Две части Конгресса — Сенат и Палата Представителей — имеют несколько комитетов, выполняющих сходные функции, с одинаковыми или почти одинаковыми названиями. Есть Комитет финансов в Сенате и Комитет финансов в Палате, Комитет международных отношений Сената и Комитет иностранных дел Палаты, Специальный комитет Сената по разведке и Постоянный специальный комитет Палаты по разведке; этот последний имеет мощный подкомитет по надзору и анализу. Такая двойственность является еще одним примером республиканской эффективной системы контроля и равновесия.

Законодательная ветвь правительства, активно отражающая в процентном отношении настоящие взгляды более широкого спектра политического мировоззрения, чем окопавшаяся исполнительная ветвь или имеющая пожизненные полномочия судебная власть, должна добиваться консенсуса по каждому из сотен вопросов, представляемых ее двум совещательным органам. Этот процесс часто приносит разочарование и вызывает раздражение, но в общем является справедливым.

Если компромисс есть искусство управления в обществе плюрализма мнений, никто не сделает этого лучше, чем законодательная ветвь правительства Соединенных Штатов с ее бесчисленными, часто несносными и, как правило, нелепыми комитетами. Это суждение точное: общество плюрализма действительно является несносным для возможных тиранов и почти всегда выглядит нелепо в глазах тех, кто хотел бы навязать свою волю гражданам.

Этика одного человека никогда не должна стать законом для другого, как бы того ни хотели многие в исполнительной и судебной ветвях власти. Не один раз этим квазифанатикам приходилось нехотя отступать перед лицом недовольства, выражаемого беспокойными комитетами более низких слоев на Холме. Несмотря на редкие и непростительные отклонения, глас народа обычно слышен, и стране от этого лучше.

На Капитолийском Холме есть несколько комитетов, где голоса заглушаются логикой и необходимостью. Имеются маленькие ограниченные советы, которые заняты стратегией, разрабатываемой различными разведывательными службами внутри правительства. И может быть, потому, что голоса почти не слышны, а члены этих комитетов проходят строгую проверку служб безопасности, определенная аура царит над этими избранными из избранных комитетами. Они знают такие вещи, о которых другие даже не слышали; это люди, принадлежащие, и это очевидно, к особой породе мужчин и женщин. Между Конгрессом и средствами массовой информации существует негласная договоренность, чтобы последние воздерживались от замечаний по поводу деятельности этих комитетов и давали лишь сухие факты.

В случае с представителем Девятого округа Колорадо конгрессменом Эваном Кендриком было указано, что он был строительным инженером с большим опытом работы на Среднем Востоке, особенно в Персидском заливе. Так как мало кто что-либо знал об этом районе и все решили, что конгрессмен является сотрудником, который служил где-то в районе Средиземноморья много лет назад, назначение посчитали разумным и не нашли в нем ничего необычного.

Однако издатели, комментаторы и политики остро чувствуют нюансы растущего признания, потому что признание в округе Колумбия означает власть.

Есть комитеты, и опять же есть комитеты.

Человек, назначенный в Комитет по делам Индии, не находится на одной ступени с тем, кого послали в Комитет бюджетных предположений — первый выполняет минимальные обязанности, присматривая за отверженными, лишенными гражданских прав людьми, а второй опробывает методы и процедуры, чтобы окупить затраты всего правительства на бизнес.

Комитет по окружающей среде тоже не находится в одинаковом положении с Комитетом по военной службе — бюджет первого постоянно и оскорбительно сокращается, тогда как расходы на вооружение достигают немыслимых размеров. Распределение денег является самым престижным занятием. Но, говоря простыми словами, нескольким комитетам на Холме подошел бы нимб; тихая таинственность висит над теми из них, которые ассоциируются со скрытым миром разведки.

Когда делались неожиданные назначения в эти специальные комитеты, глаза наблюдали, в кулуарах шептались коллеги, пресса и телевидение замирали в готовности перед электронными записными книжками, микрофонами и камерами. Однако обычно за этими приготовлениями ничего не следовало, имена спокойно или неспокойно предавались забвению.

Но не всегда, и если бы Эван Кендрик чувствовал тонкости, он, может быть, и рискнул бы послать коварного спикера Палаты Представителей к черту. Увы, он их не чувствовал, да это ничего бы и не изменило; движение Инвер Брасса вперед не могло быть остановлено.

