Рассветало. Азра посмотрел на светлеющее небо и проклял все и всех — они ошиблись, повернув у Кабритты Тауэр, и таким образом потеряли драгоценные минуты. Три фигуры в изодранной одежде заключенных выглядели весьма экзотично. Пока солнце не взошло, они могли бы сойти за рабочих, направляющихся сюда из Ливана или из трущоб Абу-Даби, где просаживали деньги единственно доступным для них способом — покупая проституток и виски.
Они добрались до Вальят Госпитал, который находился в двух сотнях ярдов от ворот американского посольства. Дальше — справа — узкая улочка пересекалась проездом. За углом протянулась цепь магазинов, затаившихся за металлическими ставнями. Сейчас было не до бизнеса. Во дворе собрались группки вяло прохаживающихся, словно лунатики, юнцов; тяжелое оружие оттягивало им руки, плечи, но это было необходимо для джихада — священной войны, которую они вели. Их заторможенность, однако, исчезала с первыми лучами солнца и ключом начинала бить маниакальная энергия, особенно при появлении первой волны радиожурналистов и телекомментаторов.
Азра изучал большой сквер перед воротами. Через дорогу — на северной стороне — тесно примыкали друг к другу три двухэтажных здания. Занавешенные окна не светились — ни проблеска. Если у окна и были наблюдатели, то на таком расстоянии увидеть их было невозможно. Попытка прорваться через баррикаду у входа могла оказаться смертельно опасной. В сквере находились только нищие в изорванной одежде, которые расположились у стен из песчаника с подносами для подаяний; некоторые из них были грязны до невозможности. Среди этих несчастных вполне могли скрываться агенты разведок или султана. Азра чрезвычайно внимательно понаблюдал за ними, ожидая внезапного движения, чего-нибудь, что выдало бы мнимого нищего. Только тренированный во всех отношениях человек сумел бы длительно сохранять неподвижность и спокойствие в такой стрессовой ситуации. Никто не двигался, ничто не нарушало почти идиллическую картину.
Азра ущипнул Йозефа, вынул из-под одежды автомат и дал его старому террористу.
— Я пошел, — сказал он по-арабски. — Прикрой меня в случае чего. Если кто-нибудь из этих нищих дернется, сделай из него решето.
— Иди. Я буду пробираться сзади перебежками от двери к двери по правой стороне. Моя помощь однозначна: только нищий вскочил — и его нет.
— Не предвосхищай событий, Йозеф. Не сделай ошибки и не открой огонь, когда в этом не будет особой нужды. Я должен добраться до одного из этих болванов внутри.
Молодой палестинец повернулся к Кендрику, который притаился за редкой листвой у больничной стены.
— Ты, Бахруди, — прошептал он по-английски, — когда Йозеф доберется до ближайшего здания на той стороне, очень медленно выходи и следуй за ним, но, ради всего святого, делай это не слишком заметно. Выжди секунду — и вперед. Не высовывайся; твоя фигура не столь хороша, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение.
— Я знаю, что делать! — вдохновенно солгал Эван. — Ты думаешь, что у меня нет опыта такой тактики? Да у меня его больше, чем у вас всех вместе взятых!
— Не знаю, что и думать, — ответил Азра просто. — Мне не понравилось то, как ты появился в Маскате. Мне рассказывали. Возможно, в ваших изысканных европейских столицах все обстоит по-иному.
— Уверяю тебя, что поступлю как следует, — холодно отрезал Кендрик, помня, что он должен выглядеть сильным в арабском понимании. Его слова были не более чем блеф, но молодой террорист ухмыльнулся. Впервые за все время знакомства с Азрой Кендрик увидел улыбку на лице ублюдка по кличке Голубой.
Голубой вскочил, быстро пересек небольшую больничную лужайку и направился к широкому проходу, ведущему к площади. Йозеф метнулся вперед, затем повернул на девяносто градусов вправо, перебежал узкую улицу в двадцати футах от угла и прижался к стене здания, затаившись в тени. Одинокая фигура Азры приближалась к воротам посольства, Йозеф скользнул за угол. Последнее, что увидел Кендрик, — смертоносное оружие, которое держал наизготовку в левой руке старый террорист. Кендрик понял, что наступило время броска, и тут ему вдруг ужасно захотелось очутиться где-то в Колорадо. Но через несколько секунд перед его мысленным взором встала ужасающая картина свершившегося когда-то. Гром! Несколько оглушительных взрывов. Дым! Стены рухнули… Крики гибнущих детей и безумные вопли молодых матерей, а масса щебня и почвы рушится на них, образовывая огромную братскую могилу.
