— Час ноль, мистер Кендрик, — приятно улыбаясь в камеру, сказал полковник Роберт Бэрриш, и голос его был полон рассудительности. — Мы должны быть к нему готовы, и с упреждающей эскалацией мы его все больше и больше отдаляем.

— Как раз наоборот, слишком большой запас оружия при малейшем просчете может привести к взрыву всей нашей планеты.

— Да ну что вы, — стал снисходительно увещевать Эвана армейский офицер. — Уже давно в результате модернизации разработан способ предотвращения таких просчетов. Мы — профессионалы.

— Вы имеете в виду нашу сторону?

— Конечно, я имею в виду нашу сторону.

— А как насчет врага? Разве они не профессионалы?

— Если вы попытаетесь поставить на одну линию наши технологические достижения и достижения нашего врага, я думаю, вы обнаружите, что вас неправильно информировали об их возможностях, так же как и об эффективности управления нашей системой.

— Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что они не так хороши, как мы?

— Вы очень проницательны, конгрессмен. Не говоря о моральном превосходстве, инженерная подготовка наших армейских служащих самая передовая в мире. Я должен сказать вам, мистер Кендрик, что чрезвычайно горжусь нашими великолепными парнями и девушками.

— Как же иначе, я тоже, — отозвался Эван с легкой улыбкой на губах. — А я, полковник, должен вам сказать, что потерял нить ваших рассуждений. Я полагал, что ваш комментарий о профессионализме относился к моему замечанию о возможности просчета с арсеналами, набитыми оружием.

— Так и было. Видите ли, мистер Кендрик, я терпеливо пытался вам втолковать, что наш персонал, обслуживающий оружие, в своих действиях ограничен перечнем процедур, которые исключают просчет. Фактически мы работаем без сбоев.

— Мы — может быть, — согласился Эван. — А как насчет другого парня? Вы сказали — мне кажется, вы сказали, — что он не такой сообразительный и что нельзя нас ставить на одну линию, как вы выразились. Ну а предположим, он допустит просчет? Что тогда?

— У него никогда больше не будет возможности допустить еще один просчет. С минимальными потерями мы выведем…

— Постойте, солдат! — перебил полковника Кендрик. Тон его неожиданно стал резким, это был приказ, а не просьба. — Назад! «С минимальными потерями для нас…» — что это значит?

— Думаю, вы понимаете, что я не имею права обсуждать такие вопросы.

— А я думаю, что вам лучше сделать это. «Минимальные потери» означают только Лос-Анджелес, Нью-Йорк, или, может быть, Альбукерке, или Сент-Луис? Если мы все платим за этот зонтик, обеспечивающий минимальные потери, почему бы не рассказать нам, какая будет погода?

— Если вы считаете, что я стану по сетевому телевидению подвергать риску национальную безопасность… Мистер Кендрик, я искренне сожалею, что вынужден сказать это, но я не думаю, что вы имеете право представлять американский народ.

— Весь народ? Никогда не считал, что я это делаю. Мне сказали, что эта программа рассчитана на диалог между нами, что я оскорбил вас по телевидению, и вы имеете право ответить мне на той же арене. Вот почему я здесь. Отвечайте, полковник. Не бросайтесь в меня пентагоновскими лозунгами: я слишком уважаю нашу военную службу, чтобы позволить вам этим отделаться.

— Если, говоря о лозунгах, вы критикуете бескорыстных руководителей наших оборонных учреждений — людей честных и преданных, которые превыше всего ставят мощь нашей нации, тогда мне жалко вас.

— Бросьте. Я здесь не так давно, но среди появившихся у меня немногочисленных друзей есть несколько парней в Арлингтоне, которые, наверно, морщатся, когда вы вытаскиваете на свет Божий свой способ предотвращения просчета. Что я терпеливо пытаюсь вам втолковать, так это то, полковник, что у вас не больше прав на карт-бланш, чем у меня или у моего соседа по улице. Мы живем в реальном мире…

— Тогда позвольте мне объяснить, что такое этот наш реальный мир, — прервал его Бэрриш.

— Позвольте мне закончить, — сказал Эван, теперь уже улыбаясь.

— Джентльмены, джентльмены, — призвал их к порядку известный ведущий.

— Я нисколько не сомневаюсь в значимости вашей деятельности, полковник, — не унимался Кендрик. — Вы делаете свою работу и защищаете своих людей, я это понимаю. — Эван взял листок бумаги. — Но когда вы сказали во время слушаний — я это записал — «малозначительные академические фидуциарные процедуры», я заинтересовался, что это может значить. Вы действительно никому не подотчетны? Если вы так полагаете, скажите об этом выброшенному на улицу Джо Смиту, который пытается свести концы с концами в своей семье.

