Бездумно переставляя ноги, Кендрик бродил по знойным замершим улицам Вашингтона (ворот рубашки расстегнут, куртка перекинута через плечо), не ставя перед собой никакой цели, а просто стараясь прояснить голову. Чаще, чем ему этого хотелось, его останавливали незнакомые люди, мнения которых разделились почти поровну, но все же с небольшим перевесом в его пользу. Он не был уверен, нравится ему это или нет.

— Вы хорошо поработали с этим лживым мерзавцем, сенатор!

— Я не сенатор, я конгрессмен. Ну что ж, спасибо.

— Что вы о себе возомнили, конгрессмен «Как-вас-там»? Стараетесь подловить такого прекрасного преданного американца, как полковник Бэрриш? Проклятый левый педик.

— Не хотите ли купить немного духов? Полковник себе купил.

— Ненавижу духи.

— Эй, парень, я видел твое выступление по телевидению! Тебе не кажется, что этот лысый кретин просто мечтает снова послать нас во Вьетнам в качестве пушечного мяса?

— Ну уж нет, солдат. Пусть сам лезет в мясорубку.

— Если вы умны, это не значит, что вы правы, сэр. И если он был обманут — что следует из его слов — это не значит, что он не был прав. Он — человек, который составляет силу нашей нации, а вы, что совершенно очевидно, нет!

— Мне кажется, я представляю разум, сэр. А в этом тоже сила нашей страны, во всяком случае, мне бы хотелось на это надеяться.

— Я не вижу ничего, что свидетельствовало бы об этом.

— Жаль. Свидетельства есть.

— Спасибо, конгрессмен, за ваши слова — вы выразили мнение многих из нас.

— Почему же вы не говорите об этом сами?

— Я не уверен. Куда ни повернешься, отовсюду услышишь: надо быть крутым. Я сам был крутым, хотя и был страшно напуган. Так уж случилось. Я хотел выжить. Но сейчас обстоятельства изменились. Это не просто люди против людей или пушки против пушек. Это машины, летающие в воздухе и делающие дырки в земле. Вы не можете в них прицелиться, не можете их остановить. Вы можете только ждать. Ждать смерти… Это ужасно!

— Жаль, что вас не было на слушании. Вы изложили бы мои мысли куда лучше, чем я, и с гораздо более впечатляющими аргументами.

Он действительно больше не хотел говорить; он выговорился, и незнакомцы на улицах мешали ему найти уединение, в котором он так нуждался. Он должен был привести свои мысли в порядок, разложить все по полочкам, решить, что делать, и решить быстро. Он принял назначение в комитет Партриджа, так как хотел заработать голос человека, который займет его место, и его помощник Фил Тобиас убедил его, что если он примет предложение Партриджа, это гарантирует ему голос. Но Эвана интересовало, действительно ли он вообще беспокоится по этому поводу.

Нужно признать, что до определенной степени беспокоится, но не из какого-то местного патриотизма. Может ли он сейчас просто закрыть лавочку и удалиться? Он не носил значок моральной чистоты на лацкане своего пиджака, но чувствовал врожденное отвращение к людям, которые взяли на себя определенные обязательства, а затем отказываются от них, так как это создает им личные неудобства. С другой стороны, он вышвырнул мошенников, которые норовили сорвать большой куш в Девятом округе Колорадо и отдать его на съедение волкам. Он сделал то, что хотел сделать. Чего еще могут требовать от него избиратели его округа, отдавшие за него свои голоса? Он пробудил их (по крайней мере, он так думал) и не жалел ни сил, ни денег, чтобы добиться этого.