Махди!
Эван вскочил, глубоко вздохнул и побежал к площади. Он достиг тротуара на северной стороне перед забаррикадированными магазинами.
— Женщина была права, — прошептал темнокожий, одетый по-западному араб, вглядываясь через слегка отодвинутую штору магазина, который еще двадцать два дня назад был привлекательным кафе, где продавали пирожные и фрукты. — Старый боров пробежал так близко, что я мог бы дотронуться до него. Говорю вам, я дохнуть боялся!
— Тс-с, — предостерег собеседника находящийся рядом человек, полностью одетый по-арабски. — Это американец идет. Его выдает грузная поступь.
— Его сможет выдать не только поступь. Есть кому его выдавать. Нет, не жилец он.
— Кто он? — вопросил закутанный в бурнус араб едва слышным шепотом.
— Мы не должны этого знать. Главное — он рискует ради нас своей жизнью. Слышал, что приказала женщина?
На улице появилась чья-то фигура, прошла мимо магазина, помедлила перед поворотом. Еще один смутный силуэт торопливо пробирался к воротам посольства.
Араб в западной одежде продолжал что-то высматривать сквозь щелочку.
— И тогда женщина тоже приказывала наблюдать за ними, — сказал он. — Возле порта, взяв маленькую лодку, и на дорогах — к северу и к югу. И даже здесь, где их появление менее всего ожидалось. Доберись до нее и сообщи, что маловероятное свершилось. Потом позвони парням в Калбах и сообщи, что они снимаются с наблюдения.
— Хорошо, — согласился человек в бурнусе и направился к пустому кафе, перевернутые стулья которого лежали на столах. У выхода он остановился, быстро повернулся и спросил у коллеги: — Так что же нам надо?
— Женщина скажет. Поторопись! Посмотри-ка: та чертова свинья уже делает знаки кому-то внутри. Вот куда они пробираются. Внутрь!
Азра ухватился за металлические прутья ворот, взор его обратился на небо: восток разгорался. Скоро мрак на площади рассеется резким, слепящим солнцем Маската. Рассвет наступит как взрыв. «Быстрее! Обратите же на меня внимание, вы, идиоты. Враг повсюду, он наблюдает, следит, готовый к внезапному броску, а я сейчас представляю для них ценность необыкновенную. Один из нас должен связаться с Махди. Во имя Аллаха, — молил он, — хоть кто-нибудь подойдет сюда? Я даже не могу подать голоса!»
Кажется, кто-то его заметил. Молодой человек в грязной одежде, поколебавшись, отошел от группы из пяти человек, посмотрел на еще сумрачный, но уже светлеющий небосвод и стал вглядываться в фигуру, стоящую слева от ворот. Подойдя ближе, он перешел на быстрый шаг, на его лице появилось изумление.
— Азра! — воскликнул он. — Это ты?!
— Спокойно! — прошептал Голубой, прижимая обе руки к ограде.
Подросток был одним из дюжины новобранцев, которых он учил, как обращаться с оружием. Насколько ему помнилось, этот юнец не блистал умом.
— Говорили, тебя направили с секретной миссией, назначение настолько святое, что мы вознесли хвалу Аллаху.
— Меня захватили в плен.
— Слава Аллаху!
— За что слава?
— За то, что ты убил пленивших тебя неверных! Если бы ты не убил их, то оказался бы в руках Аллаха!
— Я сбежал.
— Не убив неверных? — с грустью в голосе поинтересовался юнец.
— Они все мертвы, — отрезал Голубой с раздражением. — Теперь послушай…
— Восхвалим же Аллаха!
— Оставь в покое Аллаха и выслушай меня. Я должен войти внутрь и как можно быстрее. Сходи за Ятим или Ахбиядом; беги, словно от этого зависит твоя жизнь.
— Моя жизнь — ничто.
— Моя тоже, черт бы тебя взял. Пусть кто-нибудь вернется сюда с инструкциями. Бегом!