— Этот же самый Джо Смит станет перед нами на колени, когда до него дойдет, что мы обеспечиваем его выживание.

— Мне кажется, я только что слышал в Арлингтоне гул недовольства, полковник. Джо Смит ни перед кем не должен становиться на колени.

— Не выхватывайте мои замечания из контекста! — злобно промолвил полковник. — Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду. И не говори мне о людях с улицы, притворяясь, будто ты такой, как все. — Бэрриш остановился, затем, будучи не в силах больше сдерживать себя, закричал: — Ты даже не женат!

— Это самое точное утверждение, которое вы здесь сделали. Я действительно не женат, но если вы хотите назначить мне свидание, то я должен согласовать это со своей девушкой.

Силы оказались неравными. Выстрел большой пентагоновской шишки обернулся против него самого.

— Кто это, черт побери? — спросил мистер Джозеф Смит с Семидесятой Седар-стрит в Клингтоне, штат Нью-Джерси.

— Не знаю, — ответила миссис Смит, которая сидела перед телевизором рядом со своим мужем. — Однако он довольно остроумный, не правда ли?

— Я ничего не понимаю в остроумии, но он только что отбрил одного из наглых офицеров, от которых мне чертовски доставалось во Вьетнаме. Он — наш парень!

— А он хорош, — заявил Эрик Сандстром из Инвер Брасса, вставая и выключая телевизор. Дело происходило в его квартире, выходящей окнами на парк Грамерси в Нью-Йорке. Он осушил свой стакан с монтраше и посмотрел поверх него на Маргарет Лоувел и Гидеона Логана, которые сидели в креслах напротив. — У него быстрый ум, отличная реакция, трезвая оценка ситуации. Я знаю эту кобру Бэрриша; для него нет большего удовольствия, чем вкусить крови при свете прожектора. Кендрик облил этого типа его собственным дерьмом.

— Наш парень, кроме всего прочего, еще и остроумен, — добавила миссис Лоувел.

— Что есть, то есть, — согласился Логан. — А это весьма ценное качество. Он умеет быстро переходить от серьезного к смешному, как это он делал во время слушания. И это не случайность. У Кеннеди был тот же дар. В любой ситуации он умел выделить что-то комическое, двусмысленное. Люди это любят… И тем не менее, мне кажется, я вижу серые тучи на расстоянии.

— Таким человеком будет нелегко управлять.

— Если он тот человек, что нам нужен, — заявила Маргарет Лоувел, — а у нас есть все основания так полагать, то это не будет иметь значения, Гидеон.

— А если нет? Предположим, есть что-то такое, чего мы о нем не знаем? Ведь мы тогда запустим его, а не политический процесс.

А в это время в Манхэттене, в городском шестиэтажном доме из коричневого камня седовласый Сэмюэль Уинтерс сидел напротив своего друга Джекоба Менделя. Они уединились в большом кабинете Уинтерса на верхнем этаже. Несколько изумительных гобеленов висели на стенах между книжными полками, мебель тоже можно было отнести к произведениям искусства. Тем не менее комната была уютной. Ею пользовались; она была теплой и обжитой, шедевры прошлого находились здесь, чтобы служить, а не просто чтобы ими любовались. Используя дистанционное управление, историк-аристократ отключил телевизор.

— Ну? — спросил Уинтерс.

— Я должен немного подумать, Сэмюэль. — Глаза Менделя блуждали по кабинету. — Тебе все это принадлежало со дня твоего рождения, — как бы подтверждая этот факт, произнес биржевой маклер. — Но невзирая на это, ты всегда так много работал.

— Я выбрал ту сферу, где деньги все значительно облегчали, — ответил Уинтерс. — Иногда я даже чувствовал себя виноватым. Я всегда мог поехать туда, куда хотел, получить доступ к архивам, который не могли получить другие; учиться столько, сколько желал. Какие бы вклады я ни делал, они всегда были гораздо менее значительными по сравнению с тем удовольствием, которое я получал. Моя жена всегда это говорила. — Историк посмотрел на портрет прелестной темноволосой женщины, одетой в стиле сороковых годов; он висел за письменным столом между двумя огромными окнами, выходящими на Семьдесят третью улицу. Работая за столом, можно было всегда повернуться и посмотреть на него.

— Ты скучаешь о ней, не так ли?

— Ужасно. Я часто подхожу к портрету и разговариваю с ней.

