, я исключил вас, как только понял, что количество серого вещества в вашей голове… Ну ладно, не будем об этом… Короче, остается еще три человека.

— Кто они?

— Первый — это Лестер Кроуфорд из Центрального разведывательного управления, второй — начальник военно-морской базы в Бахрейне Джеймс Грейсон. И последний — женщина, Эдриен Рашад, которая, очевидно, является особо важным агентом и работает вне Каира.

— Что с ними?

— По словам Свана, только они знали, кто я такой, когда я полетел в Маскат.

— Это наш персонал, — многозначительно сказал Дэнисон. — А как насчет ваших людей там?

— Я не могу сказать, что это невозможно, но, думаю, маловероятно. Те немногие, с которыми я связывался, исключая молодого султана, настолько далеки от всяких контактов с Вашингтоном, что мне придется их рассматривать в последнюю очередь, если придется вообще. Ахмет, с которым я знаком много лет, конечно, не будет этого делать по множеству причин, начиная с его трона и кончая не менее важными связями с правительством. Из четырех человек, с которыми я пытался говорить по телефону, ответил только один — и он был за это убит, без сомнения, с согласия остальных. Они были напуганы до смерти… Они не хотели иметь со мной ничего общего и не признавали моего присутствия в Омане, и это относилось ко всем, кого они знали, кто действительно со мной встречался и кого они могли подозревать. Нужно быть там, чтобы это понять. Они все живут в состоянии террористического синдрома, с кинжалами, приставленными к их горлу — и к горлу всех членов их семей. Я не верю, чтобы кто-либо из этих людей мог произнести мое имя даже на ухо глухому псу.

— Боже правый, что же это за мир, в котором живут эти проклятые арабы?

— Мир, в котором огромное большинство старается выжить и обеспечить жизнь себе и своим семьям, а мы не помогаем им, вы, слепой ублюдок.

Дэнисон покачал головой и нахмурился.

— Наверное, я заслужил этот упрек, конгрессмен… Мне нужно будет об этом хорошенько подумать. Не так давно было модно не любить евреев, не доверять им, а сейчас все изменилось, и арабы заняли их место в схеме нашей неприязни. Может быть, все это дерьмо собачье, кто знает?.. Что я хочу выяснить сейчас, так это то, кто проболтался о вашей сверхсекретной работе. Вы считаете, что это кто-то нашего ранга?

— Наверняка. К Свану подобрался — как оказалось, обманным путем — светловолосый мужчина с европейским акцентом, у которого имелись обо мне сведения, которые можно было получить только из правительственных файлов — вероятно, из материалов углубленной проверки моего происхождения для Конгресса. Этот блондин попытался связать меня с ситуацией в Омане, но Сван все решительно отрицал, сказав, что он сам меня отверг. Однако у Френка осталось впечатление, что его это не убедило.

— Мы знаем о блондинистом госте, — прервал его Дэнисон, — но не можем его найти.

— А вот он нашел кого-то еще, кто подтвердил, преднамеренно или нет, то, что он искал. Если мы исключим вас, а также госсекретаря, министра обороны и объединенное правление, остается Кроуфорд, Грейсон и женщина Рашад.

— Зачеркните первых двух, — сказал начальник штаба Белого Дома. — Сегодня рано утром я «пытал» Кроуфорда прямо здесь, в этом кабинете, и он был готов вызвать меня на игру в сайгонскую рулетку только за то, что я предположил такую возможность. Что же касается Грейсона, то я выудил его в Бахрейне пять часов назад, и его чуть было не хватил удар от одной только мысли, что мы рассматриваем его в качестве возможного предателя. Он прочитал мне лекцию по конспирации, как будто я — глупейший козел, которого нужно бросить в одиночку, потому что я позвонил ему на чужую территорию по неохраняемой линии. Как и Кроуфорд, Грейсон — профессионал старой закваски. Ни тот, ни другой не станет из-за вас рисковать своей карьерой, и никого из них нельзя обманом заставить это сделать.

Кендрик наклонился вперед в кресле Дэнисона и облокотился о стол. Он невидящим взглядом смотрел на противоположную стену кабинета, в голове у него сталкивались противоположные мысли. Да, Калехла, урожденная Эдриен Рашад, спасла ему жизнь, но неужели она сделала это только для того, чтобы затем его продать? Калехла поняла его, когда он нуждался в понимании; она была добра, когда он крайне нуждался в доброте… Если ее обманом заставили выдать его, он раскроет ее ненадежность, и работа для нее будет кончена, работа, ставшая для нее делом всей ее жизни… Однако если это не обман, если по своим собственным убеждениям она его «засветила», — значит, ему остается только разоблачить ее предательство. Что было истиной? Глупость, неосторожность — или ложь? Что бы это ни было, он должен все выяснить сам, не находясь под влиянием официального расследования. И прежде всего он должен узнать, с кем она связалась или кто связался с ней. Потому что только этот «кто» ответит, почему он разоблачил Эвана в Омане.

— Итак, из вас семи без объяснений остается только один.

— Женщина, — согласился Дэнисон, кивая головой. — Я ее насажу на вращающийся вертел и поджарю на самом горячем костре, который вы когда-либо видели.

— Нет, не поджарите, — возразил Кендрик. — Вы и ваши люди и близко не подойдете к ней, пока я не дам сигнала, — если я вообще его дам. А пока что мы предпримем еще один шаг. Никто не должен знать, что вы ее привезете сюда под прикрытием. Кажется, это правильный термин? Абсолютно никто. Это понятно?

