Член Палаты Представителей Кендрик из Девятого округа Колорадо сидел за столом в офисе, с искренним любопытством наблюдая за своим секретарем, у которой было неумолимое выражение лица, пока она вдохновенно говорила о почте первостепенной важности, повестках дня Палаты, бумагах, которые необходимо просмотреть до того, как они попадут в Парламент, а также о приемах, которые он все же должен посетить, а не посылать своего заместителя. Слова слетали с ее губ со скоростью пулеметной очереди, и это очень забавляло Эвана Кендрика.

— Ну вот вам, конгрессмен, расписание на неделю.

— Это уже что-то, Энни. Но не могли бы вы просто отправить им письмо на бланке, в котором бы сообщалось, что у меня социальная болезнь, и я боюсь кого-нибудь из них заразить.

— Эван, прекратите! — закричала Энни Малкэйи О’Рейли, весьма решительный «ветеран» Вашингтона. — С вас тут снимают кожу, а я этого не потерплю! Вы знаете, что они говорят здесь, на Холме? Так вот, они говорят, что вам все до лампочки, что вы потратили кучу денег, встречаясь с девицами, такими же богатыми, как и вы.

— Вы этому верите, Энни?

— Как я могу, черт побери? Вы никогда никуда не ходите, никогда ничего не делаете. Я бы благодарила всех святых, если бы вас поймали голым в Зеркальном бассейне с самой знаменитой милашкой Вашингтона! Тогда бы я знала, что вы хоть что-то делаете.

— А что если я не хочу ничего делать?

— Вы должны! Я печатала вашу программу для дюжины выпусков, она намного лучше, чем у восьмидесяти процентов здешних клоунов, но никто не обращает на нее никакого внимания.

— Она похоронена, потому что непопулярна, Энни; я не популярен. Меня не хотят ни в том, ни в другом лагере. Те немногие, кто заметил меня с обеих сторон, получили столько ярлыков, что немедленно дали задний ход. Они похоронили меня, что не очень трудно, поскольку я не жалуюсь. Значит, я этого заслуживаю.

— Бог мне свидетель, я не согласна с вами. Я же чувствую работу вашего интеллекта, когда смотрю на вас…

— Спасибо. Менни звонил?

— Я два раза от него отделывалась. Мне просто необходимо с вами посоветоваться.

Кендрик наклонился вперед, его светло-голубые глаза холодно заблестели, их выражение граничило с яростью.

— Никогда больше этого не делайте, Энни. Для меня нет ничего более важного, чем этот человек в Колорадо.

— Да, сэр. — О’Рейли опустила голову.

— Прошу прощения, — быстро сказал Эван, — я не должен был так говорить. Вы пытаетесь выполнить свои обязанности, а я не слишком хороший помощник. Еще раз прошу прощения.

— Не извиняйтесь. Я знаю, что вы пережили с мистером Уэйнграссом и что он значит для вас… Я не имела права вмешиваться. С другой стороны, я действительно стараюсь выполнять свою работу, а вот вы не самый трудолюбивый босс на Холме.

— Я бы с большим удовольствием находился на каком-нибудь другом холме.

— Кстати, о холмах… — Энни О’Рейли встала с кресла и положила скоросшиватель на стол Кендрика. — Я думаю, вам нужно посмотреть на предложение вашего коллеги по Конгрессу от Колорадо. Он хочет срезать вершину горы и сделать там водоем. В этом городе это обычно значит озеро, за которым следуют высотные дома.

— Сукин он сын, — прошипел Эван, раскрывая скоросшиватель.

— Вы читайте, а я тем временем свяжусь с мистером Уэйнграссом.

— Все еще мистер Уэйнграсс? — спросил Эван, листая страницы. — Вы не смягчились? Я слышал, как он сотню раз просил называть его Менни.

— О, время от времени я делаю это, но это нелегко.

— Почему? Потому что он постоянно вопит и ругается?

— Матерь божья, конечно, нет. Если вы замужем за ирландским туалетным детективом, вам на это начихать.

— Туалетным? — Кендрик поднял голову.

— Старое бостонское выражение. Так вот, его ругань и вопли здесь ни при чем.

— Что же тогда?