— Я не думаю, что смог бы прожить без Ханны, однако, как это ни странно, принимая во внимание то, что она пережила в Германии, я молю Бога, чтобы она ушла первой. Смерть еще одного любимого человека будет для нее слишком болезненной утратой, которую она не сможет пережить в одиночестве. Я говорю ужасные вещи, да?

— Это звучит удивительно благородно, как все, что ты делаешь и говоришь, мой старый дружище. Надеюсь, Бог воздаст тебе за это.

— Кстати, когда ты последний раз был в церкви, Сэмюэль?

— Дай подумать. Мой сын женился в Париже, я же тогда сломал ногу и не мог присутствовать, как и моя дочь, сбежавшая с тем очаровательным умником, который зарабатывал денег больше, чем того заслуживал, сочиняя фильмы, которые я не понимаю. Значит, это был сорок пятый год, ну да, только-только вернулся с войны. Собор Святого Джона, конечно. Она заставила меня пойти туда, тогда как я в то время хотел одного: раздеть ее.

— Нет, это возмутительно! Я не верю ни одному твоему слову.

— Ты меня обижаешь.

— Он может быть опасен, — неожиданно сменил тему разговора Мендель и переключился на Эвана Кендрика. Уинтерс уже знал, что его старый друг может говорить об одном, а думать совершенно о другом.

— Каким образом? Все, что мы о нем узнали — а я сомневаюсь, что что-то еще осталось неизвестным — как будто отрицает наличие в нем стремления к власти. Тогда где же опасность?

— Он чересчур уж независим.

— Все это к лучшему. Он вполне может стать хорошим президентом. Никаких связей с болтунами, соглашателями и подхалимами. Понятно, что такой человек всегда будет яростно отстаивать свою точку зрения.

— А вот для меня еще далеко не все понятно, — вздохнул Мендель.

— Что ты имеешь в виду, Джекоб?

— Предположим, он о нас узнает. Предположим, ему станет известно, что у него кодовая кличка Икар и он является продуктом Инвер Брасса.

— Это невозможно.

— Это не ответ. Перепрыгни через невозможность. Предположи, что случилось невероятное, и он узнал. Так какова, по твоему мнению, будет его реакция? Помни, ведь он ужасно независим.

Сэмюэль Уинтерс поднес руку к подбородку и задумчиво посмотрел в окно, выходящее на улицу. Затем его взгляд переместился на портрет жены.

— Понимаю, — задумчиво промолвил он; неясные образы из прошлого проносились перед ним. — Он будет считать, что им манипулировали коррумпированные элементы. Он будет в гневе.

— И в таком гневе, — настойчиво продолжал Мендель, — как ты думаешь, что он сделает? В такой ситуации, я думаю, на разоблачение нас он все-таки не пойдет. Это было бы похоже на слухи о трехсторонней комиссии, поддерживающей Джимми Картера, потому что Генри Льюис поместил на обложке «Тайм» портрет малоизвестного губернатора Джорджии. В этих слухах было больше правды, чем лжи, но никого это не волновало… Так что сделает Кендрик?

Уинтерс взглянул на своего старого друга, глаза его расширились.

— Бог мой, — тихо сказал он. — Это вызовет в нем чувство отвращения, и он сбежит.

— Ситуация знакомая, Сэмюэль?

— Прошло так много лет… все было по-другому.

— Да не так уж и по-другому. Гораздо лучше, чем сейчас, но не по-другому.

— Я не был у власти.

— Это зависело только от тебя. Блестящий, необыкновенно богатый преподаватель из Колумбийского университета, совета которого спрашивали сменяющие друг друга президенты и чье появление в комитетах Палаты Представителей и Сената изменяло национальную политику… Тебя сватали на губернаторство в Нью-Йорке, буквально вытащили в Олбани, как вдруг за несколько недель до съезда ты узнаешь, что неизвестная политическая организация запланировала твое выдвижение и неизбежные выборы.

— Это был абсолютный шок. Я никогда не слышал ни о ней, ни о них.

— Тем не менее, ты сделал выводы — правильные или нет, не знаю, — что эта молчаливая машина ожидает от тебя выполнения всех распоряжений, и ты исчез, разрушив всю комбинацию.

— Я был взбешен. Это было против всех принципов открытой политической борьбы, за которые я всегда выступал…

— Стремясь к полной независимости, — добавил биржевой маклер. — А что последовало за этим? Вакуум власти, политический хаос, партия находилась в смятении. Продвинулись и взяли власть оппортунисты, на территории от нижнего до верхнего течения Гудзона установились драконовские законы и правила коррумпированная администрация.

