Если и существовали ответы на каждый из этих вопросов, ни одного из них не было в газетах. Они ссылались на «авторитетные», «высокопоставленные» и даже «конфиденциальные» источники, которые в основном заявляли: «Никаких комментариев», «Нам нечего сказать на данный момент» или «События, о которых идет речь, анализируются», что являлось уклончивым подтверждением.

Началом скандала послужил сверхсекретный меморандум администрации под грифом Государственного Департамента. Он всплыл на поверхность из захороненных файлов. Вероятно, произошла утечка информации через какого-то служащего или служащих, которые решили, что в результате неразумных требований национальной безопасности с человеком поступили крайне несправедливо; но главной причиной этого, без сомнения, был параноидальный страх перед репрессалиями террористов. Копии меморандума были одновременно разосланы в газеты, на радио и телевизионные сети, все они прибыли между пятью и шестью часами утра по восточному времени. К каждой копии прилагались три различные фотографии конгрессмена в Маскате. Опровержение исключалось.

«Это было запланировано, — думал Эван. — Время выбрано так, чтобы всколыхнуть людей, пробуждавшихся по всей стране, обязательно давая сводки в течение всего дня».

Почему?

Что было наиболее поразительным, так это разоблачительные факты, поражающие как тем, что было пропущено, так и тем, что изобличалось. Они были удивительно точными и подробными, вплоть до таких деталей, как его полет в Оман под глубоким прикрытием и доставка из аэропорта в Маскате агентами разведки, которые обеспечили его арабскими одеяниями и даже гелем для окраски кожи в темный цвет.

Давались эскизные, часто предположительные детали его контактов с людьми, знакомыми ему в прошлом, хотя имена были вырезаны — черные пятна в меморандуме — по понятным причинам. Имелся абзац, рассказывающий о его добровольном интернировании в лагерь террористов, где он чуть было не потерял жизнь, но где узнал имена, которые ему были необходимы, чтобы выявить людей, стоящих за спиной палестинских фанатиков в посольстве, особенно одно имя — имя вырезано, в копии — черное пятно. Он выследил этого человека — вырезано, черное пятно — и вынудил его сорвать план террористов, занявших посольство в Маскате. Этот центральный человек был застрелен — детали вырезаны, черный параграф, — а Эван Кендрик, представитель Девятого округа Колорадо, вернулся под прикрытием в Соединенные Штаты.

Были вызваны эксперты, чтобы исследовать фотографии. Каждый отпечаток подвергся спектрографическому анализу на подлинность с учетом давности негативов и возможности лабораторных изменений. Все было подтверждено, вплоть до дня и даты, установленных путем двадцатикратного увеличения газеты в руках пешехода на улице Маската. Более ответственные газеты отмечали отсутствие альтернативных источников, которые могли бы подтвердить достоверность или недостоверность фактов, так как они были представлены только эскизно, но никто не сомневался в подлинности фотографий или в идентичности личности, изображенной на них.

И этого человека, конгрессмена Эвана Кендрика, нигде не могли найти, чтобы добиться от него подтверждения или опровержения невероятной истории. «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» раскопали нескольких друзей и соседей, их сумели обнаружить в столице, а также в Виргинии и Колорадо. Никто не мог вспомнить, видел ли он конгрессмена, получал ли от него известия в период, о котором идет речь.

«Лос-Анджелес таймс» пошла дальше и, не раскрывая своих источников, провела проверку телефонных переговоров мистера Кендрика. Кроме звонков в различные местные магазины и некоему Джеймсу Олсену — садовнику, за четырехнедельный период только пять звонков, предположительно имеющих отношение к делу, исходили из резиденции конгрессмена в Виргинии. Три звонка были сделаны на факультеты по изучению арабских стран в университеты Джорджтауна и Принстона; один — дипломату из Арабских Эмиратов в Дубай, который вернулся домой семь месяцев назад, и пятый — поверенному в Вашингтоне, который отказался разговаривать с прессой.

Менее ответственные газеты, то есть не имеющие средств для финансирования широкого расследования, а также все бульварные газетенки, которые ни на йоту не заботились о подтверждении «истинности», если они вообще могли правильно написать это слово, занимались псевдожурналистской деятельностью. Они взяли представленный им сверхсекретный меморандум и использовали его как плацдарм для необузданной патриотической шумихи, зная, что их выпуски пойдут нарасхват, ведь напечатанные слова для малоинформированных и не склонных к скептицизму читателей довольно часто становятся словами правды.

Однако в каждой статье отсутствовала истина, глубинная истина, которая терялась в удивительно детальных разоблачениях. Не было даже упоминания об отважном молодом султане Омана, который рисковал своей жизнью и положением, чтобы ему помочь, об оманце, охранявшем его как в аэропорту, так и на окраинных улицах Маската. Или о незнакомой обаятельной и умной женщине, спасшей его в переполненном вестибюле другого аэропорта в Бахрейне после того, как его чуть не убили; она нашла ему убежище и врача, который обработал его раны. Более того, не говорилось ни слова об израильском отряде, руководимом офицером разведки, спасшим его от смерти. При воспоминании об этом случае его до сих пор бросает в дрожь от ужаса. Или еще об одном американце, пожилом архитекторе из Бронкса, без которого он был бы мертвым уже год назад и останки его были бы уничтожены акулами Катара.