Голубой ждал, и после каждого взгляда на небо сердце его колотилось так, что отзывалось громом в груди и биением в висках. Скоро, очень скоро солнце могло осветить этот маленький клочок земли — и тогда конец; и он уже не сможет отомстить негодяям, поломавшим его жизнь, испоганившим детство, оборвавшим жизнь родителей орудийным огнем, санкционированным израильскими убийцами.
Память об этом жила и приносила боль. Отец его — стройный, красивый человек — был студентом-медиком третьего курса в Тель-Авиве. Руководство решило, что ему больше подходит быть простым фармацевтом. Это часто практиковалось. Не дать арабу получить высшее образование — таково было кредо израильских властей. Тем не менее, в последующие годы он стал «доктором» в их деревне на Западном Берегу. Правительство присылало к ним своих врачей — зачастую некомпетентных невежд, думавших только о том, как бы подзаработать побольше шекелей в маленьких городках и лагерях. Один из таких эскулапов нажаловался на отца. Врачебную деятельность пришлось прекратить.
— Они не дают нам жить по-человечески. Когда они нам дадут возможность просто жить?! — кричал отец.
Ответ пришел от дочери по имени Зайа и сына, который стал террористом Азрой. Израильская комиссия по арабским делам на Западном Берегу снова сделала официальное заявление. Их отец был объявлен лицом нежелательным. Семье приказали покинуть деревню.
Они отправились на север, к Ливану. Повсюду их неплохо принимали, наконец их путешествие подошло к концу, и они осели в лагере для беженцев Шатила.
Брат и сестра видели из-за низкой каменной стены, как убили их отца и мать; их тела истерзал ливень пуль. Кровь лилась изо рта и глаз. А сверху, с холмов доносился голодный рев израильской артиллерии. Кто-то остался весьма доволен проведенной операцией.
Так из нежного ребенка родилась Зайа Ятим с холодным взглядом стратега, а мир узнал Азру — новейшего некоронованного короля террористов.
Воспоминания поблекли при виде человека, бегущего к воротам посольства.
— Голубой! — вскричал Ахбияд; восходящее солнце высвечивало белые пряди в его волосах. Уже на бегу он произнес резким свистящим шепотом: — Во имя Аллаха, что стряслось? Твоя сестра рядом, но ведь она понимает, что здесь появляться нельзя. Повсюду есть глаза… Что случилось?
— Я тебе расскажу все, как только мы окажемся внутри. Но времени в обрез! Быстро!
— Мы?
— Я сам, Йозеф и человек по имени Бахруди. Он прибыл сюда от Махди. Да быстрее же! Где нам пройти?
— Боже мой! Махди!
— Пожалуйста, Ахбияд!
— Восточная стена, около сорока метров от южного угла, там, где старая канализационная система.
— Я знаю, где это! Мы направляемся туда.
— Нагибайся пониже и ползи медленно, ясно? Там есть проход…
— Под тремя большими камнями на воде, — продолжил Азра, поспешно кивая. — Пусть нас кто-нибудь ждет. Мы должны бежать почти засветло!
Голубой отошел от ворот и, сдерживая себя, медленно двинулся к южному краю стены. Он остановился, прижавшись спиной к стене, глаза ощупывали забаррикадированные магазины. Йозеф наполовину высунулся из дверного проема; он присматривал за Азрой и хотел, чтобы молодой руководитель знал это. Старик свистнул, и в ту же секунду «Амаль Бахруди» появился из узкой улочки между двумя домами. Оставаясь в тени, он бросился к тротуару и присоединился к Йозефу. Азра указал влево, давая понять, что нужно бежать по тропке, идущей параллельно стене посольства.
Вдалеке уже светился горизонт и вырисовывалась полоска набережной.
Один за одним пробирались по указанному пути беглецы в их рваной одежде и тяжелых сандалиях. Они шли вдоль стены посольства, с опаской поглядывая в сторону восхода. Вот они достигли выступа, под которым шумела вода. Не без волнения некоронованный король убийц направился вниз к большому валуну, а затем жестом пригласил за собой остальных, указывая на следующий участок. Очень скоро они достигли места, где большие камни, казалось, преграждали путь воде. Три камня у стены образовывали треугольник, в основании которого находилось отверстие не более трех футов в диаметре; туда и направлялся поток.
— Вот это место! — радостно воскликнул Азра. — Я знал, что найду его!