— Ты за все это винишь меня, Джекоб?

— Все взаимосвязано, Сэмюэль. Цезарь трижды отказывался от короны, и что из этого получилось?

— Ты хочешь сказать, что Кендрик может отказаться принять предлагаемый ему пост?

— Ты же сделал это. Ты в ярости удалился.

— Потому что неизвестные мне люди вкладывали огромные суммы денег, чтобы продвинуть меня на пост. Почему? Если они действительно были заинтересованы в лучшем правительстве, а не имели каких-то личных интересов, почему они открыто не предложили свои услуги?

— Почему этого не делаем мы сами, Сэмюэль?

Уинтерс жестко посмотрел на Менделя, глаза его были печальны.

— Потому что мы выступаем в роли бога, Джекоб. Мы должны, потому что мы знаем то, чего не знают другие. Мы знаем, что произойдет, если мы не будем продолжать наше дело. Люди великой республики неожиданно получат не президента, а короля, императора всех штатов. Они не понимают, кто находится за спиной короля. Этих шакалов на заднем плане можно разогнать к чертовой матери, только заменив его. Другого пути нет.

— Я понимаю. И поэтому я так осторожен.

— Да, мы должны быть чрезвычайно осторожны и сделать все возможное, чтобы некий Эван Кендрик никогда о нас не узнал. Задача предельно ясна.

— Отнюдь не все так просто, — возразил Мендель. — Он не глуп. Он станет недоумевать, почему на него направлено все внимание. Варак должен быть искусным сценаристом — каждый шаг должен последовательно, логично и неизбежно вести за собой следующий.

— Я тоже недоумевал, — тихо сознался Уинтерс, еще раз взглянув на портрет своей покойной жены. — Дженни мне говорила: «Это слишком просто, Сэм. Любой другой из кожи вон лезет, чтобы о нем написали несколько строк в газете, тебе же посвящают целые передовицы и хвалят за то, что ты, а мы в этом вовсе не уверены, делал». Именно поэтому я начал задавать вопросы и именно так я выяснил, что случилось. Не кто был причиной, а как это произошло.

— И тогда ты удалился.

— Конечно.

— Почему, я действительно хочу знать, почему?

— Ты только что ответил, Джекоб. Я был в ярости.

— Несмотря на все, что ты мог бы сделать.

— Ну, очевидно.

— Справедливо ли будет сказать, Сэмюэль, что тебя не охватила лихорадка завоевать этот кабинет?

— Нет, категорически нет. Достойно это восхищения или нет, но мне никогда и ничего не было нужно завоевывать. Как сказал как-то Аурелий: «К счастью или несчастью, но мне не нужно было полагаться на мою теперешнюю работу, чтобы прокормить себя». Мне кажется, этим все сказано.

— Но лихорадка, Сэмюэль. Лихорадка, которой ты никогда не ощущал, голод, которого ты не испытывал, должны захватить Кендрика. В конце концов, он должен захотеть победить.

— Огонь в желудке, — хмыкнул историк. — Мы все должны были первым делом подумать об этом. Но почему все мы решили, что он непременно ухватится за такую возможность? Боже, мы были глупцами.

— Не «все мы», — запротестовал биржевой маклер, поднимая вверх ладони. — Я не думал об этом до тех пор, пока час назад не вошел в эту комнату. Неожиданно вернулись воспоминания, воспоминания о тебе и твоем… неистовом стремлении к независимости. Из исключительно ценного актива ты превратился в морально рассвирепевший пассив, который ушел со сцены и освободил место для всех грязных политических махинаторов в городе и за его пределами.

— Ты бьешь в цель, Джекоб… Мне нужно было остаться, я понимаю это уже многие годы. Моя жена в приступе гнева как-то назвала меня «добрым дядюшкой». Она, мне кажется, как и ты, была уверена, что я многое мог бы предотвратить.

— Да, мог, Сэмюэль. Гарри Трумэн был прав в том, что руководители формируют историю. Не было бы Соединенных Штатов без Томаса Джефферсона, и не было бы Третьего рейха без Адольфа Гитлера. Но ни один мужчина, ни одна женщина не станет лидером, если они не стремятся к этому. Они должны чувствовать жгучую потребность прийти к власти.

— И ты считаешь, что у Кендрика она отсутствует?