Вместо этого все статьи пронизывала общая тема: любой араб обладает пороком нечеловеческой жестокости и террористическими наклонностями. Само слово «арабский» представлялось синонимом безжалостности и варварства, ни малейших признаков благородства и приличия не признавалось за целым народом. Чем дольше Эван изучал газеты, тем больше он злился. Наконец в приступе ярости он смахнул их все с кровати.

Почему?

Кто?

А затем он почувствовал ужасную тупую боль в груди. Ахмет! О Боже, что он наделал? Поймет ли молодой султан, сможет ли он понять? Неупоминанием, умалчиванием американские средства массовой информации вынесли приговор всему государству Оман, давая простор измышлениям о бессилии арабов перед террористами или, что еще хуже, соучастии арабов в бессмысленном и беспощадном уничтожении американских граждан.

Ему нужно позвонить своему молодому другу, связаться с ним, сообщить, что он не владеет ситуацией. Кендрик сел на край кровати, поднял телефонную трубку, одновременно доставая из кармана брюк бумажник, прижал трубку подбородком, затем вытащил свою кредитную карточку. Не помня кода Маската, он набрал 0, чтобы вызвать оператора. Неожиданно гудок прервался, и на какое-то мгновение Кендрик запаниковал; его глаза широко открылись, он оглянулся на окна.

— Да. Двадцать третий! — послышался в трубке хриплый мужской голос.

— Я пытался вызвать оператора.

— Даже если вы набираете местный номер, вы должны расплатиться здесь.

— Мне нужно позвонить за океан.

— Нет, по этому телефону нельзя.

— По кредитной карточке. Как мне связаться с оператором? Я запишу это на номер моей кредитной карточки.

— Я буду ждать до тех пор, пока вы не скажете номер, понятно?

Ему было непонятно! Неужто ловушка? Неужели его выследили в этом захудалом мотеле в Вудбридже?

— Я не думаю, что могу принять эти условия, — запинаясь сказал он. — Это личный звонок.

— Подумать только, — иронически ответил голос. — Тогда пойдите и найдите себе платный телефон. Есть один в вагоне-ресторане за пять миль отсюда. Чао, дерьмо.

— Подождите минутку! Хорошо, оставайтесь на связи. Но когда оператор все выяснит, я хочу услышать, как вы отсоединились, о’кей?

— Вообще-то я собирался позвонить Лоэлле Парсон.

— Кому?

— Ладно, задница. Я набираю номер. Люди, которые целый день не выходят из дома, или сексуальные извращенцы, или террористы.

Где-то в недосягаемых просторах Персидского залива говорящий по-английски с арабским акцентом оператор выразил сомнение, что в Маскате есть телефонная станция с начальными цифрами 555.

— Наберите их, пожалуйста! — настаивал Эван и добавил жалостно: — Очень вас прошу.

Гудок прогудел восемь раз — и он услышал раздраженный голос Ахмета:

— Ивах?

— Ахмет, это Эван, — сказал Кендрик по-английски. — Я должен поговорить с тобой.

— Поговорить со мной? — взорвался молодой султан. — У тебя хватает наглости звонить мне, ублюдок?

— Значит, ты знаешь? О том… о том, что они обо мне говорят?

— Знаю? Я ведь очень богатый ребенок, и у меня на крыше есть тарелочки, которые ловят все, что я хочу и откуда я хочу! У меня даже есть перед тобой преимущество. Ты читал газеты отсюда и с Ближнего Востока? Из Бахрейна и Эр-Рияда, из Иерусалима и Тель-Авива?

— Естественно, нет. Я только видел наши…

— Это такая же макулатура! Годится для того, чтобы ты собрал ее в стопку и сел на нее. Живи и здравствуй в Вашингтоне, но не вздумай возвратиться сюда.

— Но я хочу возвратиться. Я возвращаюсь!

— Нет, не в эту часть света. Мы умеем читать, и мы умеем слушать, и мы смотрим телевизор. Ты сделал все это сам! Ты всю вину спихнул на арабов! Убирайся из моей памяти, ты, сукин сын!

— Ахмет!

— Прочь, Эван! Я бы никогда не поверил, что ты на это способен. Ты что, добивался в Вашингтоне власти, обзывая всех нас животными и террористами? Это что, был единственный способ?

— Я никогда этого не делал, я никогда этого не говорил.

— Твой мир это сделал! Уже за то, что вы повторяете это раз за разом, снова и снова, пока, наконец, всем не станет понятно, будьте вы все прокляты! Вы же хотите видеть всех нас закованными в цепи! И этот последний паршивый сценарий принадлежит тебе.

— Нет! — протестующе закричал Кендрик. — Не мне!

— Почитай вашу прессу! Загляни в нее!

— Это пресса, но не ты и не я!

— Ты — это ты — еще один из заносчивых ублюдков с вашим слепым благочестиво-показным иудейско-христианским лицемерием, а я — это я — исламский араб. И ты больше не можешь плевать мне в лицо.

— Я никогда даже не собирался этого делать… я никогда не смог бы…

— Ты больше не сможешь плевать на моих братьев, земли которых по вашему декрету должны быть у них отняты. Вы вынуждаете целые деревни покинуть свои дома, свою работу и свое маленькое дело — маленькое, но принадлежавшее им в течение многих поколений!

— Ради Бога, Ахмет, ты выражаешься, как один из них!