— Кто вы такой, чтобы…

— Мы уже это прошли, Герби. Вы не забыли о следующем вторнике в Голубом зале? С морским оркестром и всеми этими репортерами и телевизионными камерами? Если я захочу, то вскарабкаюсь на высокую сцену и выскажу некоторые свои взгляды. Поверьте мне, вы будете среди первых моих мишеней!

— Шантажист паршивый! Тогда ответьте загнанному в угол человеку на один вопрос: почему этой женской особи полагается особое обращение?

— Объясняю, — ответил Кендрик, не сводя глаз с начальника штаба. — Эта женщина спасла мне жизнь, и вы не смеете компрометировать ее, дав понять ее собственным людям, что она «под колпаком» Белого Дома. Вы уже достаточно наломали здесь дров.

— Хорошо, хорошо! Но давайте договоримся вот о чем. Если проболталась она, вы передаете ее мне.

— Это зависит от того, как и почему она это сделала, — ответил Эван, резко поднимаясь со стула. — Выведите меня отсюда, Дэнисон. Поскольку я не могу поехать ни в мой дом в Виргинии, ни даже в Колорадо без того, чтобы меня не замели, не может ли кто-нибудь нанять для меня домик или шалаш в деревне? Я заплачу за месяц или за сколько будет необходимо. Мне просто нужно несколько дней, чтобы все обдумать, перед тем как я вернусь в кабинет.

— Об этом уже позаботились, — сказал начальник штаба. — Фактически это была идея Дженнингса — забыть о вас на выходные, отправив в один из тех «стерильных домов» в Мэриленде.

— Что значит, черт побери, «стерильный дом»? Пожалуйста, пользуйтесь языком, который я понимаю.

— Давайте изложим это следующим образом: вы будете гостем президента Соединенных Штатов в таком месте, где вас никто не сможет найти. Оно подготовлено для людей, присутствие которых не должно быть обнаружено. Я согласен с мнением, что Лэнгфорду Дженнингсу необходимо сделать о вас первое публичное заявление. Вас здесь видели, а это дает стопроцентную гарантию, что слухи о вас просочатся из стен этого здания.

— Вы просто творец сценариев. Что мы будем говорить, что вы будете говорить, пока я буду в изоляции?

— Ну, это легко. Ваша безопасность — вот что стоит во главе угла. Это главная забота нашего президента после консультации с нашими экспертами по борьбе с террористами. Не беспокойтесь, наши писатели придумают что-нибудь такое, от чего женщины будут плакать в платочки, а мужчины захотят устроить марш на параде. А так как в таких вещах Дженнингсу принадлежит последнее слово, видимо, появится образ какого-нибудь могущественного рыцаря Круглого стола, ухаживающего за младшим братом, который выполнил общую опасную миссию. Дерьмо!

— И если есть хоть толика правды в теории о репрессиях, — добавил Кендрик, — это сделает меня мишенью.

— Это будет прелестно, — согласился Дэнисон.

— Вызовите меня, когда вы все организуете с Рашад.

Эван сидел на кожаном диване в кабинете внушительного «стерильного дома» на восточном побережье Мэриленда в районе Синвид Холлоу. В залитом светом прожекторов дворе ходили часовые, которые патрулировали каждый фут площади с оружием наготове.

Кендрик выключил телевизор, где в третий раз повторялась неожиданно созванная президентом Лэнгфордом Дженнингсом пресс-конференция, полностью посвященная конгрессмену Эвану Кендрику из Колорадо. Это было еще более возмутительно, чем предполагал Дэнисон. Конференция перемежалась выматывающими кишки паузами, сопровождаемыми сериями хорошо отрепетированных улыбок, которые так прекрасно передавали гордость и внутренние терзания улыбающегося человека. Президент опять сказал обо всем в общем и ни о чем в частности, исключая только одну область:

— До тех пор, пока не будут предприняты все меры безопасности, я попросил конгрессмена Кендрика, человека, которым мы все гордимся, оставаться в уединенном месте. И в связи с этой просьбой я хочу сделать жесткое предупреждение. Если где бы то ни было трусливые террористы попытаются совершить покушение на жизнь моего прекрасного друга, близкого коллегу, к которому я отношусь как к младшему брату, вся мощь Соединенных Штатов на суше, на море и в воздухе обрушится против территорий Стран, ответственных за действия террористов.

Территорий? О мой Бог!

Зазвонил телефон. Эван оглянулся вокруг, пытаясь определить, где же тот находится. Телефон стоял на столе в противоположном углу комнаты; Эван сбросил ноги с дивана и направился к неожиданно перебившему его размышления аппарату.

— Да?

— Она летит на военном самолете со старшим атташе посольства в Каире. Зарегистрирована как помощник секретаря, имя не имеет значения. Ориентировочное время прибытия — семь часов утра по нашему времени. В Мэриленде будет не позднее десяти часов.

— Что она знает?

— Ничего.

— Вы должны были как-то объяснить, — настаивал Кендрик.

— Ей было сказано, что правительство должно дать новые срочные инструкции, которые можно передать только ей лично и здесь.

— Она поверила этой чепухе?

— У нее не было выбора. Ее захватили в ее собственной квартире в Каире и с тех пор держали под охраной. Пусть у тебя будет отвратительная ночь, ублюдок.

— Спасибо, Герби.

Эван повесил трубку, почувствовав одновременно облегчение и страх перед предстоящей встречей завтра утром с женщиной, которую он знал как Калехлу, с женщиной, с которой он занимался любовью в состоянии ужаса и изнеможения. Этот импульсивный поступок и отчаяние, которое к нему привело, должны быть забыты. Он должен определить, с кем будет встречаться — с врагом или другом. Невзирая ни на что, теперь у него сложился план действий, по крайней мере на следующие двенадцать-пятнадцать часов. Пора было позвонить Энни О’Рейли, а через нее связаться с Менни.