Было шесть тридцать утра, утра понедельника; раннее солнце уже готово было осветить холмы Виргинии, когда обнаженный Кендрик бросился в бассейн в надежде, что десяток-другой кругов в холодной октябрьской воде помогут снять усталость, пеленой застилающую ему глаза и болезненно стискивающую виски. Десять часов назад он выпил слишком много бренди, сидя с Эммануэлем Уэйнграссом в нелепом помпезном бельведере в Колорадо; оба они смеялись, наблюдая через стеклянный пол стремительно несущиеся внизу потоки воды.

— Скоро ты увидишь китов! — воскликнул Менни.

— То же самое ты обещал когда-то малышам возле наполовину высохшей реки.

— У нас была паршивая приманка. Мне нужно было использовать одну из их матерей. Помнишь ту черную девицу? Она была великолепна!

— Ее муж был майором, большим майором в инженерных войсках. Ему бы это могло и не понравиться.

— Их дочь была прелестным ребенком. Ее убили вместе со всеми остальными.

— О Боже, Менни. Почему?

— Тебе пора уходить.

— Я не хочу уходить.

— Ты должен! У тебя заседание утром, уже осталось два часа.

— Я могу его пропустить. Я уже пропустил одно или два.

— Одно — и моему благосостоянию был нанесен значительный ущерб. Твой самолет ждет на аэродроме в Меса Верде. Ты будешь в Вашингтоне через четыре часа.

Энергично гребя в воде, с каждым новым кругом увеличивая скорость, Эван думал о предстоящей утренней конференции подкомитета надзора. Если быть честным самим перед собой, он был рад тому, что Менни настоял на его возвращении в столицу. Заседания комитета заинтересовали его; разозлили, удивили, привели в ужас, но больше всего заинтриговали. В мире происходило так много событий, как поддерживающих интересы Соединенных Штатов, так и направленных против них, о которых он совершенно ничего не знал. Но только на третьем заседании он понял постоянную ошибку в подходе своих коллег к донесениям из различных разведывательных отраслей.

Ошибка заключалась в том, что они искали просчеты в стратегии выполнения определенных операций, тогда как должны были анализировать сами операции. Это было понятно, потому что люди, которые выступали в подкомитете с защитой своих дел, были вкрадчивыми профессионалами из жестокого таинственного мира разведки, которые разговаривали на своем, известном лишь посвященным, жаргоне, от чего у слушателей пухли головы, а уж о том, чтобы вникать в детали той или иной операции, и говорить не приходилось. Привлекательные, хорошо одетые, но скромные и сдержанные мужчины появлялись в подкомитете, чтобы холодным профессиональным языком объяснить, что они могут выполнить, если будут обеспечены деньгами, и почему так важно для национальной безопасности это сделать. Чаще всего их спрашивали: вы можете это сделать? И почти никогда: правильно ли это, имеет ли это смысл? Эти промахи при слушании случались достаточно часто, чтобы вызвать беспокойство конгрессмена из Колорадо, который хоть и недолго, но был частью этого дикого, жестокого мира. Он не мог романтизировать этот мир, как это делали некоторые взрослые, пребывавшие в плену юношеских фантазий, он его презирал и ненавидел.

Ужасный, перехватывающий дыхание страх был частью жуткой игры, в которой можно было забрать чужую жизнь или потерять свою в неизвестности, принадлежащей какой-то темной эпохе, где сама жизнь зависела исключительно от способности к выживанию. Человек не живет в таком мире, он терпит его с потом и тягостными болями в пустом желудке, как перетерпел Эван свое краткое в нем пребывание. Однако он знал, что этот мир продолжает существовать; его обитатели спасли Эвана от акул Катара. Как бы там ни было, он начал зондирование, задавая все более и более жесткие вопросы. Он понимал, что имя его произносилось все чаще (сначала спокойно, затем с удивлением, потом с многозначительным выражением лица) в залах Конгресса, в Центральном разведывательном управлении и даже в Белом Доме. Кто этот возмутитель спокойствия, нарушитель порядка? Это Эвана ничуть не волновало; вопросы были законными, и он их задаст. Кто, черт побери, может считать себя неприкосновенным? Кто может находиться над законами?..