Не спешить, подумать. Он действительно должен подумать. Наверно, ему придется отложить Колорадо на будущее. Сейчас ему сорок один год, через девятнадцать лет будет шестьдесят. Черт побери, это-то какое имеет значение?.. Это имеет значение… Он направлялся обратно в Юго-Западную Азию, к людям, которых прекрасно знал и знал, как с ними работать, но, подобно Менни, не собирался прожить свои последние годы — если повезет, десятилетие или два — в том же окружении… Менни, Эммануэль Уэйнграсс — гений, олицетворение гениальности, деспот, ренегат, совершенно несносный человек — фактически заменил ему отца. Эван по-настоящему не знал своего отца; тот далекий человек умер при строительстве моста в Непале, когда ему едва исполнилось восемь лет…

— Эй, — завопил какой-то толстяк, который как раз появился из завешенной пологом двери бара на Шестнадцатой улице. — Я только что видел тебя. Ты был в телевизоре, сидел за столом! Это была программа ежедневных новостей. Скукотища! Я не знаю, о чем ты там трепался, но одни бездельники хлопали, а другие тебя поносили. Это был ты!

— Вы, должно быть, ошиблись, — ответил Кендрик, торопливо проходя по тротуару. Боже мой, подумал он, ребята из кабельных новостей уже выпустили в эфир укороченную импровизированную пресс-конференцию. А ведь он оставил свой офис не более чем полтора часа назад. Значит, кто-то очень спешил. Эван знал, что кабельному телевидению постоянно требуется что-то свеженькое, но ведь столько событий происходит в Вашингтоне! Почему он?

Кендрик направился обратно в Мэдисон-отель, находящийся всего в квартале отсюда, туда, где он провел воскресную ночь и где у него хватило сил собраться с духом и позвонить к себе домой, чтобы узнать, не вызвало ли каких-либо осложнений его появление в Фоксли-шоу.

— Осложнения возникли только для тех, кому нужно сюда позвонить, Эван, — ответил доктор Сабри Хасан по-арабски; на этом языке оба они говорили не только для удобства, но и по другим причинам. — Телефон звонит не переставая.

— Тогда я останусь в городе. Я еще не знаю, где, но я дам вам о себе знать.

— Зачем утруждать себя, — возразил Сабри. — Наверняка вам не удастся прорваться. Я удивлен, что вы смогли сделать это сейчас.

— Ну, в случае, если позвонит Менни…

— Почему бы вам самому не позвонить ему и не рассказать, где вы, чтобы мне не пришлось лгать. Журналисты в этом городе дождаться не могут, когда араб начнет врать. Они ловят каждый его промах. Израильтяне могут утверждать, что белое — это черное, а сладкое — это кислое, а их лобби убедит Конгресс, что все это для нашего же собственного блага. У нас же это все не так.

— Прекратите, Сабри!

— Мы должны оставить вас, Эван. Мы вам приносим вред, мы принесем вам вред.

— О чем, черт побери, ты говоришь?

— Сегодня утром Каши и я смотрели программу. Ты был очень убедителен, мой друг.

— Мы об этом поговорим попозже.

Кендрик провел весь день, следя за бейсбольным матчем и потягивая виски. В шесть тридцать он переключился на новости, просматривая одну программу за другой, и везде короткими фрагментами показывали его самого во время Фоксли-шоу. В негодовании он переключился на канал искусств, по которому демонстрировался фильм о брачном периоде китов у побережья Огненной Земли. Лишь тогда ему удалось уснуть…

В этот раз инстинкт подсказал ему взять с собой ключ от номера, поэтому он прошел прямо по вестибюлю отеля к лифтам. Оказавшись в комнате, он разделся до нижнего белья и улегся в постель. Было ли это симптомом подавленного «я» или просто любопытством, но он взял в руки пульт дистанционного управления и включил канал кабельного телевидения, программу новостей. Через семь минут он увидел самого себя выходящим из своего кабинета.

