Прижавшись спиной к двери, она стояла так некоторое время, пока не услышала, как тихо хлопнула соседняя дверь.

Теперь, оказавшись в одиночестве, Беатрис почувствовала страшную усталость – как физическую, так и моральную. И плечи ее поникли под тяжким грузом.

Пытаясь отогнать воспоминания, связанные с этой комнатой, Беатрис подошла к кровати и опустилась на нее, обессиленная тяготами дня.

Глаза застилали слезы, но плакать не было сил. И как она могла позволить себе оказаться в таком положении?

Просто сказала «да» Данте, и теперь все останется без изменений!

Она здесь, во дворце, и теперь корить себя за это бессмысленно. Ей надо просто это принять.

Все это ради ребенка. Тихая улыбка заиграла на ее губах, когда она прижала руку к еще плоскому животу.

«Твой папа любит тебя», – прошептала она, надеясь на то, что это правда.

Вытерев глаза, Беатрис тихо всхлипнула. Не следует являться на торжественный ужин с красными глазами. Взяв себя в руки, Беатрис встала с кровати, игнорируя слабость в ногах и боль в груди. Она не осмотрела свою спальню. Вместо этого, открыв смежную дверь, вышла в гостиную. Здесь дышать было легче.

Беатрис прошлась по анфиладе комнат, в которых когда‑то жила. Здесь ничего не изменилось. Так показалось ей на первый взгляд.

Старинная мебель была все та же, но некоторые предметы обстановки, которые она попросила убрать, – в том числе тяжелые уродливые кресла с гнутыми ножками, – вернулись на прежние места. На стенах висели знакомые картины, но те, которые ей нравились, были убраны в хранилище как не имеющие художественной ценности.

Переходя из комнаты в комнату, Беатрис поняла, что все то личное, что она привнесла в интерьер, было начисто выметено.

Ее убрали не только из комнат, но и, возможно, из истории семьи Веласкес.

В западной гостиной, где Беатрис любила сидеть по утрам, был резной мраморный камин. Но на каминной полке она не обнаружила обточенных волнами коряг, подобранных ею на берегу. На их месте стояли фарфоровые статуэтки. Они были красивыми, но не такими теплыми на ощупь, как выброшенные морем деревяшки.

И точно так же исчезли свечи, которые она зажигала по вечерам, когда было слишком тепло, чтобы включать отопление. В вазах вместо поставленных ею живых веток стояли искусственные цветы.

Без разноцветных подушек и покрывал, разбросанных ею повсюду, комнаты выглядели совсем не так, какими она их помнила. И даже книжные полки стали какими‑то унылыми без наваленных на них книжек в мягких обложках.

Покинув те места, где следы ее присутствия были тщательно заметены, Беатрис приоткрыла дверь в спальню и, затаив дыхание, вошла внутрь.

Оцепенев, она застыла на месте. В комнате ничего не изменилось!

Все осталось на своих местах, словно она и не покинула ее восемь месяцев назад. После только что увиденного ею контраст был поразительным. Время будто остановилось здесь.

Ей показалось, что она только что вышла отсюда. Подойдя к прикроватному столику, она провела рукой по книжке в мягкой обложке, открытой на той же самой странице, на которой она тогда остановилась. На туалетном столике в полном беспорядке лежали ее сережки, браслеты и косметика.

Каждая вещица, к которой прикасалась, пробуждала в ней воспоминания, которые она старалась от себя отогнать. Беатрис нажала кнопку, и медленно открылись двери огромной гардеробной комнаты. Внутри ярко вспыхнул свет, осветив зеркальную стену.

«О боже! Идеально для людей, которые любят разглядывать себя!» – приглушенно рассмеявшись, подумала Беатрис, входя внутрь гардеробной. Она стала открывать дверцы, выдвигать полочки. Их было такое огромное количество, что Беатрис очень скоро перестала смеяться. Ее охватило немое благоговение.

Она прикоснулась пальцами к облегающему комбинезону из шелка, который купил ей Данте, когда они были вместе в Париже. Разве она тогда знала о том, что Данте заказал для нее еще множество нарядов? Когда их доставили ей во дворец, она ужаснулась и заявила, что хочет отправить их назад.

«В таком случае нам придется арендовать целый самолет», – засмеялся в ответ Данте.

Майя, узнав об этом, весело рассмеялась и сказала, что ей надо переодеваться три раза в день и четыре раза в выходные дни, чтобы переносить всю эту одежду.