Эван почувствовал вверху какое-то волнение, сквозь воду, омывающую его лицо, до него смутно донесся чей-то крик. Он остановился на середине пути и пошел к краю бассейна, тряся головой. Незваным гостем оказался Сабри, но такого Хасана Сабри Кендрик видел редко. Всегда спокойный доктор философии из Дубай усиленно старался овладеть своими чувствами и словами, но не очень-то преуспел в этом.

— Вы должны бежать! — закричал он, когда Эван прочистил уши от воды.

— Что?

— Оман! Маскат! Вашу историю рассказывают по всем каналам и по всем станциям. Даже показывают ваши фотографии в арабской одежде. Радио и телевидение постоянно прерывают программы, чтобы сообщить о последних событиях! Выпуск новостей был всего пять минут назад, утренние выпуски газет задерживаются с целью поместить в них как можно больше подробностей.

— Проклятье! — зарычал Кендрик, выскакивая из бассейна. Сабри тут же набросил на него полотенце.

— Репортеры наверняка будут здесь через несколько минут, — сказал араб. — Я снял телефонную трубку с аппарата, а Каши загружает нашу машину, прошу прощения, машину, которую вы любезно предоставили в наше распоряжение.

— Брось молоть ерунду! — завопил Эван, бросаясь к дому. — Что твоя жена делает с машиной?

— Складывает в нее вашу одежду, которой вам должно хватить на несколько дней. Ваш собственный автомобиль может быть узнан; наш — всегда в гараже. Мне кажется, вам нужно некоторое время, чтобы подумать.

— Некоторое время, чтобы спланировать пару убийств, — согласился Эван, выскакивая через дверь со двора и бросаясь к задней лестнице. Доктор Хасан неотрывно следовал за ним. — Как, черт возьми, это могло случиться?

— Боюсь, это только начало, мой друг.

— Что? — спросил Кендрик, врываясь в огромную спальню, окна которой выходили на бассейн. Он подбежал к своему шкафу, откуда начал поспешно выдвигать ящики и вытаскивать носки, нижнее белье и рубашку.

— Телевизионщики приглашают прокомментировать события самых разных людей. Все они, конечно, отзываются о вас исключительно похвально.

— А что еще они могут сказать? — фыркнул Эван, натягивая носки и шорты, в то время как Сабри развернул его чистую рубашку и протянул ему. — Что все они поддерживают своих дружков-террористов в Палестине? — Кендрик надел рубашку, подбежал к шкафу и выхватил брюки. В дверях появилась жена Сабри — Каши.

— Анахасфа! — воскликнула она и, попросив прощения, повернулась, чтобы уйти.

— Не время для елтакалед, Каши! — закричал конгрессмен; это означало, что сейчас следует забыть о принятых в обществе условностях. — Вы уже собрали мою одежду?

— Может быть, не все соответствует вашему вкусу, дорогой Эван, но на первый случай сойдет, — ответила озабоченная миловидная женщина. — Мне также пришло в голову, что вы можете нам позвонить, где бы вы ни находились, и я принесу вам все необходимое. Многие люди из газет знают моего мужа, но никто не знает меня. Я всегда стараюсь не попадаться никому на глаза.

Кендрик надел куртку и возвратился к шкафу за бумажником с деньгами и зажигалкой.

— Мы можем покинуть это место, Каши, и выехать в Колорадо. Там вы сможете стать официальной хозяйкой, — предложил он.

— О, это глупо, дорогой Эван, — хихикнула миссис Хасан. — Так не годится.

— Вы же профессор, Сабри, — добавил Кендрик, быстро водя расческой по волосам. — Когда вы собираетесь учить ее?

— Когда она станет слушать. Наверное, наши женщины обладают достоинствами, о которых мы, мужчины, не имеем никакого понятия.

— Пошли!

— Ключи в машине, дорогой Эван.

— Спасибо, Каши, — сказал Кендрик, выходя за дверь и спускаясь по лестнице с Сабри. — Скажите мне, — спросил он профессора, пока они пересекали портик и подходили к огромному гаражу, в котором находились мерседес с откидным верхом Кендрика и кадиллак Хасана, — как много они знают?