— Леди и джентльмены, вы только что видели одну из самых необычных пресс-конференций, на которой присутствовал ваш корреспондент. Не просто необычную, но необычно одностороннюю. Член Палаты Представителей первого срока из Колорадо поднял вопросы общенационального значения, но отказался сообщить, каковы его выводы. Он просто ушел. К его чести следует сказать, что он отрицает «игру на зрителя», ибо не уверен, что собирается остаться в Вашингтоне. Тем не менее, его высказывания были по меньшей мере провокационными…

Видеозапись неожиданно прервалась, и на экране появилась ведущая программы:

— Сейчас мы включаем Министерство обороны, где, как мы понимаем, заместитель министра, ответственный за стратегическую оборону, собирается сделать заявление. Слово вам, Стив.

Появилось изображение темноволосого с расплывчатыми чертами лица репортера со слишком большим количеством зубов. Он уставился в камеру и сказал:

— Заместитель министра Джаспер Хефлефингер, которого вытаскивают на свет Божий, как только кто-то нападает на Пентагон, ринулся в щель, открытую конгрессменом — как его? — Хенриком из Вайоминга — где это? — Колорадо! Перед вами заместитель министра Хефлефингер.

Еще одно лицо. С тяжелым подбородком, но все же красивое лицо мужчины, волевое лицо с копной серебристых волос. И с голосом, которому позавидовали бы самые именитые радиоведущие сороковых годов.

— Я говорю конгрессмену, что мы приветствуем его заявление. Сэр, мы хотим того же! Предотвращение катастрофы, приверженность свободе…

Мерзавец продолжал говорить обо всем и ни о чем, ни разу не коснувшись вопросов эскалации вооружения и политики сдерживания.

«Почему я? — внутренне закричал Кендрик самому себе. — Почему я? Черт с ним! Со всем!» Он выключил телевизор и вызвал Колорадо.

— Привет, Менни, — сказал он, услышав голос Уэйнграсса.

— Парень, ты чего-то стоишь! — завопил старик в трубку. — Значит, я все-таки правильно тебя воспитывал!

— Заткнись, Менни, я не хочу быть в этом дерьме.

— А чего ты хочешь? Ты видел себя по телевидению?

— Именно поэтому я хочу уйти. Забудь застекленные паровые бани и бельведер внизу у ручьев. Мы займемся этим позже. Давай вдвоем махнем в Эмираты, конечно же через Париж… Может быть, пару месяцев проведем в Париже, если захочешь. О’кей?

— Нет, не о’кей, ты, паршивый клоун! У тебя есть что сказать, вот и говори! Я всегда учил тебя: потеряли мы контракт или нет — говори то, что ты считаешь правильным… О’кей, о’кей, может быть, мы немного и жульничали, но мы делали поставки! И мы никогда никого не лажали при расширении поставок, даже если нам приходилось платить!

— Менни, это не имеет никакого отношения к тому, что происходит здесь.

— Имеет, и самое непосредственное! Кстати, я уже начал строить эти паровые бани на террасе, да и планы для бельведера внизу у ручьев уже готовы. Никто не может остановить Эммануэля Уэйнграсса, пока он, к своему полному удовлетворению, не закончит своих проектов.

— Менни, ты невозможен!

— Это я уже когда-то слышал…

Милош Варак шел по усыпанной гравием дорожке парка под названием «Ручей у скалы» к скамейке, с которой открывался вид на ущелье. По ущелью неслись воды притока реки Потомак. Это было удаленное от бетонных тротуаров тихое местечко, которое облюбовали летние туристы, желавшие укрыться от жары и удрать подальше от суматохи городских улиц. Как и ожидал чех, спикер Палаты Представителей был уже там. Он сидел на скамейке, спрятав седые волосы под ирландской шапочкой, козырек которой наполовину закрывал его лицо; болезненно худую фигуру укутывал ненужный в этот знойный августовский день плащ. Спикер явно хотел, чтобы его никто не узнал. Варак приблизился и заговорил:

— Мистер спикер, для меня большая честь встретиться с вами.