— Его весьма своеобразный юмор. Он начинает петь одну и ту же песенку, как только я называю его по имени. «Детка, — говорит он. — Я думаю, у нас получится прекрасная сцена из водевиля. Мы назовем его „У Менни ирландская Энни“. Как ты на это смотришь?» А я отвечаю: «Никак, Менни». А он говорит: «Оставь моего друга, кошечка, и улетай со мной. Он поймет мою неутолимую страсть». А я ему отвечаю, что у полицейского ТТ тоже есть страсть.

— Только не рассказывайте об этом своему мужу, — засмеявшись, предостерег Кендрик.

— Ой, а я уже сказала. Муж пообещал купить нам билеты на самолет. Конечно, он и Уэйнграсс пару раз вместе выпивали…

— Выпивали? Я даже не знал, что они встречались.

— Моя вина. К моему преогромному сожалению, это уже произошло около восьми месяцев назад, когда вы улетали в Денвер.

— Я помню. Правительственная конференция, а Менни все еще был в больнице. Я просил вас сходить и навестить его, а также занести парижскую «Трибюн».

— А я брала с собой Пэдди, когда ходила туда по вечерам. Я не слишком пуглива, но даже я не гуляю по этим улицам ночью, да и от полицейского ТТ должна быть хоть какая-то польза.

— Ну и?

— Они сразу же пришлись друг другу по душе. А однажды вечером я вынуждена была задержаться на работе, вот Пэдди и настоял, чтобы пойти в госпиталь одному.

Эван медленно покачал головой.

— Простите, Энни. Я ничего не знал. Я не собирался вмешивать вас и вашего мужа в свою личную жизнь. И Менни мне ничего не рассказывает.

— Наверное, виноваты бутылки Листерина.

— Чего?

— Они того же цвета, что и светлое шотландское виски. Так я свяжусь с ним по телефону?..

Эммануэль Уэйнграсс оперся о каменный выступ на вершине холма, который входил в тридцатиакровые владения Кендрика у подножия гор. Его клетчатая рубашка с короткими рукавами была расстегнута до пояса, так как он принимал солнечную ванну и вдыхал чистый воздух южных Скалистых гор. Он взглянул на свою грудь, на хирургические швы и задумался о том, стоит ли ему верить в Бога или в Эвана Кендрика. Врачи сказали ему через много месяцев после операции и многочисленных послеоперационных осмотров, что они вырезали черные маленькие клетки, которые съедали его жизнь. Он был чист, заявили они. Заявили человеку, который в тот день, на этой вот скале, под солнцем, поджаривающим его хилое тело, утверждал, что ему восемьдесят лет. Хилое, хотя не такое уж и немочное, потому что теперь он уже двигался лучше, говорил лучше и практически совершенно не кашлял. Однако ему ужасно недоставало сигарет «Галуаз» и сигар «Монте-Кристо», которые он так любил. Итак, что его ожидает? На сколько лет, месяцев или недель эскулапы продлили его жизнь?

Он посмотрел на свою сиделку в тени ближайшего дерева возле тележки для гольфа. Это была одна из круглосуточных сиделок, которые сопровождали его повсюду. Вдруг ему стало интересно, как она будет реагировать, если он ей сделает некое предложение. Небрежно опираясь на выступ, он ангельским голоском позвал ее и спросил:

— Прекрасный день, не правда ли?

— Просто великолепный, — последовал ответ.

— А что вы скажете, если мы снимем нашу одежду и получим истинное удовольствие?

Выражение лица сиделки ни на секунду не изменилось. Ответ был спокойным, неторопливым, даже ласковым:

— Мистер Уэйнграсс, но я же нахожусь здесь для того, чтобы ухаживать за вами, а не вызывать у вас сердечные приступы.

— Неплохо. Совсем неплохо. — Уэйнграсс был удовлетворен.

Радиотелефон на тележке для гольфа зажужжал, сиделка подошла к нему и сняла трубку. После короткого диалога, прерываемого смехом, она повернулась к Менни.

— Вас просит конгрессмен, мистер Уэйнграсс.

— Вы так не смеетесь, когда разговариваете с конгрессменом, — обиженно проворчал Менни, отталкиваясь от камня и вставая. — Голову даю на отрез, что это была Энни Глокаморра и рассказывала обо мне всякие глупости.

— Она действительно спросила, не удушила ли я вас еще. — Сиделка протянула телефон Уэйнграссу, который тут же рявкнул в трубку:

— Да я тебя быстрее удушу, голову оторву и скажу, что так и было!

— За что? — удивился Эван Кендрик.