— Да что ты говоришь! — воскликнул молодой султан; в его голосе звучали одновременно злость и сарказм. — Под «ними» ты подразумеваешь тысячи и тысячи семей, под дулами пистолетов загнанных в лагеря, пригодные лишь для свиней. Для свиней, а не для семей! Не для матерей, отцов и детей! Послушайте, мистер Всезнайка, замечательно честный американец, если я говорю, как один из них, черт возьми, мне очень жаль! И я скажу, чего еще мне очень жаль: я попал сюда слишком поздно. Сегодня я понимаю гораздо больше, чем вчера.

— Что, черт побери, это значит?

— Я повторяю: читай свою прессу, смотри свое телевидение, слушай свое радио, и ты узнаешь, что вы, высшие люди, готовитесь бросить на грязных арабов атомную бомбу, чтобы не нужно было больше с нами считаться. Или вы хотите предоставить право действовать своим хладнокровным друзьям в Израиле? Вы просто дадите им бомбы.

— Прекрати! — закричал Кендрик. — Те израильтяне спасли мне жизнь!

— Ты прав, они это сделали, но ты им просто подвернулся под руку!

— О чем ты?

— Вообще-то я могу тебе и сказать, потому что никто другой этого не сделает, никто этого не напечатает. Ты их ни на грош не интересовал, мистер Герой. Та группа прибыла сюда, чтобы вытащить из посольства одного человека, агента Моссада, высокопоставленного стратега, выдающего себя за натурализованного американца, работающего по контракту с Государственным Департаментом.

— Не может быть, — прошептал Эван. — Уэйнграсс знал об этом?

— Если и знал, то держал свой рот на замке. Он вынудил их поехать за тобой в Бахрейн. Вот как получилось, что они спасли тебе жизнь. Это не планировалось. Их никто и ничто не волнует, кроме них самих. Иудеи!

— Проклятье! Слушай меня, Ахмет! Я не отвечаю за то, что здесь произошло, что было напечатано в газетах или показывалось по телевидению. Я меньше всего хотел…

— Дерьмо собачье! — перебил его молодой выпускник Гарварда и султан Омана. — Ничего из этого не могло бы попасть в газеты без твоей помощи. Я узнал вещи, о которых даже не подозревал. Кто эти агенты разведки, шныряющие по моей стране? Кем были все те люди, с которыми ты связывался? Кто ввез тебя на территорию страны, не поставив меня в известность? Кто имеет такое право? Пока что я управляю этим проклятым государством. Я что — «шарик» в детской игре?

— Ахмет, я ничего не знаю об этих вещах. Я только знал, что мне нужно туда попасть.

— А я случайный человек? Разве мне можно доверять?.. Конечно, нет, ведь я араб!

— А вот это уж точно дерьмо собачье. Ты был под защитой.

— От чего? От американо-израильского прикрытия?

— Умоляю, прекрати молоть вздор! Я ничего не знал об агенте Моссада в посольстве, о нем я впервые услышал только что от тебя. Если бы я знал, то рассказал бы тебе! И, раз уж мы об этом заговорили, мой вспыльчивый молодой фанатик, то я не имею никакого отношения к лагерям беженцев или к принудительному расселению в них семей под угрозой оружия.

— Вы все причастны к этому! — закричал султан Омана.

Связь прервалась. Хороший человек и верный друг, который сделал все возможное, чтобы спасти ему жизнь, ушел из его жизни. Планы Кендрика вернуться в ту часть мира, которую он так сильно любил, рухнули.

Перед тем как показаться на публике, он должен выяснить, что случилось, кто был виновен в случившемся! Он должен с чего-то начать, и этим «чем-то» был Государственный Департамент и человек по имени Френк Сван. Лобовое наступление на Департамент, конечно, исключалось. Как только он назовет себя, поднимется тревога, а так как его лицо постоянно мелькало по телевизору и пол-Вашингтона гонялось за ним, он должен тщательно продумать каждый свой шаг. Первое: как добраться до Свана, чтобы он или его сотрудники не узнали об этом. Его сотрудники… Год назад он вошел в кабинет Свана и заговорил с секретаршей, сказав ей несколько слов по-арабски, чтобы подчеркнуть безотлагательность своего визита. Она скрылась в своем кабинете, и десять минут спустя они со Сваном уже беседовали в подземном компьютерном комплексе. Эта секретарша была не только исполнительной, но и имела исключительную способность покровительствовать тем, кто ей понравится, как, очевидно, и большинство секретарей в коварном Вашингтоне. А так как любившая покровительствовать секретарша очень хорошо знала о существовании конгрессмена Кендрика, с которым она разговаривала год назад, может, она среагирует на другой голос, принадлежавший человеку, также находившемуся под защитой ее босса. Стоило попробовать; кроме того, это было единственное, что он мог придумать. Он снял трубку, набрал код района Вашингтона и подождал, пока грубый управляющий мотелем «Три медведя» возьмет трубку.

— Консульский Отдел, кабинет директора Свана, — ответила секретарша.

— Привет, это Ральф из отдела разведки, — начал Кендрик. — У меня есть новости для Френка.

— Кто это?

— Все в порядке, я друг Френка. Я только хотел сказать ему, что, возможно, сегодня днем будет созвано заседание отделов.

— Еще одно? Ему это не нужно.

— Как у него с расписанием?

— Все забито. Он на конференции до четырех часов.

— Если он не хочет, чтобы его опять допрашивали, ему следует по возможности укоротить свой рабочий день и пораньше уехать на автомобиле домой.

— На машине? Ему? Он спустится на парашюте в джунгли Никарагуа, но не будет рисковать при таком движении, как в Вашингтоне.

— Вы знаете, что я имею в виду. Здесь ситуация несколько нервная. Он может попасть на вертел.