— Сукин сын, ты, иностранец! — Исхудалое лицо с темными глазами и дугообразными седыми бровями было сердитым, но в то же время беззащитным. — Если ты — поганый посланник коммунистов, тебе не на что надеяться, Иван! Я не собираюсь баллотироваться на следующий срок. Я вне игры, в январе все будет кончено, капут, а что случилось тридцать или сорок лет назад, мне на это начхать. До тебя дошло, Борис?

— У вас была выдающаяся карьера, вы были созидательной силой в этой стране, которая стала и моей страной. А насчет того, что я русский или агент восточного блока, то скажу вам лишь одно: последние десять лет я боролся и с теми, и с другими, и об этом знает довольно много людей в нашем правительстве.

Серые глаза политика изучающе смотрели на Варака.

— У тебя не хватило бы храбрости или глупости сказать подобное мне, если бы ты не мог этого подтвердить. — Он говорил с заметным акцентом северного жителя Новой Англии. — Однако ты угрожал мне.

— Только чтобы привлечь ваше внимание, убедить вас встретиться со мной. Можно мне сесть?

— Садись, — произнес спикер так, будто обращался к собаке, которая обязана ему повиноваться. Варак сел, оставив между ними довольно много места. — Так что ты знаешь о событиях, которые могли происходить, а может быть, и нет, в пятидесятые годы?

— Если быть точным, это произошло семнадцатого марта тысяча девятьсот пятьдесят первого года, — ответил чех. — В этот день в благотворительном госпитале Девы Марии в Белфасте у молодой женщины, которая несколько лет назад эмигрировала в Америку, родился сын. Она вернулась в Ирландию, объяснив это следующим: ее муж умер, и, переживая свою тяжелую потерю, она хотела, чтобы их ребенок был на родине у ее родных.

— Ну и? — спросил спикер; взгляд его оставался холодным и твердым.

— Я думаю, вы все знаете, сэр. Никакого мужа не было, но был человек, который, похоже, очень ее любил. Многообещающий молодой политик, попавший в ловушку несчастливого брака, который он не мог расторгнуть по закону церкви. В течение многих лет этот человек, кстати, талантливый юрист, посылал женщине деньги и посещал ее и ребенка в Ирландии так часто, как только мог… конечно, под видом американского дядюшки.

— Ты можешь доказать, кто были эти люди? — резко перебил его спикер. — Не свидетельскими показаниями с чужих слов или сомнительным опознанием очевидца, а письменными свидетельствами?

— Могу.

— Чем? Как?

— Велась переписка.

— Лжец! — рявкнул семидесятилетний старик. — Перед смертью она сожгла эти проклятые письма.

— Боюсь, что она сожгла все, кроме одного, — тихо промолвил Варак. — Я полагаю, она собиралась уничтожить и его тоже, но смерть наступила раньше, чем она ожидала. Ее муж нашел письмо среди других вещей в ее туалетном столике. Конечно, он не знает, кто такой Э., да и не хочет знать. Он только благодарен, что его жена отвергла ваше предложение и оставалась с ним эти последние двадцать лет.

Старик отвернулся, в глазах его блеснули слезы, которые он тут же смахнул.

— Моя жена тогда меня покинула, — ответил он едва слышно. — Наши дочь и сын учились в колледже, и не было причины продолжать дальше притворяться. Обстоятельства изменились, взгляды изменились, я был в такой же безопасности, как и Кеннеди в Бостоне. Даже щеголи в епархии архиепископа держали рот на замке. Конечно, я дал понять некоторым из этих лицемерных подонков, что если церковь попытается вмешаться в выборы, я настрою против них черных радикалов и евреев, и они поднимут в Палате бунт против их свободного от уплаты налогов священного статуса. Епископ чуть было не получил апоплексический удар, посылая на мою голову всевозможные проклятия, но я заставил его замолчать. Я сказал ему, что моя бывшая жена, наверно, спала и с ним тоже. — Седоволосый спикер с изборожденным глубокими морщинами лицом замолчал. — Матерь Божья, — вскрикнул он, уже не скрывая слез, — я так хотел вернуть эту девушку!