— Парень, эта твоя Энни чертовски быстро спрыгивает с телефона, — смущенно пробормотал Уэйнграсс.

— Кто предостережен, тот вооружен, Менни, — засмеялся Кендрик. — Говорят, ты звонил. Все в порядке?

— Разве я должен звонить только в случае неприятностей?

— Ты редко звонишь. — Пауза. — Эта привилегия почти исключительно принадлежит мне. Что случилось?

— У тебя еще остались деньги?

— Конечно. А что?

— Помнишь пристройку, которую мы сделали, чтобы перед тобой открывалась панорама?

— Конечно.

— Я тут забавлялся некоторыми эскизами. Думаю, наверху нужно сделать террасу. Две стальные колонны будут выдерживать нагрузку, а может, понадобится и третья, если ты захочешь иметь ванну с паром у стены из стеклянных блоков.

— Из стеклоблоков? Это потрясающе! Действуй.

— Ладно. Утром я направлю туда водопроводчиков. Но как только это будет сделано, я возвращусь в Париж.

— Как скажешь, Менни. Кстати, ты говорил, что составил несколько проектов застекленного балкона там, где соединяются ручьи.

— Ты говорил, что не собираешься заходить так далеко.

— Я передумал. Это было бы отличное местечко, где можно было бы уединяться и думать.

— Местечко отличное, но не для такого непоседы, как ты.

— Ты само великодушие. На следующей неделе я заявлюсь на несколько дней.

— Я не могу ждать, — сказал Уэйнграсс, повышая голос и посматривая на сиделку. — Как только приедешь, освободи меня от этих тяжело дышащих сексуально озабоченных женщин!

Когда Милош Варак шел по безлюдному коридору здания Палаты Представителей, было чуть больше двадцати двух. Его впустили по предварительной договоренности, так как он был поздним гостем одного конгрессмена — Эрвина Партриджа из Алабамы. Варак подошел к массивной деревянной двери с медной пластинкой и постучал. Дверь почти мгновенно открыл стройный мужчина лет двадцати, глаза которого озабоченно смотрели из-под больших очков в роговой оправе. Нет, этот юнец явно не был председателем «Команды Партриджа», как назывался комитет по расследованию, преисполненный решимости выяснить, почему снабжение армии становилось все хуже, а затраты все больше. Что особенно беспокоило «Птиц» — еще одно прозвище — так это пятисотпроцентный перерасход и почти полное отсутствие конкуренции при заключении оборонных контрактов. То, что они лишь начали раскрывать, конечно же, было настоящей рекой коррупции, где было так много притоков, что не хватало парней, чтобы следовать по ним в имеющихся под рукой байдарках.

— Мне назначена встреча с конгрессменом Партриджем, — сказал Варак. Его чешский акцент, вероятно, был неверно истолкован стройным молодым человеком у двери, который, скорее всего, был помощником конгрессмена.

— Вы… вы… — смущенно промямлил он. — Я хочу сказать, когда вы проходили мимо охранников внизу…

— Если вы спрашиваете, проверен ли я на предмет наличия огнестрельного оружия, то да. Конечно же, меня проверили, и вы должны бы об этом знать. Вам звонили из службы безопасности. Пожалуйста, проводите меня к конгрессмену. Он меня ждет.

— Да, сэр. Он в кабинете. Сюда, сэр. — Нервный помощник проводил Милоша ко второй большой двери и постучал. — Конгрессмен…

— Пусть он войдет! — пророкотал низкий голос из комнаты. — А ты останься там и отвечай на все звонки. Мне плевать, даже если это будет спикер или президент. Меня нет ни для кого!

— Входите, — открывая дверь, сказал помощник.

Варака подмывало сказать обеспокоенному юноше, что он из КГБ, но затем он решил пощадить его нервную систему и молча вошел в большую комнату. Здесь было очень много фотографий — на письменном столе, стенах и столах; все они в той или иной мере свидетельствовали об авторитетности, патриотизме и огромных возможностях Партриджа. Сам конгрессмен стоял у занавешенного окна. Он был не такой уж представительный, как на фотографиях: небольшого роста, толстоват, с надменным неприветливым лицом и редкими крашеными волосами.

— Не знаю, что вы продаете, мистер Блондин, — сказал конгрессмен, напоминавший сейчас нахохлившегося перед дракой голубя, — но если это то, что я думаю, я спущу вас вниз так быстро, что вы пожалеете, что у вас нет парашюта.