— Он уже на нем находится с шести часов сегодняшнего утра.

— Я всего лишь хочу выручить приятеля.

— Вообще-то он сейчас пойдет на прием к врачу, — неожиданно сказала секретарша.

— Да?

— Да, сейчас. Спасибо за предупреждение, Ральф.

— Я вам не звонил.

— Конечно, нет, дорогуша. Кто-то из отдела разведки просто проверял расписание.

Эван стоял в толпе, ожидая автобус, на углу Двадцать первой улицы, откуда был прекрасно виден вход в Государственный Департамент. Поговорив с секретаршей Свана, он оставил домик и быстро поехал в Вашингтон, сделав короткую остановку в Александрии в аллее с магазинчиками, где купил темные очки, широкополую парусиновую рыбацкую шляпу и мягкую матерчатую куртку. Было три сорок восемь; если секретарша не соврала, Френк Сван, полномочный директор Консульского Отдела, в течение следующих пятнадцати-двадцати минут непременно выйдет из огромной стеклянной двери.

Так и произошло. В четыре ноль три он выбежал из здания и повернул налево по тротуару от автобусной остановки. Кендрик выскочил из толпы и бросился за человеком из Государственного Департамента, стараясь сохранять расстояние между ним и собой не менее тридцати футов, недоумевая, какое же средство передвижения выберет не умеющий водить машину Сван. Если он собирается идти пешком, Кендрик остановит его перед входом в миниатюрный парк или где-нибудь еще, где они спокойно смогут поговорить.

Сван не собирался идти пешком; он был готов сесть на автобус, направляющийся на восток по Виргиния-авеню, который, громыхая, уже приближался к остановке. Эван не мог позволить директору Консульского Отдела сесть на этот автобус. Он приблизился к Свану и коснулся его плеча.

— Привет, Френк, — дружелюбно сказал Кендрик, снимая темные очки.

— Вы?! — воскликнул удивленный Сван, испугав других пассажиров, когда дверь автобуса со скрипом открылась.

— Я, — спокойно согласился Эван. — Думаю, нам нужно поговорить.

— Боже праведный! Вы, наверно, сошли с ума!

— Если и так, то вы довели меня до этого…

Их короткая беседа дошла только до этого пункта, потому что неожиданно чей-то мощный голос наполнил улицу, отдаваясь эхом от стенки автобуса.

— Это он! — ревел неопрятный человек странного вида с вылезающими из орбит глазами и длинными растрепанными волосами. — Видите? Глядите! Это он. Десантник Кендрик! Я смотрел на него целый день по телевизору — у меня в квартире семь телевизоров! Не происходит ничего, о чем бы я не знал! Это он!

Не успел Эван среагировать, как человек сорвал с него рыбацкую шляпу.

— Глядите! Смотрите! Он!

— Надо убираться отсюда! — закричал Сван.

Они бросились бежать по улице, человек странного вида погнался за ними, его мешковатые с пузырями на коленях брюки хлопали на ветру, который он сам создавал при беге, в руках он держал шляпу Эвана.

— Он гонится за нами! — крикнул директор Консульского Отдела, оглядываясь назад.

— У него моя шляпа!

За два квартала впереди они увидели, как из машины, опираясь на палочку, выбирается трясущаяся леди с голубыми волосами.

— Туда! — завопил Сван. — В такси!

Лавируя в потоке машин, они бегом пересекли широкую авеню. Эван забрался в ближайшую дверь, а человек из Госдепартамента обежал вокруг автомобиля и помог пожилой пассажирке выйти, при этом он неумышленно подбил ногой ее палочку. Она упала на тротуар, а за ней и голубоволосая леди.

— Простите, дорогая, — сказал Сван, запрыгивая на заднее сиденье.

— Поехали! — завопил Кендрик. — Быстрее! Убираемся отсюда!

— Вы, парни, взяли банк, что ли? — спросил водитель, включая передачу.

— Вы станете богаче, если просто поторопитесь, — буркнул Эван.

— Я тороплюсь, тороплюсь. Но у меня же нет прав летчика. Я обязан держаться земли. Понимаете, к чему я веду?

Кендрик и Сван одновременно обернулись и посмотрели в заднее стекло. На углу они увидели человека с растрепанными волосами и пузырящимися брюками, что-то записывающего на газете. На голове у него была шляпа Эвана.

— Название компании и номер такси, — спокойно сказал директор Консульского Отдела. — Куда бы мы ни направлялись, нам нужно поменять машину, по крайней мере, за квартал от этой.

— Почему? Не почему менять, а почему за квартал?

— Чтобы наш водитель не видел, в какое такси мы сели.

— Вы говорите так, как будто знаете, что делаете.

— Надеюсь, вы тоже знаете, — задыхаясь ответил Сван, вынимая носовой платок и вытирая покрытое потом лицо.

Через двадцать восемь минут, оставив второе такси, конгрессмен и человек из Госдепартамента быстро шли по улице в захудалом районе Вашингтона. Они обратили внимание на появившуюся вверху красноватую неоновую надпись с отсутствующими тремя буквами. Это был убогий бар, который полностью соответствовал своему окружению. Они согласно кивнули друг другу и вошли внутрь, несколько испуганные чрезмерно темным интерьером, наверно, по контрасту с ярким октябрьским днем на улице. Единственным мерцающим источником света был телевизор, укрепленный на стене над стойкой бара. Несколько сгорбившихся неопрятных, с затуманенным взором постоянных клиентов подтверждали статус заведения. Кендрик и Сван двинулись в самый темный угол, нашли захудалую кабинку и, проскользнув в нее, устроились один напротив другого.