— Что это? — спросил Кендрик, указывая на перекатывающуюся через камни воду.
— Старая канализационная система, — пояснил Голубой. — Построена столетия назад. Раньше очищалась морской водой, которую таскали рабы.
— Они вручную пробили этот канал?
— Нет, Амаль. Они возвели валы, уложили камни. Остальное сделала природа. Это резервный акведук, так сказать. Туда вниз ведут ступеньки, сделанные для рабов, подобных нашим палестинским изгоям.
— Как же мы проберемся здесь?
— Ничего сложного. Под потоком воды. Если Иисус мог ходить по воде, то мы уж как-нибудь попытаемся пробраться под ней. В посольство!
Тяжело дыша, Энтони Мак-Дональд вскарабкался по открытой лестнице, идущей вдоль стены старого склада. Лестница скрипела под его ногами, и звук этот вплетался в звуки, доносящиеся от доков. Первые золотистые лучи солнца плясали на воде порта, разбивались лодками и носами видавших виды траулеров, вышедших на дневной лов. Патрульные суда сигналили им, приказывая остановиться для досмотра.
Сегодня, еще до того, как рассвело, Тони приказал направить машину назад в Маскат по пустынной дороге, не включая фар. Они достигли улицы, которая, пересекая город, вела к пристани. Только когда они оказались в черте города, Мак-Дональд приказал включить фары. Он не мог представить, где находятся беглецы, где они могут затаиться при свете дня в городе, в котором их разыскивает полиция. Англичанин надеялся, что помочь ему сможет один из самых странных агентов в этом городе. Существовало одно место, куда ему и нужно отправиться, там он встретится с этим типом без свидетелей. Наемный убийца был одним из тех отбросов человеческого общества, которые за деньги убивают эффективно и безжалостно. Этот подонок вступал в контакты с потенциальными заказчиками в грязных переулках Шари эль-Мишквис. Только тот, кто должен был знать, знал, где он ютится.
Тони закончил наконец свой подъем и оказался перед массивной дверью. За ней находился человек, которого он хотел видеть. Только англичанин решился было сделать шаг вперед, как замер в оцепенении, разинув рот, а глаза его едва не выскочили из орбит. Неожиданно дверь распахнулась, и на площадку выпрыгнул полуобнаженный убийца с острым, как бритва, ножом в одной руке и с пистолетом — в другой. Он приставил нож к горлу посетителя, а дуло пистолета направил ему в висок. Англичанин судорожно ухватился за перила, едва удерживаясь, чтобы не свалиться вниз.
— А, это ты, — прошипел тощий, со впалыми щеками человек. — Ты не должен был сюда приходить. Никто не смеет сюда являться.
Зацепеневший, неспособный пошевелить ни рукой, ни ногой Мак-Дональд, чувствуя на шее острое лезвие ножа, прохрипел:
— Я никогда бы не решился на это, если бы не чрезвычайные обстоятельства, это абсолютно точно.
— Абсолютно точно, что меня надувают. В прошлый раз, например.
— Никто и не думал!
— Каждый об этом только и мечтает!
— Я все вам компенсирую. Мы должны поговорить. Как я уже сказал, возникла чрезвычайная ситуация.
— Говори прямо здесь. Внутрь не пущу. Никто не может сюда войти!
— Очень хорошо! Если бы вы были столь любезны и разрешили мне стать более прямо, а не полувисеть на этих дряхлых перилах…
— Выкладывай!
Тони отступил вниз и, поглядывая на нож, носовым платком вытер обильный пот со лба.
— Крайне необходимо добраться до лидеров в посольстве. Если они не могут выйти, значит, я должен войти.
— Это очень опасно. Особенно для того, кто возьмется провести тебя внутрь.
Тощий убийца отнял лезвие от шеи Мак-Дональда только для того, чтобы упереть в нее острие ножа.
— Мог бы связаться с ними по телефону, там всегда полно людей, — процедил он сквозь зубы, не сводя недоверчивого взгляда с англичанина.
— Все, о чем я должен сказать, и все, о чем я попрошу их, не может быть доверено телефону. С лидерами надо поговорить с глазу на глаз.
— Я могу дать тебе номер телефона, которого нет ни в одном справочнике.
— Если знаете вы, то может знать еще кто-то. Я не могу рисковать. Мне надо попасть внутрь.