— Я не продаю, а отдаю. И практически даром, хотя это нечто довольно ценное.

— Чушь собачья! Вы наверняка хотите получить прикрытие, заручиться моей поддержкой, но ни черта вы от меня не получите!

— Мои клиенты к этому не стремятся, и я, естественно, тоже.

— Чушь! Во время телефонного разговора вы упоминали о наркотиках, и я должен был к этому прислушаться. Поэтому я навел справки и выяснил то, что хотел. Так вот, мы чисты, чисты, как алабамский ручей! А сейчас мне хотелось бы выяснить, кто вас прислал, какой подлец и из какого воровского притона пытается запугать меня таким дерьмом?

— Не уверен, что вы захотите, чтобы это «дерьмо» стало достоянием общественности. Информация для вас губительная.

— Информация? Пустые слова! Инсинуации! Слухи, сплетни!

— Никаких слухов и никаких сплетен. Лишь фотографии. — Милош Варак, человек из Инвер Брасса, сунул руку в нагрудный карман своего пиджака и бросил на письменный стол белый конверт.

— Что? — Партридж подскочил к конверту; усевшись, он надорвал его и, доставая одну за другой фотографии, начал рассматривать их под настольной лампой с зеленым абажуром. Глаза его расширились, лицо побледнело, а затем побагровело от ярости. То, что он увидел, ошеломило его. На фотографиях были молодые люди: парочками, по трое, по четверо, полуобнаженные или полностью голые, они курили травку. На столах был рассыпан белый порошок. Попадались и нечеткие фотографии, на которых были сняты шприцы, таблетки и бутылки с пивом и виски, и очень качественные снимки нескольких парочек, занимавшихся любовью.

— В наши дни фотоаппараты бывают всевозможных размеров, — сказал Варак. — При помощи микротехнологии можно изготовить их такими же крошечными, как пуговицы на пиджаке или рубашке.

— О Боже милостивый! — с болью в голосе крикнул Партридж. — Это же мой дом в Арлингтоне! А это…

— Дом конгрессмена Бухбиндера, расположенный в Силвер Спрингс, а также дома еще троих членов вашего комитета. Из-за своей работы вы очень много времени проводите за пределами Вашингтона.

— Кто сделал эти снимки? — еле слышно спросил Партридж.

— Я не могу ответить на ваш вопрос, но готов поклясться, что этот человек находится за тысячи миль отсюда, у него нет негативов и совершенно исключена возможность его возвращения в эту страну. Могу лишь сказать, что это студент университета, занимающийся политобразованием. И приезжал он сюда по обмену.

— Мы так преуспели в своем деле, а сейчас все летит в тартарары из-за проклятой утечки…

— Почему, конгрессмен? — почти ласково спросил Варак. — Эти молодые люди не состоят в комитете. Они не ваши поверенные, не ваши бухгалтеры и даже не заместители. Это дети, которые совершили ужасные ошибки, испытав на себе тлетворное влияние самой могущественной столицы в мире. Избавьтесь от них; скажите им, что их жизнь и карьера будут разрушены, если они не примут помощь и не исправятся, но не разгоняйте свой комитет.

— Нам уже никто никогда не поверит, — едва слышно промолвил Партридж, вперив свой взгляд вперед, как будто разговаривал со стеной. — Мы такие же нравственно испорченные, как и те, кого ищем. Мы лицемеры.

— Никому и не надо знать…

— Проклятье! — вдруг взорвался конгрессмен из Алабамы и нажал кнопку вызова. — Сейчас же сюда! — рявкнул он. Когда Партридж поднялся из-за стола, молодой помощник как раз вошел в дверь. — Ты сопливый сукин сын! Я же просил тебя рассказать правду! Ты солгал!

— Нет, не солгал, — крикнул в ответ юноша, глаза которого за стеклами очков увлажнились. — Ты спросил меня, что происходит, а я сказал тебе — ничего, ничего не происходит. Три-четыре недели назад пару наших людей понизили в должности, и это всех нас напугало. Ладно, мы были глупыми, бестолковыми, и мы все с этим согласны. Но мы никому не причинили вреда, только себе! Мы бросили службу и всякое такое, но тебе и твоим отчаянным парням нет до этого дела. Твой гнусный штат использует нас восемьдесят часов в неделю, затем называет глупыми детками и накачивается нашими наркотиками, которыми мы их снабжали, пока не оказались перед камерами. Чего ты никогда не замечал, так это того, что здесь заново набранный детский сад. Все ушли, а ты даже и не заметил! Остался один я, потому что не мог уйти.