— Вы действительно настаиваете на необходимости нашего разговора? — спросил седоволосый Сван, тяжело дыша. Лицо его пылало и все еще было потным.

— Я категорически настаиваю и готов сделать вас кандидатом в морг, если вы откажетесь.

— Осторожно, у меня черный пояс.

— Где? Не вижу, — начал осматривать его Эван.

Сван нахмурился.

— Не паясничайте. Мне нужно выпить.

— Позовите официанта, — посоветовал Кендрик. — Я буду держаться в тени.

— В тени? — хмыкнул Сван, поднимая руку, чтобы подозвать полную темнокожую официантку с огненно-рыжими волосами. — А где здесь свет?

— Спрашивать буду я, — процедил сквозь зубы Кендрик. — Как вы могли, черт побери, вы, лжец?

— Какого хрена вы думаете, что это сделал я? — закричал человек из Госдепартамента и тут же замолчал, так как у стола, подбоченившись, остановилась официантка.

— Вы что будете? — спросил Сван Эвана.

— Ничего.

— Здесь это не годится. Может не поздоровиться. Две пшеничные водки, двойные, пожалуйста. Канадской, если у вас есть.

— Забудьте об этом, — ответила официантка.

— Забыто, — согласился Сван и, когда официантка отошла, опять перевел глаза на Кендрика. — Вы смешной человек, мистер конгрессмен, то есть я хочу сказать, у вас слишком развито воображение. К вашему сведению, госсекретарь издал директиву, из которой ясно, что он не знает, кем я, нерешительный ученый, проститутка, являюсь. Израильтяне подняли крик, так как они считают, что их драгоценный Моссад может быть скомпрометирован, если кто-нибудь начнет докапываться до истины, да и арабы, которым мы платим, сучатся, потому что им, видите ли, не отдают должного. А в три тридцать сегодня днем президент — чертов президент — будет пилить меня за неисполнение долга. Позвольте вам сказать, что он произносит эти слова так, будто знает, о чем говорит… Вы правите, мистер президент? Это я правлю. Уже почти тридцать проклятых лет я в этой паршивой политике.

— Именно так и я ее называю, — быстро, но спокойно перебил его Эван. — Извините.

— На вас это похоже, — сказал Сван, не пропуская удара. — Потому что кто же еще станет заниматься этим дерьмом, кроме нас — кретинов, более глупых, чем сама система? Мы нужны вам, и не забывайте об этом. Проблема заключается в том, что мы от этого почти не имеем никакой выгоды. Я имею в виду, что мне нет надобности нестись домой, чтобы удостовериться, что бассейн у меня на заднем дворе не зарос из-за жары водорослями… Главным образом потому, что у меня нет бассейна, а моя жена получила дом по условиям развода, так как устала от того, что я выхожу за буханкой хлеба и возвращаюсь три месяца спустя, а в ушах у меня все еще афганская грязь! О нет, мистер секретный конгрессмен, я на вас не насвистел. Наоборот, я делал все возможное, чтобы остановить свист. Мне не много осталось, но я хочу быть чистым и уйти таким, каким пришел.

— Вы пытались остановить свист?

— Осторожненько, без шума, очень профессионально. Я даже показал ему копию записки, которую послал наверх, с предложением отклонить вашу кандидатуру.

— Ему?

Сван с несчастным видом смотрел на Кендрика. Официантка, подав им выпивку, стояла рядом, постукивая пальцами по столу. Человек из Госдепартамента засунул руку в карман и, взглянув на счет, оплатил его. Приняв чаевые, женщина пожала плечами и отошла.

— Ему? — повторил Эван.

— Вперед, — сказал Сван скучным голосом, отхлебнув изрядную порцию виски. — Ну давай, еще удар, доводи дело до конца, какая разница? Осталось не так уж много крови.

— Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что не знаете, кто он. Кто этот «он».

— Да нет, у меня есть имя, должность и даже первоклассная рекомендация.

— Ну и?

— Он не существует.

— Что?

— Вы что, глухой?

— Он не существует… — повторил обреченно Кендрик.

— Ну, один из них существует, но не тот, который приходил ко мне, — Сван прикончил свой первый стакан.

— Я этому не верю.

— Так же, как и Айви раньше. Айви — это моя секретарша. Айви — грозная личность.

— О чем вы говорите? — жалобно спросил Кендрик.

— Айви позвонили из кабинета сенатора Элисона, позвонил парень, с которым она встречалась пару лет назад. Он сейчас один из первых помощников сенатора. Он попросил ее устроить встречу с сотрудником, который выполнял секретную работу для Элисона, и она это сделала. Ну, этот тип оказался белокурым призраком с произношением, которое я отнес бы куда-то к центру Европы, но он не простак, он кого хочешь облапошит. Если у вас есть шрам, о котором знала только ваша мама, то будьте уверены, что у него есть снимок этого шрама.

— С ума сойти, — мягко прервал Эван. — Не понимаю, откуда он может это знать?

— Я тоже. Я хочу сказать, что вопросы, которые он задавал, содержали ВД.

— Прошу прощения?

— Важные данные о вас. Он дал почти столько же, сколько смог вытянуть из меня, и при этом показал себя таким профи, что я с готовностью сразу же предложил ему работу в Европе.

— Но почему я?