Конечно, это было нереально, потому что Беатрис не собиралась жить десять лет во дворце. Она едва прожила здесь десять месяцев. А теперь она вернулась назад и чувствовала себя слабой и уязвимой.

Беатрис провела рукой по лбу. Она слишком устала от самокопания. Надо это прекратить, ведь сегодня был и без того непростой день.

Данте, похоже, все готов был сделать ради их ребенка, и в этом была проблема. Он думал о ребенке. А Беатрис хотела, чтобы он думал и о ней. И хотел ее так же, как она его.

Тряхнув головой, она отогнала от себя эти мысли и открыла секцию шкафа, где висели вечерние платья.

Перебрав несколько из них, она остановилась на длинном белом платье из шелка. Оно было сшито в классическом греческом стиле. Тяжелая ткань пошла волной, когда Беатрис сняла его с вешалки. Глубокий вырез оставлял обнаженным одно плечо, а вышитый вручную подол поражал мастерством отделки.

Затем Беатрис подобрала к платью туфли – серебристые, на высоких каблуках, удлинявших ее и без того длинные ноги. А затем занялась прической. Волосы уложила в высокий пучок, оставив свободными несколько прядей. Они красиво обрамляли лицо, ниспадая на шею.

Затем она нанесла блестящие тени на веки и, набрав на пушистую кисть немного румян, слегка прошлась по скулам. Напоследок Беатрис нанесла капельку любимых духов на запястья и в ложбинку декольте, проигнорировав мысль о том, что любимыми они стали после того, как Данте похвалил их.

В дверь постучали.

У Беатрис перехватило дыхание и громко забилось сердце. Дверь открылась, и в комнату вошел Данте, поправляя запонку на правой манжете белоснежной сорочки.

Беатрис успела придать своему лицу невозмутимое выражение.

Данте был великолепен. Многие мужчины прекрасно выглядят в вечерних костюмах, ведь хорошо скроенный смокинг может скрыть любые недостатки фигуры. Впрочем, Данте было нечего скрывать. Костюм подчеркивал его широкие плечи, стройные длинные ноги и… совершенство всего остального. Когда‑нибудь наступит день, и Беатрис увидит всю его мужскую красоту, но ей придется подождать.

Она почувствовала, как внизу ее живота разливается тепло, но, проигнорировав это, хотела предложить ему поправить его галстук, а затем передумала. Ведь если она станет делать это, они могут опоздать на официальный прием.

Данте старательно поправлял запонку, чтобы охладить свой пыл и справиться с желанием. Оно пульсировало в его теле, будто электрический ток.

Беатрис всегда удавалось пробить брешь в его броне, обезоружить и подчинить себе. Как и раньше, он готов был взмолиться о пощаде, лишь бы она позволила ему припасть к ее губам, насладиться ее божественным телом, но…

Но она снова носит под сердцем его ребенка. И это только усиливало его физическое влечение к ней.

Наконец, справившись с запонкой, он поднял голову. Он умел владеть собой, но эта способность имела пределы. Он не мог оторвать от нее глаз, блуждая взглядом по ее прекрасному лицу, изящным плечам и тонкому стану, задрапированному в белоснежный сияющий матовым блеском шелк.

И мурашки пробегали по ее коже в тех местах, куда падал его взгляд. Его жаркий затуманенный взор и стиснутые зубы доставляли ей некоторое облегчение. По крайней мере, страдала не она одна.

– Я готова, – произнесла Беатрис неестественно звонким голосом. Она надеялась, что Данте не заметил этого.

– Ты пунктуальна, как всегда, – ответил Данте, подставив ей руку. Опершись на нее, Беатрис ощутила его твердые мускулы. – И выглядишь прекрасно, – добавил он, взглянув на нее.

– Спасибо, – потупив глаза, ответила Беатрис.

Когда они приблизились к лестнице, ведущей из личных апартаментов в холл, Беатрис свободной рукой приподняла край платья, приоткрыв свои сверкающие туфельки.

Этот блеск привлек внимание Данте. Он поднял бровь.

– Сейчас принцессы носят такие наряды? – шутливо спросил он, стараясь не смотреть на ее стройные икры. Потом его взгляд упал на плавный изгиб ее бедра, подчеркнутый плотной шелковой тканью.

И хотя сердце едва не выпрыгивало из груди, Беатрис постаралась сделать непроницаемое лицо, проходя мимо двух застывших, как статуи, лакеев в ливреях с золотыми позументами.

– Я чем‑то отличаюсь от других принцесс? – Беатрис беспокойно взглянула на него. Может быть, она и была одета как все принцессы, но ощущала себя другой. – Ты думаешь, кто‑нибудь догадается?