— Я уверен, что вы имеете в виду не свою жену.

— Вы прекрасно знаете, кого я имею в виду, мистер Безымянный! Но она не могла этого сделать. Порядочный мужчина предоставлял ей домашний очаг и воспитывал нашего ребенка около пятнадцати лет. Она не могла оставить его, даже ради меня. Я скажу вам правду… Я тоже храню ее последнее письмо. «Мы соединимся на небесах, — написала она мне. — Но никогда нам не быть вместе на этой земле, мой дорогой». Что за вздор? У нас ведь могла быть общая жизнь, довольно большая часть жизни, будь оно все проклято!

— Если мне будет позволено, сэр… Я думаю, что это было мнение любящей женщины, которая так же уважала вас, как себя и своего сына. У вас были собственные дети, объяснения из прошлого могли разрушить их будущее. А у вас было будущее, мистер спикер.

— Я бы на все плюнул…

— Она не могла позволить вам сделать этого, как и не могла разрушить жизнь человеку, который дал ей дом, а ребенку имя.

Старый человек вытащил носовой платок и вытер глаза, его голос неожиданно вновь зазвучал твердо.

— Откуда, черт побери, вы все это знаете?

— Это нетрудно. Вы — лидер Палаты Представителей, второй человек после президента, вот мне и захотелось узнать о вас побольше. Простите меня, но пожилые люди более откровенны, нежели молодые, — в основном это вызвано тем, что они не придают значения так называемым секретам, и, конечно же, я узнал, что вы и ваша жена, оба католики, развелись. Если учесть ваше политическое положение в то время и власть вашей церкви, это было очень смелое решение.

— Черт побери, значит, вы искали людей постарше из моего окружения?

— И нашел их. Я узнал, что ваша жена — дочь богатого владельца недвижимости, жаждущего приобрести политическое влияние и в буквальном смысле слова финансировавшего вашу первоначальную кампанию, — имела более чем незавидную репутацию.

— И до и после, мистер Безымянный. Только я был последним, кто узнал об этом.

— Но вы это узнали, — твердо сказал Варак, — и в гневе и смущении стали искать себе другую подругу. В то время вы были убеждены, что ничего не сможете поделать со своей женитьбой, поэтому искали себе временное утешение.

— Это так называется? Я искал кого-нибудь, кто мог бы принадлежать только мне.

— И вы нашли ее в госпитале, куда пришли, чтобы сдать кровь, во время избирательной кампании. Она была дипломированной сестрой из Ирландии, которая проходила практику, чтобы зарегистрироваться в Соединенных Штатах.

— Дьявол, откуда вы…

— Старые люди весьма словоохотливы.

— Пи Ви Мангекавалло, — прошептал спикер, и глаза его неожиданно засветились, как будто воспоминание вернуло ему мгновения счастья. — У него был маленький итальянский ресторан с хорошей сицилийской кухней примерно за четыре квартала от госпиталя. Там меня никто никогда не беспокоил, и я считал, что никто не знает, кто я. Этот дешевый ублюдок, неужели он запомнил?!

— Мистеру Мангекавалло сейчас уже за девяносто, но он действительно помнит вас. Вы приводили туда свою очаровательную медсестру, а он обычно закрывал свой бар в час ночи и оставлял там вас вдвоем лишь с одним условием: тарантеллы в автопроигрывателе должны были звучать как можно тише.

— Прекрасный человек!..

— С исключительной памятью для человека своих лет, но, увы, без самоконтроля, характерного для более молодых людей. Он вспоминает детали, хотя и несвязные, рассказывает за кьянти такие вещи, которые никогда бы не рассказал еще несколько лет назад.

— В своем возрасте он имеет на это право.

— А вы ведь доверяли ему, мистер спикер, — сказал Варак.