— Я могу только сравнивать то, что я слышал, с тем, что рассказал мне Эммануэль, потому что вы не сказали практически ничего.

— Это не значит, что я хотел что-то от вас скрыть.

— Пожалуйста, Эван, — махнул рукой профессор. — Я так давно вас знаю. Вы не любите хвалить себя, даже косвенно.

— Хвалить, черт возьми! — воскликнул Кендрик, открывая дверь гаража. — Да чем же мне хвастать? Тем, что я чуть не стал мертвецом с привязанным к спине окровавленным поросенком? Или тем, что меня чуть не выбросили на съедение акулам? Другие сделали все это, не я. Они спасли мою сверхудачливую задницу.

— Без вас они ничего не могли бы сделать.

— Бросьте, — буркнул Эван, стоя у кадиллака. — Как много они знают?

— По-моему, очень мало. Ни йоты из того, что рассказал мне Эммануэль. Журналисты рвут и мечут в поисках подробностей, но, очевидно, это им не очень удается.

— Это мне не слишком много говорит. Почему вы сказали, что «это только начало», когда мы шли из бассейна?

— Исходя из интервью, которое давал один человек, явно с готовностью покинувший свой дом для этого. Он, кажется, ваш коллега по подкомитету. Некий конгрессмен по имени Мэйсон.

— Мэйсон?.. — нахмурившись спросил Кендрик. — Его хорошо знают в Тулсе или Финиксе — я забыл, где точно, — но он нуль. Несколько недель назад его хотели убрать из Комитета.

— Его представили совсем не так, Эван.

— Уверен, что не так. Что же он сказал?

— Что вы — самый хитрый член Комитета. Вы, оказывается, выдающаяся личность, на которую все смотрели снизу вверх и прислушивались к вашему мнению.

— Дерьмо собачье! Я кое-что, конечно, говорил и задал несколько вопросов, но совсем немного. Не припоминаю, чтобы мы с Мэйсоном, кроме обычного обмена приветствиями, вообще сказали друг другу хоть слово. Вот дерьмо собачье!

— О вас уже говорят по всей стране.

Сквозь закрытые двери гаража послышался скрежет колес одного, затем еще двух автомобилей, затормозивших перед домом.

— Господи Иисусе! — прошептал Эван. — Меня загнали в угол.

— Еще нет, — успокоил его доктор Хасан. — Каши знает, что делать. Она примет первых прибывших и проведет их в солярий. Говорить, между прочим, она будет на еврейском и притворится, что не понимает их. Таким образом она задержит их, но не более чем на несколько минут. Езжайте, Эван, следуйте дорогой через пастбище. Через час я подключу телефон. Позвоните нам. Каши принесет вам все необходимое.

Кендрик продолжал набирать номер, нажимая на рычаг каждый раз, когда слышал сигнал «занято», до тех пор, пока, наконец, не услышал длинный гудок.

— Резиденция конгрессмена Кендрика.

— Это я, Сабри.

— О, я искренне удивлен, что вы смогли пробиться. Я также в восторге, что опять могу поднять телефонную трубку.

— Как у вас дела?

— Плохо, мой друг. Так же, как и в вашем кабинете и у вас дома в Колорадо. Все в осаде.

— Откуда вы знаете?

— К нам в конце концов дозвонился, как и вы, Эммануэль и подарил нам набор отборных ругательств. Он утверждал, что не отходил от телефона в течение получаса.

— Я превзошел его на десять минут. Что он сказал?

— Дом окружен, везде толпы. Очевидно, все люди из газет и телевидения помчались в Меса Верде, где большинство из них оказались в затруднительном положении, потому что три машины такси вряд ли могут вместить такое количество народа.

— Все это, видимо, сводит Менни с ума?

— Что его сводит с ума, как вы выражаетесь, так это недостаток санитарных удобств.

— Что-о?

— Он отказался пригласить их в дом, а затем обнаружил, что они справляют нужду вокруг всего дома, после чего бросился к вашим дробовикам.

— О Боже мой, они испражняются на газонах?!

— Я слышал тирады Эммануэля много раз, но сегодня он превзошел самого себя. Однако в паузах между своими высказываниями он все же умудрился попросить меня позвонить миссис О’Рейли в ваш кабинет, потому что она сама не сумела сюда пробиться.