Помедлив, Данте привлек ее к себе.

– Ну и что, если догадается?

– Я знаю, ты думаешь, что это глупо с моей стороны.

– Сама решай.

– Ну, если кто‑то догадается, – добавила Беатрис философским тоном, – это будет не столь ужасно, как в прошлый раз, когда тема детей возникла за обеденным столом.

На лице Данте отразилось недоумение. Он не понял, о чем она говорит.

Беатрис завидовала его забывчивости. Она же никогда, никогда не забудет о том, как за столом на несколько мгновений воцарилось молчание в тот вечер, когда она очень тонко намекнула о своей беременности, отказавшись от бокала вина.

Несколько секунд спустя присутствующие обменялись многозначительными взглядами и сказали ей, как прекрасно она выглядит… Просто превосходно.

И еще было множество моментов после ее раннего выкидыша, когда ей давали понять, что если бы она имела более широкие, то есть более подходящие для деторождения, чем дефилирования по подиуму, бедра, то проблем с вынашиванием можно было бы избежать. Ведь если бы она без проблем раз за разом разрешалась от бремени, на ее недостатки, такие как низкое происхождение, род занятий и прочее, можно было бы закрыть глаза.

Данте, похоже, не понял тогда, какой мучительной для нее оказалась та ситуация. Прежде она старалась быть выше этого и умела подавлять свою боль при проявлении их бесчувственности, но в тот вечер что‑то внутри ее надорвалось. Она пыталась быть такой, как Данте. Он всегда был прямолинейным и говорил, что это не их дело, но ведь никто не смотрел на его живот, словно ожидая увидеть будущего королевского наследника!

Да, конечно, о ее выкидыше не было официально объявлено, но Беатрис знала, что ее личная потеря была предметом дворцовых сплетен.

Она старалась не обращать на это внимания, но, когда оглядывала тех, кто сидел за столом, она понимала, что нет ни одного человека, который не знал бы всех подробностей и не обсуждал ее проблем с вынашиванием и зачатием.

И хотя она пыталась сохранять спокойствие, ее голос немного дрожал, когда она заявила во всеуслышание, глядя на даму, сидевшую напротив нее, что очень любит детей и хотела бы иметь нескольких.

Но одобрительные улыбки на лицах гостей исчезли, когда Беатрис пояснила, что желала бы последовать примеру своих родителей, которые не только родили, но и усыновили ребенка.

Когда она все это сказала, за столом возникла гробовая тишина, которую нарушил лишь король, заявивший о том, что королевская семья не должна брать приемных детей. Затем он пустился в пространные объяснения насчет чистоты королевской крови, и, когда Беатрис уже стала закипать, король поднялся и ушел, не дав ей высказаться.

А Данте не встал на ее защиту. И это был ее первый урок дворцового протокола, гласивший о том, что королю перечить нельзя. Впрочем, сам Данте пренебрегал этим правилом и всегда одерживал победу, не повышая голоса, даже когда отец орал, но в окружении посторонних он вел себя совсем иначе.

Когда они вернулись в свои апартаменты, Данте обнял ее. Беатрис сначала обрадовалась, но потом поняла, что это объятие было сдерживающим. Данте не был счастлив с ней.

Он осуждал ее за то, что она забыла о сдержанности и вступила в спор без веского повода.

А сейчас повод был.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Данте, внимательно вглядевшись в ее лицо.

– Немного кружится голова.

– Это плохо, – сказал Данте, придвинув ей одно из кресел.

– Нет, не надо, – возразила Беатрис, противясь попытке усадить ее. – Ведь я помну платье. Со мной все в порядке, правда. Пожалуйста, не смотри на меня так, будто я неразорвавшаяся бомба. И с ребенком все в порядке, не волнуйся.

– С тобой не все в порядке. Ты исчезла, а потом вернулась. Двери за тобой захлопнулись, и ты не знаешь, что теперь тебе делать, черт возьми. – Он улыбнулся, увидев изумление на ее лице. – Ты думаешь, я никогда не испытывал отчаяния?

– Ты?

Губы Данте скривила горькая улыбка.

– Мне иногда кажется, что я попал в каменный мешок и стены надвигаются на меня. – Данте запрокинул голову и уставился на расписной потолок.

– И как ты защищаешься от этого? – спросила Беатрис, завороженная его признанием. Неужели Данте задумывался о бегстве?

– Я спасаюсь в твоих объятиях и внутри тебя, милая.