— Подозреваю, что да. То, что я видел на телевизионном экране, и то, что я видел пять дней назад во время слушаний комитета, дает мне основания думать, что это беспечный человек, которому абсолютно все равно, чьими костями он гремит, потому что он чувствует себя морально оскорбленным. Ум — да, мужество — несомненно, даже остроумие и привлекательность — все это, как мы согласились, должно быть присуще идеальному претенденту. Но я также увидел в нем и черту моего друга Сэмюэля Уинтерса, человека, который может в любой момент уйти из системы, потому что в его крови нет той лихорадки, которая побуждает бороться за высшую награду.

— Разве это так плохо, Джекоб? Речь сейчас не обо мне — я никогда не был так важен… Но разве так уж здорово для всех искателей этого поста постоянно болеть подобной лихорадкой?

— О Боже, Сэм, у меня от всего этого уже голова трещит.

— Может, что-нибудь выпьешь? — спросил Уинтерс и, зная ответ своего друга заранее, направился к бару под французским гобеленом на правой стене.

— Спасибо. То, что всегда, пожалуйста.

— Конечно. — Историк молча наполнил два бокала: в один — бурбон, в другой — канадское виски, и то и другое только со льдом. Он вернулся к креслам и протянул бурбон Менделю. — Все в порядке, Джекоб. Думаю, я во всем разобрался.

— Я знаю, что ты можешь готовить выпивку и одновременно думать, — улыбаясь, сказал Мендель и поднял бокал. — Ваше здоровье, сэр.

— Будь здоров, — ответил историк.

— Ну и что ты надумал?

— Каким-то образом лихорадку, о которой ты говоришь, эту потребность завоевать высшую награду, нужно внушить Эвану Кендрику. Без нее ему нельзя доверять, а без него ублюдки Гидеона — оппортунисты и фанатики — выйдут на сцену.

— Полностью с тобой согласен.

Уинтерс отхлебнул виски, глаза его блуждали по гобелену.

— Филипп и рыцари в Кречи были побеждены не только английскими лучниками и длинными мечами уэльсцев. Им пришлось состязаться с тем, что Сен-Симон описал через триста лет как «двор, обескровленный дикой буржуазной коррупцией».

— Твоя эрудиция выше моего понимания, Сэмюэль.

— Как нам привить подобную лихорадку Эвану Кендрику? Крайне важно это сделать. Сейчас я понимаю это очень четко.

— Я думаю, мы начнем с Милоша Варака.

Энни Малкэйи О’Рейли была вне себя. Четыре стандартные телефонные линии в офисе конгрессмена обычно использовались для исходящих звонков; именно этот конгрессмен, как правило, не имел большого количества входящих. Сегодня, однако, было не просто по-другому, сегодня был сумасшедший дом. В течение двадцати четырех часов самому маленькому и отнюдь не перегруженному работой штату на Холме пришлось бешено поработать. Энни даже позвонила двум работающим на картотеке конторским служащим, которые никогда не приходили по понедельникам, и попросила их явиться в офис. Затем она связалась с Филиппом Тобиасом, способным, хотя и безалаберным главным помощником, и потребовала, чтобы он бросил теннисную игру и притащил свою важную задницу в центр, иначе она его прибьет. («Что, черт побери, случилось?» — «Вы не видели вчерашнего Фоксли-шоу?» — «Нет, я плавал на яхте. Зачем оно мне?» — «Показывали его!» — «Что? Этого не должно было быть без моего одобрения!» — «Они, вероятно, позвонили ему домой». — «Сукин сын мне ничего не сказал!» — «Он и мне ничего не сказал, но я увидела его имя в последних выпусках в „Пост“». — «Господи Иисусе! Энни, достаньте мне пленку! Пожалуйста!» — «Только если вы приедете и поможете нам справиться с телефонами, дорогуша». — «Дерьмо собачье!» — «Я леди, а вы дурак. Не разговаривайте со мной таким образом». — «Прошу прощения, прошу прощения, Энни! Пожалуйста. Пленку!»)

В конце концов (и только потому, что она была в отчаянии, а у ее мужа Патрика Ксавьера О’Рейли по понедельникам были выходные, так как он работал по субботам в смене, которая занималась особо опасными преступлениями) она вызвала ирландского трудягу-детектива и сообщила ему, что если он не придет им помочь, она подаст на него заявление с обвинением в изнасиловании, хотя это и будет принятием желаемого за действительное, добавила она. Единственным человеком, с которым она не смогла связаться, был конгрессмен из Девятого округа Колорадо.

— Мне очень, очень жаль, миссис О’Рейли, — ответил ей мужчина-араб из супружеской четы, которая присматривала за домом Кендрика. Как подозревала Энни, он был, вероятно, безработным хирургом или экс-президентом университета. — Конгрессмен сказал, что будет отсутствовать несколько дней. Я не имею понятия, где он.