— Да нет, — не согласился старый политик. — Но Пи Ви просто делал выводы, это было нетрудно. После того как она уехала в Ирландию, я заходил туда довольно часто, особенно первые пару лет. Я пил больше, чем обычно себе позволял, потому что никто, как я уже говорил, не знал меня и не интересовался, а Пи Ви всегда доставлял меня домой без всяких происшествий. Наверно, я слишком много болтал.

— Вы пришли в заведение мистера Мангекавалло и в тот день, когда она вышла замуж.

— О да, так и было! Я помню все, как будто это было вчера, помню, как вошел туда, но совершенно не помню, как вышел.

— Мистер Мангекавалло тоже абсолютно ясно видит этот день. Имена, страна, город… точная дата разрыва, вы ее назвали. Вот я и поехал в Ирландию…

Спикер резко поднял голову и посмотрел на Варака, его немигающие глаза сердито вопрошали: «Чего вы от меня хотите? Все прошло, все в прошлом, вы не можете мне навредить. Что же вам нужно?»

— Мы не требуем от вас ничего такого, о чем бы вы когда-либо пожалели или чего стали бы стыдиться, сэр, — ответил на этот немой вопрос Варак. — Можно провести самое тщательное расследование, и вы одобрите рекомендации моих клиентов.

— Ваших… клиентов? Рекомендации?.. Какое-то назначение в Палату?

— Да, сэр.

— Какого хрена я должен соглашаться, о чем бы вы там ни говорили?

— Потому что есть некоторые детали в Ирландии, о которых вы не знаете.

— Что еще?

— Вы слышали об убийце, называвшемся Тэмом О’Шентером, временном командире крыла «Ирландской республиканской армии»?

— Свинья! Пятно на гербах всех ирландских кланов.

— Он ваш сын.

Прошла неделя, и для Кендрика она стала еще одним подтверждением того, как быстро проходит слава в Вашингтоне. Трансляция слушаний комитета Партриджа была приостановлена по просьбе Пентагона, причиной чего, по его заявлению, послужила, во-первых, необходимость проверки определенных финансовых отчетов, а во-вторых, тот факт, что полковнику Роберту Бэрришу присвоили звание бригадного генерала и назначили на остров Гуам осуществлять надзор за этим важнейшим аванпостом свободы.

Некий Джозеф Смит с Семидесятой Седар-стрит в Клингтоне, Нью-Джерси, чей отец был в двадцать седьмом на Гуаме, разразился громовым хохотом, когда, сидя перед экраном телевизора, мял левую грудь своей жены:

— Ему влепили, крошка! И сделал это вон тот, как его там! Да я его просто обожаю!

— Мой Бог! — завопил Фил Тобиас, главный помощник конгрессмена, положив руку на телефон. — Это сам спикер палаты! Не помощник, не секретарь, а он сам.

— Может быть, тебе нужно дать знать другому «самому» об этом, — сказала Энни О’Рейли. — Он позвонил по твоей линии, а не по моей. Не болтай, дорогуша. Просто нажми кнопку и доложи. Он не из твоей лиги.

— Но это неправильно! Мне должны были позвонить его люди.

— Сделай это!

Тобиас сделал это.

— Кендрик?

— Да, мистер спикер.

— У тебя есть несколько свободных минут? — спросил уроженец Новой Англии с характерным акцентом.

— Да, конечно, мистер спикер, если вы считаете это важным.

— Стал бы я звонить какому-то говняному новичку, если бы не считал это важным.

— Тогда я могу только надеяться, что у говняного спикера действительно жизненно важный вопрос, — ответил Кендрик. — Если нет, я выставлю счет за почасовые консультации его лакеям. Это вам понятно, мистер спикер?

— Мне нравится твой стиль, парень. Мы находимся по разные стороны баррикады, но мне нравится твой стиль.

— Может, и не понравится, когда я буду в вашем кабинете.

— А вот это нравится мне еще больше.