– Данте? – Беатрис содрогнулось от желания, когда взгляды их встретились.

Он провел пальцем по ее щеке.

– Тогда я говорю себе, что нахожусь здесь, чтобы изменить все к лучшему, прошибать стены, влиять на умы. Но поскольку никто не догадывается о том, что я не знаю, что делаю, я могу стать человеком, которого не будет стыдиться мой сын.

Несколько мгновений Беатрис не могла вымолвить ни слова.

– Ты знаешь, что делаешь, – возмущенно возразила она.

– Ты так считаешь? – И усмешка блеснула в его глазах. – Честно говоря, это не имеет значения, пока люди тоже так думают.

Беатрис нетерпеливо шагнула к нему, но чуть не споткнулась. Он поддержал ее за локоть, и сердце его забилось от выброса адреналина.

– Осторожно! – Голос его стал грозным. Он боялся за нее.

Возможно, это был хороший совет.

– Эти каблуки слишком высокие, если учесть, что… – Улыбка застыла на ее лице, когда глаза его сузились.

– Что?

– Неужели не понятно? – спросил он, явно не замечая возмущения в ее голосе.

– Пожалуйста, не надо закутывать меня в пуховое покрывало, Данте. Я женщина, а не инкубатор, и я беременна, а не больна. – Высказав это замечание, Беатрис решила, что разговор на эту тему окончен, поэтому непринужденно спросила: – Скажи, кто сегодня приглашен на ужин?

Когда Данте перечислил ей гостей, Беатрис немного успокоилась.

– О, похоже, сегодня будет весело. – Но ее насмешливая улыбка мгновенно исчезла, когда, взглянув на него, она поняла, что между ними возникла зияющая пропасть, пока они шли. Неужели она никогда не сможет перекинуть мост через эту пропасть, и без помощи ребенка?

Ведь если бы не забеременела, она бы не приехала сюда.

Беатрис поправила прическу и постаралась отогнать от себя эти вопросы и сомнения.

– Что я делаю здесь?

– Это риторический вопрос?

Она покачала головой.

– Прости, это просто приступ паники, но не беспокойся. Я буду вести себя подобающим образом.

– Не надо.

Ее голубые глаза широко открылись.

– Почему?

– Я хочу, чтобы ты была просто самой собой. Дерзкой, несдержанной в словах, но прямой и честной. Я устал… от людей…

– Лелеешь свое эго?

Данте иронично усмехнулся.

– Мне иногда хочется заявить, что мир существует лишь для того, чтобы все восхищались моим потрясающим интеллектом.

Беатрис рассмеялась.

– Я бы дорого заплатила за то, чтобы увидеть это.

– Очень скоро ты изменишь свое мнение.

– Ну да, конечно! – воскликнула она, когда они вошли в «настоящий дворец», как про себя назвала эту часть Беатрис.

На полу лежал красный ковер с золотой каймой, и такой пушистый, что ее каблуки наполовину ушли в ворс. Хрустальные люстры освещали невероятно длинный коридор, который, казалось, уходил в бесконечность. На стенах висели портреты предков Данте: королей, их жен, детей и собак, и даже висел портрет леопарда в бриллиантовом ошейнике, который выглядел так же надменно, как его хозяйка.

Все это должно было поразить и устрашить простого смертного, заглянувшего в святая святых августейшего семейства.

Данте и Беатрис последними присоединились к гостям в парадной гостиной, наполненной сверканием бриллиантовых диадем, золотых орденов, медалей. При появлении их высочеств в зале воцарилась торжественная тишина.

– Почему все замолчали? Может, я забыла надеть на себя платье? – спросила Беатрис, продолжая изображать улыбку.

Данте сразу же представил ее обнаженной – каждый изгиб ее тела, – и ощутил возбуждение.

Его тут же бросило в жар, так, что пришлось ослабить узел галстука.

Мать, увидев это, ужаснулась.

– Забудь о слухах, мы не должны оправдываться перед ними.

Беатрис взглянула на своего высокого импозантного мужа.

«Легко сказать», – говорил ее взгляд.

– Мне кажется, я вижу ночной кошмар. Как ты думаешь, надолго ли я останусь здесь на этот раз? – Сделав глубокий вдох, Беатрис огляделась. – Вау! А ведь здесь настоящие Веласкесы!

– И к тому же здесь есть шампанское, – прибавил Данте, взяв два бокала у подошедшего к ним официанта. Но потом, опомнившись, поставил их обратно на поднос, поменяв на воду.

В это время к ним, усыпанная бриллиантами, подплыла королева.