— Ты меня утомляешь! — взвился психопат, сверкая расширенными глазами. — Почему ты меня утомляешь?
— Потому что я очень богат, а вы — нет. Вы нуждаетесь в деньгах для ваших расточительных… привычек.
— Ты меня оскорбляешь! — заорал наемный убийца, и голос его донесся до рыбаков и докеров, работающих внизу.
— Нет, я просто придерживаюсь фактов. Сколько вы запросите?
Убийца выдохнул дурно пахнущий воздух прямо в лицо Мак-Дональда, опустил нож и втупился в благодетеля.
— Это будет стоить тебе немало. Больше, чем ты когда-либо платил мне.
— Я согласен на разумное повышение суммы, не чрезмерное, заметьте, а разумное. У нас всегда найдется для вас работенка.
— Сегодня в десять часов утра в посольстве состоится пресс-конференция, — прервал его наркоман. — Как всегда, журналисты и телевизионщики будут отобраны в последнюю минуту. Их имена выкрикнут перед самым началом у ворот. К этому времени будь там, а пока сиди у телефона, я звякну тебе в ближайшие два часа.
Тони дал ему свои координаты.
— Ну и сколько же вы хотите? — поинтересовался он.
Опустив нож, убийца назвал цифру в оманских риалах. Сумма была эквивалентной трем тысячам английских фунтов или, округленно, пяти тысячам американских долларов.
— У меня расходы, — неопределенно пояснил он. — Деньги на бочку, иначе я за себя не отвечаю.
— Но ведь это сумасшедшая сумма! — закричал Мак-Дональд.
— Тогда забудь ко мне дорожку.
— Ладно, договорились, — вздохнул англичанин.
Калехла меряла шагами номер отеля; и хотя в свои тридцать два года она была очень умеренна в курении, теперь курила одну сигарету за другой, не отрывая при этом взгляд от телефона. Ни при каких обстоятельствах нельзя было управлять из дворца. Эта связь могла представлять довольно значительную опасность. Черт бы взял этого сукиного сына!
Энтони Мак-Дональд — явно чей-то талантливый агент, имеющий совершенную сеть, но и она теперь не без прикрытия, во многом благодаря подруге по Редклиффу, которая стала женой султана. Ведь благодаря ей, Калехле, познакомился молодой араб с ее лучшей подругой несколько лет назад в Кембридже. Боже мой, как тесен мир! Ее мать, родившаяся в Калифорнии, встретила ее отца — студента из Порт-Саида — в Беркли. Она изучала египтологию, он писал диссертацию по западным цивилизациям. Оба мечтали о научной карьере. Они полюбили друг друга и поженились — блондинка из Калифорнии и смуглокожий египтянин.
С рождением Калехлы ошеломленные родственники с обеих сторон поняли, что для юных родителей есть нечто большее, чем чистота наследственной линии. Барьеры рухнули под напором любви. Четыре пожилых человека — две пары родителей — склонных испытывать отвращение друг к другу, перебросили мостик к чужой культуре, поняли, что цвет кожи не главное, и нашли радость в ребенке, а потом их объединило и многое другое. Они стали неразлучны — банкир с супругой из Сан-Диего и богатый экспортер из Порт-Саида с женой-арабкой.
«Что это я раскисла?» — прикрикнула сама на себя Калехла. Времени думать о прошедшем не было; все решало настоящее. Потом она сообразила, почему мысленный взор ее нырнул в прошлое. Ей было просто необходимо уделить внимание самой себе, вспомнить тех, кого любила, чтобы хоть что-то противопоставить ненависти, царящей повсеместно. Но существовала и вторая, еще более важная, причина. В памяти всплыл тот давнишний ужин; лица, произнесенные слова; и она, восемнадцатилетняя девушка, собравшаяся отправляться в Америку.
— Монархи прошлого делали ужасно мало для поддержания своей чести, — изрек ее отец, когда все домочадцы, включая дедушек и бабушек, собрались за столом в Каире. — Но они понимали нечто, чего наши нынешние лидеры не принимают во внимание, если только они не собираются стать монархами сами.
— Интересные мысли, молодой человек, — заметил банкир из Калифорнии. — Что касается меня, то я против монархии. Республика — это совсем другое дело.