— Я увольняю тебя сейчас.

— Воля ваша, император Джонс!

— Кто?

— Намек дойдет до тебя, но будет поздно! — Юноша распахнул дверь настежь и громко захлопнул ее за собой.

— Кто это был? — спросил Варак.

— Эрвин Партридж-младший, — спокойно ответил конгрессмен и уселся, все еще не отводя глаз от двери. — Он студент третьего курса юридического факультета в Виргинии. Все они были студентами юрфака. Да, мы эксплуатировали их в хвост и в гриву за плевок и спасибо. Но мы и дали им немало. Увы, они не оправдали доверие, которое мы им оказали.

— И что же вы им дали?

— Опыт, который они бы не приобрели в любом другом месте: ни в суде, ни в книгах по правовым вопросам. Все это они могли получить лишь здесь. Мой сын изучил до мельчайших подробностей юридические основы, и он это знает. Он солгал мне, не предупредил о том, что может погубить нас… Я никогда не поверю ему снова.

— Сожалею.

— Это не ваша проблема, — огрызнулся Партридж сиплым голосом. — Ладно, дрянной мальчишка, жизнь тебя еще потрепает… — Он махнул рукой и спросил: — Скажите, что требуется от меня, чтобы не разогнали мой комитет? Вы сказали, что вам ничего не надо покрыть, но я полагаю, существует много способов не говорить об этом прямо, а лишь подразумевать. Я должен взвесить все плюсы и минусы, не так ли?

— Вам это ничем не грозит, сэр. — Варак достал скоросшиватель с несколькими листами бумаги и положил его на письменный стол перед конгрессменом. На первой странице была небольшая фотография в верхнем правом углу. — Моим клиентам нужно, чтобы этот человек вошел в ваш комитет.

— Он в чем-то замешан?

— Абсолютно ничего компрометирующего. Повторяю, моим клиентам ничего и никого не нужно покрывать, мы не просим протолкнуть или заблокировать какой-то законопроект. Этот человек не знает о моих клиентах, точно так же, как и они не знакомы с ним лично, и он совершенно не в курсе, что мы встречались сегодня.

— В таком случае, почему вы хотите, чтобы я взял его к себе?

— Мой клиенты считают, что он будет прекрасным дополнением к вашему комитету.

— Одному человеку это не под силу, и вы это знаете.

— Конечно.

— Если его внедряют для получения информации, то мы защищены от ее утечки. — Партридж взглянул на фотографии, лежавшие под настольной лампой, и, перевернув их, бросил на письменный стол. — По крайней мере, были защищены.

Склонившись над столом, Варак взял фотографии.

— Сделайте это, конгрессмен. Введите его в комитет. Или, как вы сказали, будет большая утечка информации. Как только он войдет в комитет, все это вам будет возвращено вместе с негативами. Сделайте это.

Взгляд Партриджа был направлен на находившиеся в руке блондина снимки.

— Дело в том, что как раз есть вакансия. Вчера подал в отставку Бухбиндер — по личным мотивам.

— Я знаю, — сказал Милош Варак.

Конгрессмен поднял глаза на гостя.

— Кто вы такой, черт побери?

— Преданный своей новой родине человек, но это неважно. Значение имеет этот человек.

Партридж посмотрел вниз на записи, лежавшие перед ним.

— «Эван Кендрик, Девятый округ Колорадо», — прочитал он. — Я почти ничего о нем не слышал, а то, что слышал, мне совершенно ни о чем не говорит. Он никто, богатый никто.

— Это изменится, сэр, — поворачиваясь и направляясь к двери, сказал Варак.

— Конгрессмен, конгрессмен! — закричал заместитель Эвана Кендрика, который, выбежав из приемной, направился бегом по коридору Парламента, чтобы догнать своего шефа.

— В чем дело? — спросил Эван, оторвав руку от кнопки вызова лифта и в недоумении уставившись на запыхавшегося молодого человека. — Это совсем не похоже на Фила, привыкшего не повышать голоса, а говорить конфиденциальным шепотом. Неужели на Девятый округ Колорадо обрушился грязевой оползень?