— Это чепуха, мистер Сахара.

— Вы льстите мне, мадам.

— Так вот! Вы найдете этого актеришку и сообщите ему, что мы здесь звереем! И все из-за его появления в Фоксли-шоу!

— Он произвел сильное впечатление, не так ли?

— Вы об этом знаете?

— Я видел его имя в последних выпусках «Вашингтон пост», мадам. А также в «Таймс» — нью-йоркских и лос-анджелесских, и в «Чикаго трибюн».

— Он получает все эти газеты?

— Нет, мадам, я получаю, но, конечно, ему не возбраняется их читать.

— Боже правый!

Столпотворение у дверей офиса стало невыносимым. Энни швырнула трубку и побежала к двери. Она открыла ее и с удивлением увидела Эвана Кендрика в сопровождении мужа, пробирающихся сквозь толпу репортеров, помощников в Конгрессе и других людей, которых она не знала.

— Заходите сюда! — заорала она.

Оказавшись в офисе секретарши и за закрытой дверью, мистер О’Рейли наконец заговорил.

— Я ее Пэдди, — сказал он, задыхаясь. — Приятно познакомиться с вами.

— Вы — моя защитная стена, дружище, — ответил Кендрик, пожимая ему руку и быстро окидывая взглядом большого широкоплечего рыжеволосого мужчину с брюшком, на четыре дюйма большим, чем позволял его высокий рост, и слегка красноватым лицом, на котором светилась пара умных зеленых глаз. — К счастью, мы пришли сюда в одно время.

— Если быть совершенно честным, то нет, сэр. Моя сумасшедшая мадам позвонила мне около часа назад, и мне удалось добраться за двадцать пять минут. Я увидел все это столпотворение в коридоре и предположил, что вы должны вот-вот появиться. Я вас подождал.

— Ты мог бы дать знать мне, паршивый ирландец! Мы здесь внутри с ума сходили!

— И заработать обвинение в уголовном преступлении, дорогая?

— Он действительно гнусный ирландец, конгрессмен…

— Замолчите оба! — приказал Эван, глядя на дверь. — Что будем делать со всем этим? Что случилось?

— Это же вы выступили в Фоксли-шоу, — фыркнула миссис О’Рейли, — а не мы.

— Я взял себе за правило никогда не смотреть подобные программы, — пробормотал Кендрик. — Если бы смотрел, то, наверное, понял, чем все это чревато.

— Не стоит огорчаться, конгрессмен, — язвительно промолвила Энни. — Ведь сейчас о вас знает уйма людей.

— Вы были великолепны, — добавил детектив полиции округа Колумбия. — Несколько ребят из отдела позвонили и попросили меня передать Энни, чтобы она вас поблагодарила. Я же говорил тебе об этом, милая.

— Во-первых, у меня еще не было возможности, а во-вторых, за всей этой суматохой я бы все равно забыла. Так вот, Эван, я думаю, что единственно честным поступком для вас сейчас будет выйти наружу и сделать нечто вроде заявления.

— Подождите минуту, — перебил Кендрик, глядя на Патрика О’Рейли. — За что это в полицейском департаменте кое-кто хочет меня поблагодарить?

— За то, что вы выстояли в схватке с Бэрришем и вмазали ему.

— Я это понял, но что для них Бэрриш?

— Он — наглец из Пентагона, у которого друзья на высоких постах. И вообще противно, проведя несколько бессонных ночей в засаде, получить вместо благодарности разнос.

— Какая засада? Что случилось?

— Мистер Кендрик, — вмешалась Энни. — Там снаружи просто зоопарк. Вы должны показаться и что-нибудь сказать.

— Нет, я должен сначала дослушать вашего мужа. Продолжайте, мистер… я могу называть вас Патрик или Пэт?

— Пэдди подходит лучше. — Полицейский похлопал себя по животу. — Именно так меня зовут.

— А я Эван. Опустите «конгрессмен», тем более, что я собираюсь навсегда бросить это занятие. Пожалуйста, продолжайте. Каким образом Бэрриш связан с полицией?

— Я этого не сказал, нет. Сам он чище, чем отбеленная на полуденном солнце простыня.

— Люди вашей профессии не благодарят тех, кто марает свежевыстиранное белье…

— Ну, это было не самое выдающееся событие; по правде говоря, само по себе оно было незначительным, хотя что-то из этого могло и выйти, если бы мы сумели все довести до конца. Ребята следили за одним известным отмывальщиком денег, через Майами направлявшимся на юго-восток на острова Кайман. На четвертую ночь наблюдения в отеле «Мэйфлауэр» они уже считали, что взяли его. Понимаете, один из этих придурков вошел в комнату в час ночи с большим чемоданом. Час ночи — не слишком подходящее время для начала или продолжения рабочего дня, правильно?