— Ну, ладно, начнем с наших собственных фараонов, вспомним первосвященников Греции, императоров Рима и всех королей и королев Европы и России, которые устраивали браки таким образом, что представители различных наций образовывали единую большую семью. Одно лицо знает другое, встречаясь в самых различных ситуациях: за обеденным столом, на танцах. Они вместе шутили и смеялись. В таких условиях трудно сохранять расовые предубеждения, не правда ли?
Собравшиеся за столом поглядывали друг на друга, улыбались, ласково кивая.
— В этих сферах, однако, сын мой, — вставил экспортер из Порт-Саида, — не всегда все обстоит так гладко. Мне не хотелось бы поучать, но вспомните о войнах, когда брат сражался с братом, сын шел против отца…
— Это так, отец, но все же могло быть намного хуже, если бы не эти браки. Намного хуже. В этом я уверен.
— Не хочу, чтобы меня использовали в качестве политического инструмента, — воскликнула мать Калехлы, смеясь.
— Естественно, моя дорогая, все между вами устроили ваши лукавые родители. Интересно, какую выгоду они извлекли из вашего союза?
— Самую большую, вот эту. Очаровательную леди, мою золотую внучку, — сказал банкир.
— Увы, мой друг, она отправляется в Америку, — отрезал экспортер. — Вот и пропала вся ваша выгода.
— Как ты относишься к этому, дорогая? Настоящее приключение для тебя, правда?
— Но ведь я путешествую не впервые, бабушка. Мы приезжали к тебе и к дедушке. Я бывала в нескольких городах.
— Теперь это будет совсем другое, дорогая. Ты будешь там жить.
Калехла уже не помнила, кто сказал эти слова, но тогда была предсказана одна из самых страшных глав в ее жизни.
— Вот и отлично! Ведь ко мне все так хорошо относятся! Все так любят меня!
И снова сидящие за столом переглянулись. Банкир прервал молчание:
— Кто знает, куда ведет тот или иной путь? Еще будет время, когда ты окажешься нежелательной и нелюбимой, и это тебе будет крайне неприятно.
— В это трудно поверить, дедушка, — удивилась девушка.
Калифорниец бросил короткий взгляд на зятя.
— Да и мне в это трудно поверить. Не забудьте, юная леди: если возникнут трудности, поднимите телефонную трубку, и я вылечу к вам первым же рейсом!
— О дедушка, я не могу представить, что это возможно.
Да, она не лгала: представить такое ей действительно было трудно; но такие времена настали, и только гордость да сила воли помогли ей выжить. «Шварцен Арвиях! Грязный араб!» — таково было ее первое знакомство с ненавистью. Это оказалась не просто слепая, иррациональная ненависть толпы, бегущей по улице, размахивающей плакатами и делающей похабные жесты. Она столкнулась с ненавистью, общаясь с молодыми людьми, которые ей нравились, которые находились вместе с ней в классных комнатах и посещали тот же кафетерий. В этой среде очень высоко ценили личность.
Но как же тяжело было стать личностью ей; она теряла себя, ее не выделяли из общей массы людей, именуемых арабами. Грязными арабами, ненадежными арабами, кровавыми арабами. Араб, араб, араб — она не могла выносить этого больше. После занятий она обычно возвращалась в студенческое общежитие и оставалась там. Но ей все же довелось принимать участие в студенческих вечеринках. Двух раз оказалось более чем достаточно.
Собственно, уже первый случай мог бы переполнить чашу терпения. Она пыталась пройти в комнату для дам. Дорогу ей преградили двое американских студентов-евреев.
— А я думал, что вы, арабы, не пьете! — крикнул подвыпивший молодой человек слева.
— Это личное дело каждого, — парировала она.
— А мне говорили, что ваше племя мочится прямо на пол в своих шалашах! — крикнул второй, глядя на нее со злобой.
— Вас дезинформировали. Мы весьма аккуратны и брезгливы. Вы позволите мне пройти?
— Не сюда, арабка. Неизвестно, что ты оставишь после себя на сиденье унитаза.
Но самое ужасное произошло в конце второго семестра. Она посещала курс, который вел знаменитый еврейский профессор, один из лучших преподавателей. Она добилась в учебе наибольших успехов. В награду ей был подарен экземпляр книги профессора с его автографом. Все сокурсники — и евреи, и неевреи — поздравили ее, но когда она покинула здание, трое в масках из чулков, натянутых на голову, остановили ее на полпути к общежитию.