— Что касается вас, так оно и есть.

— А конкретнее?

— Конгрессмен Партридж. Партридж из округа Алабама.

— Хотя и грубиян, но хороший человек. Он решителен, и мне нравится то, что он делает.

— Он хочет, чтобы вы занялись этим вместе с ним.

— Чем заняться?

— Работать в его комитете.

— Что?

— Это же огромный шаг вперед, сэр!

— Это паршивое отступление, — возразил Кендрик. — Членов его комитета через неделю показывают по телевизору в вечерних новостях, и они выступают в роли «затычки» по воскресным утрам. Нет, меньше всего я хочу быть в этом комитете.

— Простите меня, конгрессмен, но вы должны хотеть этого больше всего, — сказал заместитель, встретившись взглядом с Кендриком.

— Почему?

Молодой человек по имени Фил, дотронувшись до руки Кендрика, отвел его в сторону от собравшейся у лифта толпы.

— Вы говорили мне, что собираетесь подать в отставку после выборов, и я согласился с этим. Но вы также сказали мне, что хотите получить право голоса в команде вашего преемника.

— Да, это так, — кивнул головой Эван. — Я боролся с этим отвратительным аппаратом, и мне хотелось бы продолжать его сдерживать. Боже праведный, да они бы продали последнюю гору в южных Скалистых горах для разработки урана, если бы им удалось добиться разрешения правительства на эксплуатацию — опустошительную, конечно.

— У вас вообще не будет никакого права голоса, если вы откажете Партриджу.

— Почему не будет?

— Потому что вы ему действительно нужны.

— Почему?

— Наверняка я знаю лишь одно: он ничего не делает просто так. Возможно, он хочет расширить свое влияние на западе, создать базу для своего личного продвижения — кто знает? Но он контролирует очень многих депутатов в Конгрессе, и если вы скажете «Нет, благодарю, дружище», он воспримет это как личное оскорбление и лишит вас всего как здесь, так и у вас на родине. Я хочу сказать, что он самый энергичный человек на Холме.

Наморщив чело, Кендрик вздохнул.

— В конце концов я всегда могу промолчать.

Прошло три недели с того момента, как конгрессмен Эван Кендрик получил место в комитете, возглавляемом Партриджем. Это совершенно неожиданное назначение в Вашингтоне не взволновало никого, кроме Энни Малкэйи О’Рейли и ее мужа Патрика Ксавьера, переселившегося из Бостона лейтенанта полиции, услугами которого пользовались столичные власти, ведущие борьбу с преступностью. Такое поведение председателя все объясняли тем, что старый профессионал хотел сфокусировать все внимание на себя, а не на других членов комитета. Если подобное предположение соответствовало действительности, то Партридж сделал очень удачный выбор. Во время двух еженедельных передач по телевизору конгрессмен из Девятого округа Колорадо почти все время молчал. «У меня нет вопросов», — говорил он, когда подходила его очередь задавать вопросы свидетелям. Самая длинная фраза, которую он произнес во время краткосрочной встречи с «Птицами», заняла двадцать три секунды. В ответ на приветствие председателя он спокойно выразил свое недоумение по поводу оказанной ему чести быть избранным в комитет и выразил надежду, что оправдает доверие председателя. На середине этой фразы — ровно через двенадцать секунд — от его лица убрали телевизионные камеры.

— Леди и джентльмены, — раздался приглушенный голос диктора, — даже на таких слушаниях, как эти, правительство не пренебрегает мерами предосторожности… Что? Ах, да, конгрессмен Оуэн закончил свое выступление.

Однако во вторник в конце месяца произошло нечто из ряда вон выходящее. В то утро велась первая на этой неделе телетрансляция слушания дела, вызвавшая повышенный интерес, так как основной свидетель был представителем ведомства Пентагона, которое занималось поставками. Это был довольно молодой, но совершенно лысый полковник, сделавший себе карьеру в области материально-технического обеспечения. Этот очень идейный солдат с непоколебимыми убеждениями был весьма способным и острым на язык. Не случайно он всегда выступал на первый план, когда приходилось иметь дело с распустившим слюни и таким жадным гражданским населением. Неудивительно, что очень много людей не могли дождаться, когда же наконец столкнутся полковник Роберт Бэрриш и такой же сообразительный, проворный и, конечно же, остроумный председатель комитета Партридж.