Кендрик в удивлении стоял перед столом, молча уставившись в уклоняющиеся от прямого взгляда глаза на изможденном лице седоволосого спикера Палаты. Старый ирландец только что сделал из ряда вон выходящее заявление, которое могло, по меньшей мерс, быть предложением, но вместо этого стало сногсшибательной новостью, препятствием на пути отхода Эвана из Вашингтона.

— Подкомитет по надзору и анализу? — спросил в холодном бешенстве Кендрик. — Разведки?

— Именно так, — ответил спикер, глядя в свои бумаги.

— Как вы смели? Вы не можете сделать этого!

— Это сделано. О вашем назначении уже объявлено.

— Без моего согласия?

— Мне оно не нужно. Я не говорю, что вам вместе с лидерами вашей партии дается зеленая дорога — вы не самый популярный человек по вашу сторону изгороди, — но, выслушав некоторые аргументы, они согласились. Вы представляете собой нечто вроде символа независимой двухпартийности.

— Символа? Какого еще символа? Я не символ!

— У вас есть пленка с Фоксли-шоу?

— Она не имеет значения для истории. Это следует забыть!

— Или драчку, которую вы провели в своем кабинете на следующее утро? Тот парень из «Нью-Йорк таймс» выдал про тебя целую колонку и сделал из тебя… как это?.. я же сегодня ее перечитал… ага, «разумный голос среди столпотворения полоумных воронов».

— Все это происходило много недель назад, и с тех пор никто и слова об этом не промолвил. Я забыт.

— Вы просто затаились до полного расцвета.

— Я отказываюсь от назначения. Я не желаю быть погребенным в секретах, имеющих значение для национальной безопасности.

— Если вы откажетесь публично, ваша партия публично промоет вам косточки. Вам создадут репутацию эдакого ошибающегося и безответственного богача и оживят память о том болване, которого вы похоронили за свои деньги. Здесь не хватает его и его маленькой машины. — Спикер остановился, хмыкнув. — Они подкапываются под всех, кто имеет маленькие привилегии, такие, скажем, как личный реактивный самолет или причудливые гарнитуры с Гавайских островов и с юга Франции. Не имеет ни малейшего значения, к какой партии вы принадлежали, они просто хотят внести несколько дополнений к законодательству. Их не волнует, кто их предложит. Черт побери, конгрессмен, если бы ты отказался, ты оказал бы нам всем услугу.

— Да вы просто дерьмо, мистер спикер.

— Я прагматик, сынок.

— Но вы ведь совершали так много вполне приличных поступков.

— Они были результатом практичности, — перебил старый стручок. — Они не делаются с ведрами уксуса, они легче проходят с кувшинами сладкого сиропа, такого как вермонтский сироп. Вы понимаете, к чему я веду?

— А вы понимаете, что одним заявлением вы предали забвению политическую коррупцию?

— Черт побери, я сделал это! Я только что позабыл о коррупции в обмен на главное законодательство, которое поможет людям, действительно в нем нуждающимся! Я провел эти вещи, говнюк, закрывая глаза на некоторые привилегии, когда те, кто их имел, знали, что мои глаза открыты. Ты, богатый сукин сын, этого не поймешь. Да, у нас здесь действительно есть несколько миллионеров, но в основном они далеко не богачи. Они живут на годовую зарплату, которую ты бы разбазарил за месяц. Они оставляют кабинет, потому что не могут послать своих двух или трех детей в колледж на то, что они зарабатывают, не говоря уже о каникулах.

— Все правильно! — закричал Кендрик. — Я могу это понять, но я не могу понять моего назначения в надзор. В моей биографии нет ничего такого, что делало бы меня пригодным к этой должности. Я могу назвать вам тридцать или сорок человек, которые знают гораздо больше, чем я, а это несложно, потому что я не знаю ничего. Они секут в этих вещах, любят заниматься этим дурацким делом — я повторяю, что считаю это дурацким делом! Позвоните одному из них. Они носом землю будут рыть, лишь бы не упустить эту возможность.