— Я тоже недоумевал. Поэтому и попросил Айви проверить кое-что в канцелярии Элисона. Я заинтересовался, почему у такого… низкосортного сенатора есть агент СП такого рода?

— Что?

— Не то, что вы думаете. Суперпризрак. Подумав об этом, начинаешь предполагать, что есть связь…

— Вы не могли бы придерживаться темы?

— Конечно, — сказал Сван, приступая ко второй порции виски. — Айви звонит своему дружку, а он понятия не имеет, о чем она говорит. Оказывается, он никогда ей не звонил и никогда не слышал о сотруднике, о котором идет речь, как бы там его ни звали.

— Черт возьми, разве она не узнала, с кем говорит? Его голос, манера изъясняться, то, о чем они обычно беседовали.

— Айви уверяла, что когда ее старый кавалер звонил ей из Джорджии, он хрипел, у него был ларингит. Но тот лжец, который ей действительно звонил, знал места, куда они ходили, вплоть до нескольких мотелей в Мэриленде, о которых Айви совсем не хотела сообщать своему мужу.

— Боже правый, вот это операция, — Кендрик протянул руку и взял стакан Свана.

— Почему вы только что выпили мой виски? Не забывайте, у меня нет плавательного бассейна. И даже дома.

Неожиданно со стороны мерцающего экрана телевизора, установленного над стойкой бара, донеслось произнесенное резким звучным голосом и резанувшее их слух имя «Кендрик!».

Оба подняли головы и посмотрели на экран. Глаза у них широко раскрылись, они не верили тому, что видели.

— Выпуск новостей! История этого часа, а может быть, и десятилетия! — вопил телевизионный журналист в толпе зевак, заглядывающих в камеру. — Последние двенадцать часов весь Вашингтон занят поисками конгрессмена Эвана Кендрика из Колорадо, героя Омана, но пока безрезультатно. Самые большие опасения вызывает, конечно, возможность арабского возмездия. Нам сообщили, что правительство попросило полицию, госпитали и морги быть начеку. Тем не менее, несколько минут назад его видели на углу этой самой улицы, опознал его некий Казимир Бола… Боле…славский. Откуда вы, сэр?

— Из Джерси-Сити, — ответил человек с дикими глазами и шляпой Кендрика на голове, — но корни мои в Варшаве! Благословенная Богом Варшава.

— Значит, вы родились в Польше?

— Не совсем.

— Но вы видели конгрессмена Кендрика?

— Точно. Он разговаривал с седоволосым мужчиной за пару кварталов отсюда у автобуса. Потом, когда я закричал: «Десантник Кендрик, это он», — они бросились бежать! Я знаю! У меня телевизор в каждой комнате, включая туалет. Я никогда ничего не пропускаю.

— Когда вы говорите «за пару кварталов отсюда», сэр, вы, конечно, имеете в виду угол за две с половиной улицы от Государственного Департамента, не так ли?

— Будьте уверены!

— Мы не сомневаемся, — проворковал доверительно репортер, глядя в камеру, — что власти проверят Госдепартамент на предмет того, есть ли там человек, подобный описанному нашим свидетелем, и может ли он быть участником этого чрезвычайного рандеву.

— Я преследовал их! — завопил свидетель в мешковатых брюках, срывая с головы шляпу Эвана. — Я добыл его шляпу. Смотрите, это собственная шляпа агента-десантника!

— Но что вы слышали, мистер Болеславский, там, у автобуса?

— Говорю вам, не всегда все так, как кажется! Перед тем как они убежали, мужчина с седыми волосами дал коммандос Кендрику приказ. Я думаю, у него был русский акцент, может быть, иудейский. Коммунисты и евреи — нельзя им доверять, вы понимаете, что я хочу сказать? Они никогда и близко не подходили к церкви! Они понятия не имеют, что такое священная месса.

Телевизионный канал неожиданно переключился на коммерческий, превозносящий достоинства дезодоранта для подмышек.

— Я сдаюсь, — сказал Сван, насильно забирая свою выпивку у Эвана и проглатывая ее. — Теперь я крот. Русский еврей из КГБ, который не знает, что такое месса. Вы от меня еще что-нибудь хотите?

— Нет, потому что я вам верю. Но вы можете для меня кое-что сделать, и это в наших общих интересах. Я должен выяснить, кто это со мной делает, кто делает то, в чем обвиняют вас, и почему.

— А если вы выясните, — перебил Сван, наклоняясь вперед, — вы мне скажете? Это единственное, что меня сейчас интересует. Мне необходимо сорваться с этого крючка и насадить на него кое-кого другого.

— Вы узнаете первым.

— Что вы хотите?

— Список всех тех, кто знал, что я поехал в Маскат.

— Это не список, это маленький узкий круг, — Сван покачал головой, не столько отказывая, сколько объясняя. — Ничего бы не произошло, если бы вы не предупредили, что мы вам можем понадобиться, если вдруг случится что-нибудь такое, с чем вы не сможете справиться. Я дал это понять. Мы не могли позволить себе признать вас из-за заложников.

— Насколько тесен круг?

— Все было устно, как вы понимаете.

— Понятно. Насколько узкий круг?