— Что сказала Энни?

— Чтобы вы какое-то время не показывались на людях, а еще чтобы вы — цитирую — «ради Бога, позвонили ей».

— Я так не думаю, — задумчиво сказал Эван. — Чем меньше она будет знать на данный момент, тем лучше.

— Где вы сейчас? — спросил профессор.

— В мотеле в пригороде Вудбриджа, это довольно далеко от Девяносто пятого шоссе. Мотель называется «Три медведя», я обосновался в домике номер двадцать три. Он самый последний слева возле леса.

— Из сказанного вами я делаю вывод, что вам нужны вещи. Без сомнения, пища. Вам нельзя выходить, так как вас могут увидеть, а номера в мотеле с домиками не обслуживаются.

— Нет, еды не нужно. По пути я останавливался пообедать.

— Тогда что вам нужно?

— Подождите, пока выйдут поздние утренние газеты, и пошлите Джима, садовника, в Вашингтон купить как можно больше различных изданий, пусть хватает все, какие только ему попадутся.

— Я составлю ему список. Потом Каши привезет их вам.

Только к тринадцати тридцати прибыла жена Сабри в мотель в Вудбридже, Виргиния. Эван открыл дверь двадцать третьего домика и с удовольствием отметил, что она приехала на грузовичке садовника. Он даже не думал об отвлекающем маневре, зато два его друга из Дубай поступили разумнее и не стали гнать его мерседес мимо толпы людей у его дома. Пока Кендрик придерживал дверь, Каши быстро сделала две или три ходки к грузовичку, потому что, кроме пачки газет со всех концов страны, она привезла и продукты. Здесь были сэндвичи, упакованные в пластик, две кварты молока в ведре со льдом, четыре горячие тарелки, в которых было два арабских и два европейских блюда, и бутылка канадского виски.

— Каши, я не собираюсь торчать здесь целую неделю, — заметил Кендрик.

— Это на сегодняшний день и вечер, дорогой Эван. Вы находитесь в сильном напряжении и должны хорошо есть. В коробке на столе серебряная посуда и металлические стойки. Кроме того, я привезла матрасы и постельное белье. Но я бы хотела вас попросить вот о чем. Если вам придется срочно отсюда уезжать, пожалуйста, позвоните мне, чтобы я могла забрать серебряную посуду и постельное белье.

— Зачем? Разве квартирмейстер бросит вас в тюрьму?

— Я сама квартирмейстер, дорогой Эван.

— Спасибо, Каши.

— Вы выглядите усталым, йасахби. Вы не отдыхали?

— Нет, я смотрел этот проклятый телевизор. И чем больше я смотрел, тем больше сердился. Трудно отдыхать, когда ты в ярости.

— Как говорит мой муж, а я согласна с ним, вы выглядите очень эффектно по телевизору. Он также говорит, что мы должны вас оставить.

— Почему? Он сказал мне это несколько недель назад, но я не знаю почему.

— Поймите нас правильно. Мы арабы, а вы находитесь в городе, где нам не доверяют; вы на политической арене, где нас не выносят. И мы не хотим приносить вам вред.

— Каши, это не моя арена! Я ухожу, я сыт ею по горло. Вы говорите, что это город, который вам не доверяет. Да этот город никому не доверяет! Это город лжецов, жуликов и их пособников, мужчин и женщин, готовых, цепляясь своими когтями, вскарабкаться на любую стену, чтобы быть поближе к кормушке. Они сидят за одним столом и, благодаря довольно удачно отлаженной системе, высасывают кровь из каждой вены, в которой они могут сделать прокол, провозглашая святость своих целей, в то время как страна молчит и аплодирует, не зная, за что она платит. Это не для меня, Каши, я выхожу из игры.

— Вы расстроены…

— Расскажите мне, что здесь! — Кендрик бросился к кровати, где лежала пачка газет.

— Дорогой Эван…

Жена араба заговорила так твердо, как никогда раньше не говорила. Он невольно повернулся к ней, держа в руке несколько газет.

— Эти газеты оскорбляют вас, — продолжала она, и ее темные глаза смотрели прямо ему в глаза, — и, по правде говоря, там есть некоторые вещи, которые оскорбляют меня и Сабри.