То, что конгрессмен Эрвин Партридж из Алабамы в это утро отсутствовал, было совершенно анормальным. Не помогли обнаружить местонахождение председателя ни телефонные звонки, ни группы помощников, рыскавших по всей столице. Он просто исчез.

Но комитеты Конгресса не замыкаются на одних председателях, особенно когда это связано с телевидением, поэтому повседневная работа комитета продолжилась и ввиду отсутствия председателя ее возглавил конгрессмен из Северной Дакоты — мягкий, воздержанный министр-евангелист, который в рот не брал спиртного и мечтал перековать мечи на орала. Естественно, он был легкой добычей для такого льва, как полковник Роберт Бэрриш.

— …и в заключение своего выступления перед этой гражданской инквизицией я категорически утверждаю, что являюсь сторонником сильного, свободного общества, созданного в смертельной борьбе с силами зла, которые разорвут нас на куски при первом же проявлении слабости с нашей стороны. Неужели же наши руки должны быть связаны из-за каких-то незначительных процедурных неувязок и манипуляций общественным мнением? Неужели мы будем играть на руку нашим врагам?

— Позвольте вас заверить, — пролепетал недальновидный временный председатель, — что никто из присутствующих не сомневается в вашей приверженности делу нашей государственной обороны.

— Надеюсь, сэр. А я, в свою очередь, хочу заверить…

— Остановитесь, солдат! — вдруг раздался громкий голос Эвана Кендрика.

— Прошу прощения?

— Я сказал, остановитесь на минуту, пожалуйста.

— У меня чин полковника американской армии, и хотелось бы, чтобы ко мне так и обращались, — раздраженно ответил офицер.

Эван сурово посмотрел на свидетеля, моментально забыв о микрофоне.

— Я буду обращаться к вам, как считаю нужным, вы, самонадеянный ублюдок, — камеры начали отъезжать в сторону, чтобы заглушить слова Кендрика звуковыми сигналами, но сделано это было слишком поздно, и все пошло в эфир, — пока вы лично не внесете поправки в конституцию, — продолжал Кендрик, изучая лежавшие перед ним бумаги и злорадно ухмыляясь. — Мое дело — расследование.

— Меня возмущает ваше отношение…

— А многие налогоплательщики возмущены вашим, — бесцеремонно перебил его Эван. Он только что просмотрел послужной список Бэрриша и почему-то вдруг вспомнил слова Свана, которые тот сказал больше года назад. — Скажите мне, полковник, вы когда-нибудь стреляли из боевого оружия?

— Я солдат!

— Мы с вами это уже установили, не так ли? Я знаю, что вы солдат, а мы — назойливые штатские, которые платят вам зарплату, пока вы не сдали напрокат свой мундир. — По залу Конгресса пронесся тихий смешок. — Вопрос, который я вам задал, был такой: вы когда-нибудь стреляли из оружия?

— Несчетное количество раз. А вы?

— Несколько раз и не в мундире.

— В таком случае, я полагаю, вопрос закрыт.

— Не совсем. Вы когда-нибудь использовали оружие для того, чтобы убить другого человека, который собирался убить вас?

Последующая пауза привлекла внимание всех. Тихий ответ Бэрриша не остался незамеченным:

— Я никогда не участвовал в сражении, если вы это имеете в виду.

— Но вы только что сказали, что были в смертельной схватке и так далее, и тому подобное, давая понять всем присутствующим и всей телеаудитории, что вы кто-то вроде современного Дэви Крокетта, удерживающего форт в Аламо, или сержанта Йорка, или даже Индианы Джонса, отстреливающегося от своры плохих парней. Но все это неправда, верно, полковник? Вы бухгалтер, который пытается оправдаться, украв миллионы, если не миллиарды долларов налогоплательщиков, прикрывшись флагом суперпатриотизма.

— Ах ты сукин сын! Да как ты смеешь? Да я тебя… — Камеры и звуковые сигналы опять опоздали, когда полковник Бэрриш, вскочив со стула и ударив кулаком по столу, начал изрыгать ругательства.

— Заседание комитета закрывается! — крикнул в изнеможении председатель. — Закрывается, черт бы вас всех забрал!

В затемненной дикторской одной из вашингтонских телестудий стоял седой ведущий новостей, прикипев взглядом к монитору. Он задумчиво поджал губы, что неоднократно делал на глазах у большей части населения Америки, а затем повернулся к ассистенту, находившемуся рядом с ним.