— Не участвующих в операции было ограниченное количество. Это явный мерзавец Герберт Дэнисон, развратный начальник штаба Белого Дома, госсекретарь и министр обороны, а также председатель объединенного правления начальников штабов. Я служил связником для всех четверых, и вы можете их исключить. Они слишком много теряют и ничего не получают взамен, разоблачая вас, — Сван нахмурился. — Оперативное подразделение работало по строгому принципу: «знать только по необходимости». Был Лестер Кроуфорд в Лэнгли. Лес — аналитик ЦРУ по тайной деятельности в этом районе. Завершает список начальник военно-морской базы в Бахрейне, некий Грейсон. Джеймс Грейсон. Он поднял шум по поводу вашего с Уэйнграссом исчезновения из этого района, считая, что компания сошла с ума и прямым ходом движется к ситуации «застукали на горячем». Застукали на горячем ЦРУ, понимаете?

— Я бы хотел не понимать.

— Затем еще были четверо или пятеро местных арабов, лучших из тех, которых имели мы и компания. Каждый из них изучил вашу фотографию, но никому из них не сказали, кто вы. Они не могли сообщить того, чего не знали. Еще двое знали, кто вы. Один участвовал в событиях там, а другой — здесь, в «ОГАЙО-4-0», обслуживает компьютеры.

— Компьютеры? — спросил Кендрик. — Распечатки?

— Ваша программа была только у него, поскольку вас убрали из центрального блока. Его имя Джеральд Брайс, и если он — свистун, я пойду в ФБР как еврейский крот, по словам мистера Болеславского, работающий на Советы. Он умный, с хорошей реакцией, прекрасно управляется с оборудованием. Этот парень когда-нибудь будет руководить Консульским Отделом, если девицы перестанут так сильно к нему липнуть и он сможет заняться своей карьерой.

— Повеса?

— Ради Бога, преподобный, может, мы с вами пойдем на вечернюю молитву? Парню двадцать шесть лет, он красивее, чем имеет на это право. Он еще не женат и скорее петушок, чем человек. Но другие болтают о своих похождениях, он — никогда. Я думаю, именно поэтому я и люблю его. В этом мире осталось не так много джентльменов.

— Я уже тоже люблю его. Кто был последним человеком, тем, кто участвовал в событиях и знал меня?

Френк Сван подался вперед, повертел в руке свой пустой стакан и внимательно изучил его, прежде чем поднять глаза на Кендрика.

— Я думал, вы могли бы это выяснить и сами.

— Что? Почему?

— Эдриен Рашад.

— Мне это ничего не говорит.

— У нее было прикрытие.

— Эдриен?.. Женщина?

Сван кивнул. Эван нахмурился, затем вдруг широко открыл глаза, брови его поднялись.

— Калехла? — прошептал он.

Человек из Государственного Департамента опять кивнул.

— Она была одной из ваших?

— Ну, не одной из моих, но одной из наших.

— Боже правый, она вывезла меня из аэропорта в Бахрейне! Этот толстый сукин сын Мак-Дональд толкнул меня прямо под машину, и я, черт побери, чуть было не погиб; я не знал даже, где нахожусь. Она меня вытащила из ада, но как ей это удалось, известно одному дьяволу.

— И мне тоже, — сказал Сван. — Она пригрозила снести головы нескольким бахрейнским полицейским, если она не получит зеленую дорогу, чтобы вас увезти. Она не только получила зеленую дорогу, но и машину из королевского гаража.

— Вы сказали, что она одна из вас, но не одна из ваших. Что это значит?

— Она из Бюро, но она еще и спецагент — настоящая неприкосновенность. У нее есть связи по всему Персидскому заливу и Средиземноморью. ЦРУ никому не разрешает работать с ней.

— Без нее мое прикрытие могло бы разлететься прямо в аэропорту.

— Без нее вы были бы мишенью для каждого террориста, разгуливающего по Бахрейну, включая солдат Махди.

Кендрик на короткое время замолчал, глаза его блуждали, губы полуоткрылись, он вспоминал.

— Она вам говорила, где меня прятала?

— Отказалась.

— Она имела право это делать?

— Я же вам сказал, что она спецагент.

— Понятно, — тихо промолвил Эван.

— Думаю, что мне тоже, — ответил Сван.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего. Она вытащила вас из аэропорта и уже через шесть часов вышла на связь.

— Это необычно?

— При данных обстоятельствах можно сказать, что это экстраординарно. Она должна была держать вас под наблюдением и немедленно докладывать о любом вашем решительном шаге прямо Кроуфорду в Лэнгли, который обязан был обратиться ко мне за инструкциями. Она этого не сделала, а в своем официальном отчете о выполнении задания даже не упомянула об этих шести часах.

— Ей нужно было защитить место, где мы скрывались.

— Еще бы. Ведь это место королевское.

— Конечно, — Кендрик замолчал и уставился в темный угол обветшалого бара. — Она была хорошим человеком, — наконец сказал он медленно и неуверенно. — Она так хорошо меня понимала. Я восхищался ею.

— Эй, послушайте, конгрессмен, — Сван нагнулся над своим пустым стаканом. — Вы думаете, такое произошло в первый раз?

— Что?

— Два человека в тяжелой ситуации, мужчина и женщина, и ни один из них не знает, увидят ли они следующий день или следующую неделю? Вот они и приходят к соглашению, это естественно. Ну так что?

— Это чертовски оскорбительно, Френк. Она для меня кое-что значила.

— Хорошо, я буду говорить прямо. Я думаю, что вы для нее ничего не значили. Она профессионалка, которая прошла через несколько черных ОП.

— Черных что? Не могли бы вы говорить по-английски или по-арабски, если хотите, но чтобы это было понятно.

— Операций.

— Это слово используют в газетах.

— Если бы это зависело от меня, я бы нейтрализовал всех ублюдков, которые пишут эти статьи.