— Такой аппетит — это не то, что мы ищем, сынок, — произнес спикер с акцентом, характерным для его родной Новой Англии, который не уменьшился за десятилетия изощренных политических переговоров в столице нации. — Здоровый скептицизм, который ты продемонстрировал этому лживому полковнику во время Фоксли-шоу, — это как раз то, что нужно. Ты внесешь очень весомый вклад в это дело.

— Вы ошибаетесь, мистер спикер, потому что мне нечего вкладывать, нет даже малейшей заинтересованности. Бэрриш злоупотреблял общими рассуждениями, высокомерно отказываясь говорить прямо и только пытаясь заткнуть мне рот. Это совершенно другое дело. Я повторяю, меня не интересует надзор.

— Ну, мой юный друг, интересы меняются вместе с условиями, как проценты в банке. Что-то случается — и проценты соответственно растут или падают. К тому же некоторые из нас лучше, чем другие, знакомы с беспокойными районами мира — о, в этом отношении вы очень даже подходите! Как сказано в какой-то книге, таланты, зарытые в землю, приносят меньше добра, чем коровий навоз, но если они извлечены на свет, то могут расцвести. Вот так расцвел и ты, раскрыв новые грани своего таланта.

— Если вы намекаете на то время, когда я работал в Арабских Эмиратах, то, пожалуйста, запомните, что я был строительным инженером, единственной заботой которого была работа и прибыль.

— Ой ли?

— Средний турист знал о политике и культуре тех стран больше, чем я. Все мы, занятые строительством, в основном держались особняком; у нас был свой круг, и мы редко из него выходили.

— Мне чертовски трудно в это поверить — ну просто невозможно. Я получил отчет Конгресса о твоем происхождении и о твоем прошлом, молодой человек. Честно говоря, он меня просто потряс. И вот ты здесь, в Вашингтоне; ты строил аэродромы и правительственные здания для арабов, а это значит, что у тебя там было чертовски много бесед с этой поганью из высших чиновников. Я хочу сказать, аэродромы — это военная разведка, сынок! Затем я узнал, что ты говоришь на нескольких арабских языках. Не на одном, а на нескольких!

— Это один язык, все остальное — просто диалекты.

— Говорю вам, сэр, вы бесценный специалист, и что не менее важно — это ваш патриотический долг поделиться тем, что вы знаете, с другими специалистами.

— Я не специалист…

— Кроме того, — прервал его спикер, откидываясь в кресле с задумчивым выражением, — в данных обстоятельствах, учитывая ваше прошлое и все такое, если вы откажетесь от назначения, значит, вам есть что скрывать, что-то такое, что нам, очевидно, следует изучить. У вас есть что скрывать, конгрессмен? — Глаза спикера неожиданно нацелились на Эвана.

Что-то скрывать? Ему все нужно скрывать! Почему спикер так на него смотрит? Никто не знал об Омане, Маскате и Бахрейне. Никто никогда не узнает.

— Мне нечего скрывать, черт бы вас побрал, но можно навесить все, что угодно, — твердо ответил Кендрик. — Вы окажете подкомитету плохую услугу, переоценив мои возможности. Сделайте любезность, найдите кого-нибудь другого.

— Великая книга, самая святая из всех книг, содержит много ответов, не так ли? — без выражения спросил спикер. — Многих можно позвать, но немногих выбрать, разве не так?

— Ради Бога!

— Возможно, это именно тот случай, молодой человек, — покачал головой старый ирландец. — Только время покажет… А пока руководство вашей партии в Конгрессе решило, что избраны вы. Итак, вы избраны — разве только вам есть что скрывать, что-то такое, чем нам нужно заняться. А сейчас проваливайте. У меня много работы.

— Проваливать?

— Убирайся отсюда к чертовой матери, Кендрик!