— Не совсем подходящее.

— Увы, оказалось, что этот парень осуществлял законные капитальные вложения в экономику США, а журналы Пентагона свидетельствовали, что он участвовал в деловых переговорах почти до одиннадцати тридцати вечера, а утром должен был успеть на восьмичасовый рейс самолета в Лос-Анджелес.

— А что же с чемоданом?

— Мы не смогли к нему даже прикоснуться. Этот тип вдруг начал вопить, что его обидели до глубины души, а вокруг появилось огромное количество людей из национальной безопасности. Понимаете, кто-то позвонил…

— Но не адвокату, — сказал Эван, — а полковнику Роберту Бэрришу из Пентагона.

— Именно так. Нас ткнули носом в грязь за то, что мы подвергли сомнениям деятельность прекрасного преданного американца, который помогает увеличивать экономическую мощь Соединенных Штатов. Ребятам здорово влетело…

— Но вы-то думаете иначе. Вы думаете, что в этой комнате произошло нечто гораздо серьезнее, чем законные инвестиции.

— Вы угадали, сэр.

— Спасибо, Пэдди… Все в порядке, миссис О’Рейли. Что мне сказать там, за дверями?

— Что бы я ни предложила, наш мальчик Фил Тобиас наверняка будет возражать, вы должны бы это знать. Он сейчас по дороге сюда.

— Неужели вы оторвали его от тенниса? Это мужество, выходящее за пределы чувства долга.

— Он очень мил и смышлен, Эван, но я не думаю, что его совет сейчас вам поможет; придется решать вам. Помните только, что эти стервятники за дверью убеждены, что вы «играли на публику» всю последнюю неделю. Вы приняли вызов видного тяжеловеса в политике и выставили его болтливым злодеем, а это делает вас сенсацией. Они хотят знать, куда вы ведете.

— Ну и что вы предлагаете? Вы ведь знаете, куда я веду, Энни. Что же мне им сказать?

Энн Малкэйи О’Рейли посмотрела прямо в глаза Кендрика.

— Что хотите, конгрессмен. Но пусть это будет правдой.

— Моя лебединая песня, Энни?

— Вам это будет известно, как только вы оттуда выйдете…

Волнение и шум за дверью дополнились ослепляющими вспышками прожекторов телевизионщиков, которые размахивали своими мини-камерами в толпе; несколько наиболее значительных фигур из прессы высокомерно настаивали на своем праве находиться на самых удобных местах. Короче, творилось черт знает что, поэтому конгрессмен из Колорадо от Девятого округа просто подошел к своему столу в приемной, отодвинул в сторону книгу записей, телефон и уселся на освободившееся место. Он весело улыбнулся, несколько раз поднял обе руки, но не произнес ни слова. Постепенно шум начал стихать, но все же то тут, то там вспыхивали перебранки, звучали язвительные замечания. В конце концов всем стало понятно: конгрессмен Эван Кендрик не собирается открывать рта до тех пор, пока его не станут слушать все. Восстановилась тишина.

— Большое спасибо, — сказал Эван. — Мне нужна помощь, чтобы определить, что же мне надо вам сказать…

— Конгрессмен Эван, — перебил его потрепанный журналист, явно расстроенный своим местом во втором ряду, — это правда, что…

— Нет, неправда, — твердо произнес Эван. — И не перебивайте меня, дружище. Вы привыкли к этому, а я нет.

— На телевидении, сэр, вы вели себя несколько иначе! — заметил знаменитый ведущий.

— Там, насколько я понимаю, было только двое — один против другого. А сейчас — один против целой толпы колоссов, и все они хотят обеда, достойного львов. Позвольте мне вначале кое-что сказать, о’кей?

— Конечно, сэр.

— Один из наиболее уважаемых членов моего штата, — начал Кендрик, — объяснил мне, что я должен сделать заявление. Это несколько страшновато для того, кто до этого никогда подобных вещей не делал.

— Но вы же боролись за кабинет, — перебил другой телевизионный репортер, стараясь, чтобы его белокурая голова попала в объектив камеры. — Наверняка тогда требовались заявления.

— Может быть… Но я этого не делал. Можете проверить, я даже настаиваю на этом. А сейчас позвольте мне продолжить. Или мне просто выйти? Я буду с вами совершенно откровенен. Мне действительно все абсолютно безразлично.