— Пожалуйста, не объясняйте мне, что значит «нейтрализовать».

— Не буду. Я только пытаюсь вам втолковать, что в поле мы время от времени делаем ошибки, особенно когда измучены или просто испуганы. Мы предаемся на несколько часов безопасному удовольствию и списываем это на долгожданную награду. Не знаю, поверите ли вы мне, но мы даже устраиваем лекции на эту тему людям, которых посылаем на задания.

— Теперь я этому верю. Честно говоря, подобные мысли действительно приходили мне в голову в то время.

— Хорошо. Выбросьте ее из головы. Она работает только в Средиземноморье и не имеет никакого отношения к происходящему здесь. Для начала вам, вероятно, пришлось бы полететь в Северную Африку, чтобы найти ее.

— Значит, все, что у меня есть, это человек по имени Кроуфорд в Лэнгли и начальник базы в Бахрейне.

— Нет. У вас есть блондин со среднеевропейским акцентом, работающий здесь в Вашингтоне. Работает он очень углубленно, получил где-то информацию, но не у меня, не из «ОГАЙО-4-0». Найдите его.

Сван дал Эвану номера телефонов как своей канцелярии, так и своей квартиры и выскочил из темного убогого бара, как будто ему не хватало воздуха. Кендрик заказал у толстой чернокожей официантки с огненными волосами ржаную водку и спросил, где находится платный телефон, если таковой имеется. Она указала на темную стену.

— Если вы два раза стукнете по нижнему левому углу, то получите свои четверть доллара назад, — сообщила официантка.

— Если получу, то отдам его вам, хорошо? — спросил Эван.

— Отдайте его лучше своему другу, — ответила она. — Ничтожности в костюмах никогда не оставляют чаевых, белые или черные, не имеет значения.

Кендрик выбрался из кабинки и осторожно пошел к темной стене с телефоном. Пора было позвонить в свою контору. Он больше не мог подставлять под удар миссис Энн Малкэйи О’Рейли. Поморщившись, он вставил монету и набрал номер.

— Приемная конгрессмена…

— Это я, Энни, — перебил Эван.

— Боже мой, где вы? Уже больше пяти, а здесь все еще сумасшедший дом.

— Именно поэтому меня там нет.

— Пока я не забыла! — задыхаясь, прокричала миссис О’Рейли. — Недавно звонил Менни, он говорил очень настойчиво, но не громко. По-моему, это означает, что он был серьезен, и серьезен настолько, насколько это для него возможно.

— Что он сказал?

— Что вы не должны ему звонить по колорадскому номеру.

— Что?

— Он просил меня сказать вам «алкот масгул».

— Все ясно, Энни. Уэйнграсс сказал «алкхат машгул», что по-арабски значит «линия занята», простой эвфемизм для слов «подключено» или «прослушивается». Если Менни прав, значит, лазерным способом моментально определяется происхождение любого поступающего звонка. Я не буду звонить в Колорадо, — добавил Эван.

— Он просил передать вам, что когда обстановка нормализуется, он приедет в Меса Верде, зайдет ко мне и сообщит номер, по которому вы сможете с ним связаться.

— Я вам перезвоню.

— Ну а теперь, мистер Супермен, скажите: это правда, то, о чем все говорят? Вы действительно совершили все те подвиги в Омане или где-то там еще?

— Только некоторые из них. Но они не упомянули многих людей, о которых нужно было сказать. Кто-то пытается меня выделить и представить совсем не тем, кем я являюсь. Как вы справляетесь с обстановкой?

— Отвечаем стандартно: «Никаких комментариев» и «Наш босс отсутствует в городе», — ответила О’Рейли.

— Хорошо. Рад это слышать.

— Нет, конгрессмен, это не хорошо, потому что с некоторыми вещами нельзя справиться по стандарту. Мы можем контролировать сумасшедших, прессу и даже ваших коллег, но мы не можем управлять «1600».

— Белый Дом?

— Сам противный начальник штаба. Мы не можем ответить: «Никаких комментариев» глашатаю президента.

— Что он сказал?

— Он оставил мне номер телефона, по которому вы должны позвонить. Это его личный телефон, и он постарался, чтобы я поняла, что не более десяти человек в Вашингтоне имеют его…

— Интересно, президент тоже один из них? — перебил Кендрик не так уж и шутливо.

— Он уверял, что это так, и, между прочим, сказал, что это прямой приказ президента, чтобы вы позвонили его начальнику штаба.

— Прямой что?

— Президентский приказ.

— Когда же кто-нибудь удосужится прочитать этим клоунам конституцию. Законодательная ветвь правительства этой страны не подчиняется прямым приказам исполнительной, президентской или еще какой-нибудь власти.

— Согласна с вами, он выбрал глупые слова, — быстро продолжала Энни О’Рейли, — но если вы позволите мне закончить мой рассказ, может быть, вы будете более сговорчивым.

— Продолжайте.

— Он сказал, что они понимают, почему вы скрываетесь, и что они организуют незаметный подхват для вас, как только вы скажете… А сейчас могу я поговорить с вами как старший товарищ здесь, в Смешном городе, сэр?

— Пожалуйста.

— Вы не можете продолжать бегать, Эван. Рано или поздно вам придется показаться, и будет лучше, если вы до этого будете знать, что у них на уме. Нравится это вам или нет, они в курсе вашего дела. Почему бы вам не выяснить, что они собираются делать? Тогда можно избежать больших неприятностей.

— Говорите номер.