— Я хочу, чтобы этот конгрессмен, кто бы он ни был, принял участие в моей программе в следующую субботу.

Огорченная женщина из Чеви Чейс кричала в телефонную трубку:

— Говорю тебе, мама, я ни разу за всю свою жизнь не видела его таким! Он был пьяным вдрызг. Слава Богу, этот славный иностранец приволок его домой! Сказал, что нашел его возле ресторана в Вашингтоне и что он почти не мог двигаться — представляешь? Почти не мог идти! Он узнал его и, будучи хорошим христианином, подумал, что лучше увести его с улицы. Что меня сводит с ума, так это то, что я считала, что он даже в рот не берет спиртного. Что ж, как выяснилось, я ошибалась. Интересно, сколько еще секретов у моего верного министра! Утром он заявил, что не помнит ничего… О Боже милостивый! Мама, он как раз вошел в дверь… мамочка, он вырвал прямо на ковер!

— Где я нахожусь, черт побери? — прошептал Эрвин Партридж-старший, встряхивая головой и пытаясь сфокусировать свой взгляд на окнах с потрепанными занавесками. — В каком крысином гнезде?

— Вы не так далеки от истины, — приближаясь к кровати, сказал блондин. — За исключением того, что грызуны, которые часто посещают этот мотель, приходят сюда лишь на час или два, а их гнездо где-то в другом месте.

— Вы! — крикнул конгрессмен из Алабамы, уставившись на чеха. — Что вы со мной сделали?

— Не с вами, сэр, а для вас, — ответил Варак. — К счастью, я смог вытащить вас из весьма затруднительного положения.

— Что? — Партридж сел, свесив ноги с кровати. — Где? Как?

— Один из моих клиентов обедал в Кэрридж-Хаусе в Джорджтауне, где вы встретились с конгрессменом из Северной Дакоты. Опять-таки к счастью, я живу в этом районе и смог туда вовремя добраться. Между прочим, вы, очевидно, здесь не зарегистрированы.

— Минуточку! — завопил Партридж. — Чушь собачья! Эта встреча между святошей и мной была ловушкой! В его контору позвонили и сказали, что я хочу с ним встретиться по срочному делу комитета, в мою приемную поступил такой же звонок. В это утро мы должны были слушать этого пентагонского полового члена Бэрриша, поэтому мы оба поняли, что лучше нам встретиться. Я спросил у него, что произошло, а он у меня!

— Я ничего об этом не знал, сэр.

— Дерьмо собачье!.. Какая неприятность.

— Вы не рассчитали дозу.

— Чушь собачья! Я выпил одно отвратительное мартини, а святой отец пил лимонад!

— Тяжело в это поверить, конгрессмен. Ведь вы упали на стол, а министр пытался пить соль.

Председатель комитета Партридж посмотрел на чеха.

— Я понял, — сказал он спокойно, — это вы напоили нас какой-то дрянью.

— Бог с вами! До прошлого вечера я ни разу не был в том ресторане.

— Да вы еще и лгун! О дьявол, который час? — Партридж быстро повернул руку, чтобы посмотреть на часы, но Варак его остановил.

— Слушание закончено.

— Что?

— Ваш новый человек, получивший назначение, произвел на всех неизгладимое впечатление, сэр. Уверен, вы увидите фрагменты его спектакля в вечернем выпуске новостей, хотя некоторые слова, к сожалению, будут стерты.

— Кошмар, — прошептал конгрессмен и взглянул на чеха. — А что они сказали обо мне? Как объяснили мое отсутствие?

— Ваше ведомство распространило весьма убедительное объяснение. Вы были в рыбацкой лодке на побережье Мэриленда. Отказал мотор, и вам пришлось бросить якорь в миле от морских суден. Так что нет проблем.

— Мое ведомство распространило такое заявление? Кто распорядился?

— Ваш сын. Это удивительно чуткий молодой человек. Кстати, он ждет вас на улице в автомобиле.

Рыжеволосый комиссионер, находившийся в выставочном зале на Сааб, чрезвычайно удивился, когда подписал документы и получил десять стодолларовых банкнот.

— Ваш автомобиль будет готов к трем часам дня.

— Прекрасно, — сказал покупатель, который так обозначил свою профессию на финансово-арендном соглашении: «Буфетчик, в настоящее время работает в Кэрридж-Хаусе в Джорджтауне».