— Понятно, — спокойно ответил Кендрик, пристально глядя на нее. — Все арабы — террористы. Я уверен, что об этом здесь напечатано самым крупным шрифтом.

— Да, это выделено.

— Но это для вас не главное.

— Нет. Я сказала, что вы будете оскорблены, однако слово это недостаточно сильное. Вы будете приведены в бешенство. Но перед тем, как вы сделаете что-либо непоправимое, пожалуйста, послушайте меня.

— Ради Бога, что случилось, Каши?

— Благодаря вам мой муж и я имели возможность посещать многочисленные сессии вашего Сената и Палаты Представителей. Также благодаря вам мы могли присутствовать даже на юридических дискуссиях между членами вашего Верховного Суда.

— Они не являются исключительно моими. Дальше.

— То, что мы видели и слышали, было замечательно. Государственные акты, даже законы открыто дебатировались, и не просто просителями, а учеными людьми… Вы видите только плохую сторону, видите зло, и, без сомнения, в том, что вы говорите, есть доля истины, но нет ли там и другой истины? Мы наблюдали, как много мужчин и женщин страстно отстаивали то, во что они верят, без страха, что их станут остерегаться или заставят замолчать.

— Их могут остерегаться, но не могут заставить замолчать. Никогда.

— Тем не менее, они все-таки рискуют, отстаивая свое дело, часто довольно сильно рискуют?

— Черт побери, да. Они становятся публично известными.

— Из-за своих убеждений?

— Да… — Слово Кендрика повисло в воздухе. Что хотела сказать Каши Хасан, было ясно: это было предостережением ему в момент всепоглощающей ярости.

— Значит, есть и хорошие люди в том мире, который вы называете «довольно удачно отлаженной системой». Запомните это, Эван. Пожалуйста, не унижайте их.

— Не делать чего?

— Я плохо выразилась. Простите меня. Мне нужно идти. — Каши быстро пошла к двери, затем обернулась. — Умоляю вас, йасахби, если в гневе вы почувствуете, что должны действовать очень решительно, во имя Аллаха, позовите сначала моего мужа или, если хотите, Эммануэля… Однако — поймите, это не предубеждение, потому что я люблю нашего еврейского брата так же, как люблю вас — лучше все-таки моего мужа, потому что он несколько лучше владеет собой.

— Можете рассчитывать на это.

Каши вышла за дверь, а Кендрик в буквальном смысле слова накинулся на газеты, разворачивая каждую из них на кровати и укладывая их первые страницы последовательными рядами так, чтобы были видны заголовки.

Если бы первобытный вопль мог уменьшить боль, его голос разнес бы вдребезги оконные стекла душного домика.

«Нью-Йорк таймс»

Нью-Йорк, вторник, 12 октября

Конгрессмен Эван Кендрик из Колорадо сказал, что способствовал разрешению кризиса в Омане.

Арабские террористы остались в дураках, гласит секретный меморандум.

«Вашингтон пост»

Вашингтон, округ Колумбия, вторник, 12 октября

Кендрик из Колорадо разоблачен как секретный агент США в Омане. Прослежена долларовая связь арабских террористов.

«Лос-Анджелес таймс»

Лос-Анджелес, вторник, 12 октября

Рассекреченные донесения показывают, что Кендрик, представитель от Колорадо, является ключом к решению Оманской проблемы.

Палестинские террористы имели арабскую поддержку — все еще секретно.

«Чикаго трибюн»

Чикаго, вторник, 12 октября

Капиталист Кендрик освобождает заложников, которых держали коммунистические террористы.

Разоблачение арабов-убийц приводит их в смятение.

«Нью-Йорк пост»

Нью-Йорк, вторник, 12 октября

Эван, человек Омана, обвиняет во всем арабов! Переехал в Иерусалим, чтобы стать почетным гражданином Израиля! Нью-Йорк требует расследования.

«США сегодня»

Среда, 13 октября

«Коммандос» Кендрик сделал это!

Арабские террористы хотят его голову! Мы хотим воздвигнуть памятник.

Кендрик стоял над кроватью, опущенные глаза быстро перебегали с одного заголовка на другой, в голове не было ни одной мысли, кроме единственного вопроса: почему?