— Продолжайте, сэр, — великодушно разрешил джентльмен, которого коллеги называли «Стэном-мужиком», и широкая улыбка расползлась по его телегеничному лицу.

— О’кей… Очень ценный член моего штата также уверял меня, что некоторые из вас, если не все, убеждены, будто на прошлой неделе я «играл на публику». «Играть на публику». Насколько я понимаю смысл этого выражения, оно означает стремление привлечь к себе внимание, разыгрывая некое мелодраматическое действо со значением или без. Человек занимается лицедейством на трибуне, чтобы приковать к себе внимание толпы, которая за ним наблюдает. Если это определение соответствует действительности, тогда я решительно отвергаю титул «актера на публику», потому что я не ищу ничьего одобрения. Повторяю, мне все равно. — Из кратковременного шока конгрессмен попытался всех вывести, помахав несколько раз поднятыми перед собой ладонями. — Я совершенно искренен, леди и джентльмены. Я не собираюсь оставаться здесь надолго…

— У вас проблемы со здоровьем, сэр? — прокричал молодой парень из дальнего угла комнаты.

— А хотите со мной побороться?

— Я был чемпионом по боксу в университете, сэр, — неожиданно брякнул пышущий здоровьем репортер, чем вызвал насмешливые комментарии толпы. — Простите, сэр, — в смущении сказал он.

— Не извиняйтесь, молодой человек. Если бы у меня был ваш талант, я, вероятно, бросил бы вызов самому главе Пентагона и его коллеге в Кремле, и мы бы все решили старым верным способом. По одному представителю с каждой стороны. Вы только подумайте, скольких людей это могло бы спасти. Целые полки, батальоны… Увы, у меня нет вашего таланта, как нет у меня и проблем со здоровьем.

— Тогда в чем же причина? — спросил известнейший репортер из «Нью-Йорк таймс».

— Весьма польщен тем, что вы здесь, — отозвался Эван, узнав этого человека. — Я представить себе не мог, что достоин занимать ваше время.

— Я думаю, что достойны, да и время мое не настолько ценное. Откуда вы такой смелый, конгрессмен?

— Отвечаю на ваш первый вопрос: просто я не вписываюсь в эту обстановку. Что касается второго вопроса, скажу вам вот что: поскольку я не уверен, что должен остаться здесь, то я имею завидную возможность говорить все, что мне захочется, не заботясь о последствиях, я имею в виду политические последствия.

— Вот это новость! — воскликнул Стэн-мужик, делая запись в своем блокноте. — Итак, ваше заявление, сэр?

— Ну что ж, заявление так заявление… Я думаю, мне необходимо с этим покончить. Как и множеству других людей, мне не нравится то, что я вижу. Я находился за пределами этой страны в течение многих лет и убедился: человеку необходимо время от времени уезжать, чтобы осмыслить, что же на самом деле мы имеем. Все познается в сравнении. Мне казалось, что нынешним правительством как будто не должна управлять финансовая олигархия, тем не менее, похоже, такая появилась. Я не могу указать пальцем на кого-то конкретно, но они уже есть, я знаю это. Так же, как и вы. Они жаждут эскалации, всегда эскалации, указывая при этом на противника, который сам поднялся на вершину своей экономической и технологической лестницы. Где, черт побери, мы остановимся? Они остановятся? Когда мы перестанем являться причиной ночных кошмаров наших детей, потому что все они постоянно слышат об этой проклятой угрозе всеобщего уничтожения? Когда дети перестанут это слышать?.. Или мы будем продолжать подниматься по этому эскалатору, сконструированному в аду, до тех пор, пока исчезнет возможность спуститься, что, впрочем, уже не будет иметь никакого значения, потому что все улицы внизу будут объяты пламенем… Простите меня, я знаю, что огорчу вас, но я только что понял, что не хочу больше отвечать ни на какие вопросы. Я возвращаюсь в горы. — Эван Кендрик соскочил со стола и быстро прошел сквозь ошеломленную толпу к двери своего офиса. Он открыл ее, ускорил шаги и скрылся в коридоре.

— Он не собирается в горы, — прошептал Патрик Ксавьер О’Рейли своей жене. — Этот парень останется здесь, в этом городе.

— Молчи… молчи… — со слезами на глазах прошептала Энни. — Он только что полностью отрезал себя от Холма!

— Может быть, от Холма, девочка, но не от нас. Он только что основательно потряс осиное гнездо. Они все делают деньги, а мы все до безумия перепуганы. Наблюдай за ним, Энни, заботься о нем. Он — тот голос, который мы хотим слышать.