— Что ты ему сделала? — спросил один из них. — Пригрозила, что взорвешь его дом?
— Или что прирежешь детей острым арабским ножом?
— Да нет же! Она позвонила Арафату.
— Сейчас мы тебя проучим, грязная арабская свинья!
— Если эта книга так много для вас значит, заберите ее!
— Нет, арабка! Можешь теперь оставить ее себе!
Ее изнасиловали.
— Это за Мюнха!
— Это за детей в Голанских кибуцах.
— Это за сестру, которую вы, подонки, убили на побережье Ашдода.
Они не искали сексуального удовлетворения; этим отвратительным действием они хотели унизить и оскорбить ее — арабку.
Она то ползла, то, шатаясь, брела к общежитию.
В это время в ее жизнь вошел очень важный человек. Звали ее Роберта Олдридж, бесценная Бобби Олдридж, борец с предрассудками и догмами, дочь Олдриджей из Новой Англии.
— Подонки! — кричала она, и слышали ее деревья Кембриджа.
— Никогда не говори так, — просила ее юная египтянка. — Ты не понимаешь!
— Не беспокойся, милая! У нас в Бостоне есть выражения и похлеще. Попомнишь мои слова, эти сволочи еще наплачутся.
— Нет, моя дорогая подруга! Я не питаю неприязни к евреям, моя ближайшая, с детских лет, подруга — дочь рабби, с которым дружит мой отец. У меня нет ненависти к евреям. Враги мои будут утверждать обратное, потому что в их представлении я просто грязная арабка. Моим родителям очень не понравилось бы это. Ненависть губительна!
— Верь в это, козочка! Я ничего не говорила о евреях! О них заговорила ты! Я сказала «подонки», а это понятие международное.
— Все кончено. Я ухожу.
— Черт возьми! Если так, то уйдем вместе; у меня давно уже возникло такое желание.
«Слава Богу и Аллаху, всем святым, у меня есть друг», — обрадовалась Калехла.
И в эти времена горя и ненависти родилась основополагающая идея ее жизни. Восемнадцатилетняя девушка решила, чему посвятить остаток жизни.
Телефонный звонок. Прошлое испарилось, как туман. Настоящее стало всем. Она подбежала к аппарату.
— Да?
— Он здесь.
— Где?
— Посольство.
— Боже мой! Он пытается туда пробраться? Что он делает?
— Он тут с двумя…
— Их всего трое, не четверо?
— Мы видим только троих. Один из них у ворот, среди нищих. Он разговаривает с террористом внутри.
— Где американец?
— Недалеко, рядом со вторым беглецом. Оба притаились в тени. Вот один показался. Тот, второй, не американец, принимает какое-то решение.
— Что ты имеешь в виду?
— Они, кажется, обсуждают, как проникнуть в посольство.
— Нет! — воскликнула Калехла. — Они не могут! Он не может! Он не должен! Остановите их! Остановите его!
— Такой приказ может быть отдан только из дворца, мадам…
— Такой приказ отдаю я! Делайте, что велено. Мы не планировали, что он попадет в посольство. Только не он! Остановите их; если не сможете — убейте! Убейте его!
— Быстро! — крикнул араб в бурнусе, подбежав к коллеге у стены ресторана, на ходу передергивая затвор автомата и снимая его с предохранителя. — Приказано остановить их, остановить американца. Надо убить его, если не сумеем остановить.
— Убить его? — переспросил удивленный офицер из дворца.
— Это приказ. Убей его!
— Приказ отдан слишком поздно. Они ушли.
Максимальная надежность.
Защита от перехвата обеспечена.
Продолжайте.
Фигура в темной пустой комнате коснулась клавиш компьютера — быстро и сердито.
«Мне удалось разгадать код Лэнгли, пробраться в него. Этого сумасшествия ЦРУ не смогло сдержать. Вместо этого еще большее безумие — отправили в посольство! Он не выживет. Его — изуродованного — обнаружат в туалете. Я рассматриваю варианты каждой ситуации и вижу, что все же маленькая надежда остается. Возможно, мои программы несовершенны. Возможно, наш национальный мессия не более чем дурак, но тогда любой мессия должен считаться глупцом и идиотом, пока не будет доказано обратное. Это моя надежда, моя вера».