– Ты прекрасно выглядишь, Беатрис! Как прошел полет? – с надменной сдержанностью поинтересовалась она.

Беатрис залпом выпила стакан воды.

Подошел король, но удостоил невестку лишь кивком. Беатрис ответила ему тем же.

– Данте, ты должен сопроводить на ужин графиню. Ты не должен сопровождать свою жену.

Данте улыбнулся своему отцу.

– Почему же не должен?

Он протянул руку Беатрис, которая, помедлив, приняла ее, и они присоединились к гостям, направлявшимся в обеденный зал.

– Если бы взглядом можно было убить…

Беатрис, наверное, насладилась бы выражением лица своего свекра, но она наслаждалась ощущением того, что они с Данте на одной волне.

– Нельзя.

– Почему?

– Я исследовал этот вопрос. Были случаи, когда взгляды наносили легкие ранения, но фатальных исходов не было.

Смех Беатрис привлек внимание нескольких гостей, и послышались реплики насчет того, какая же это красивая пара – будущие король и королева.

– Спасибо, что прикрыл мне спину.

Данте взглянул на ее красивое лицо – и почувствовал стыд. Она не должна благодарить его за это, ведь это должно было быть само собой разумеющимся… Но почему она сделала это? Он никогда не поддерживал ее, когда ей нужна была его поддержка.

Данте видел, как она развернула плечи, сделав глубокий вдох. И тогда он почувствовал не только стыд, но и гордость. Разве мог он подумать, что она проявит такое мужество?

«Ей хотелось вписаться в их общество, но она никогда этого не сделает, – с гордостью подумал Данте. – Потому что она лучше их. И лучше меня», – решил он, не сразу осознав то чувство, которое сжимало его грудь. Это была необыкновенная нежность и желание защищать ее.

И он не хотел, чтобы она вписывалась в их круг!

– Я рядом, если что.

Беатрис взглянула в его глаза, пытаясь понять, что он имел в виду, и решила, что он опасается, что она упадет в обморок.

– Не волнуйся, со мной ничего не случится.

Ей показалось, что король решил игнорировать ее присутствие. Когда он обращался к ней, он смотрел куда‑то высоко поверх ее головы. Беатрис показалось это даже забавным.

За время ее отсутствия король не стал добрее. Беатрис то и дело переводила взгляд с отца на сына, который, склонив голову, внимательно прислушивался к словам того, кто сидел от него слева.

У Беатрис был жестокий отчим, и она знала, каким должен быть настоящий отец. А откуда это мог знать Данте, у которого был вот такой родной отец – отстраненный, холодный, чужой?

Каким же отцом будет сам Данте?

Этот вопрос она постоянно с беспокойством задавала себе, потому что не могла представить Данте отцом. Но сейчас? Расширив глаза, она вдруг поняла, как удивительно легко ей теперь видеть его в этой роли. Неужели он изменился или изменился ее взгляд на него?

Как это говорится? Готовься к худшему, но надейся на лучшее? Действительно, вопреки всем ее ожиданиям, вечер был не так плох. Особенно по сравнению с тем, что было на ее официальной помолвке.

Беатрис разговорилась с одной важной гостьей, которая сидела справа от нее.

Это была жена французского посла, элегантная женщина лет тридцати. Беатрис скоро узнала, что она молодая мать и безумно влюблена в своего мужа.

– Простите, наверное, я уже утомила вас. Мы с мужем так мало разговариваем! У нас сплошные ночные кормления, переживания по поводу прорезывания зубов и обсуждения достижений нашего чудесного сыночка! – призналась она, с любовью взглянув на своего мужа, учтиво беседовавшего с королевой.

– Вы не утомили меня. – Улыбнувшись, Беатрис понизила голос. Ей было приятно находиться в обществе счастливого человека. – Вы родили Алана в Сан‑Мачизо? – спросила она. Когда Беатрис была здесь в последний раз, она участвовала в церемонии открытия нового родильного дома. – Или ездили рожать во Францию?

– О нет, я не рожала. Вообще‑то я не могу иметь детей. Мы усыновили ребенка.

С другого конца стола Данте почувствовал, что некоторые люди стали прислушиваться к разговору двух молодых женщин, а те, увлекшись беседой, совсем не замечали этого.

– Правда? Мои родители тоже взяли приемного ребенка! – произнесла Беатрис довольно громко.

Данте увидел, как напряглась мать‑королева.

Посол Франции, наклонившись к нему, произнес:

– Благодарю вас.

Данте поднял брови.

– Это мероприятие – настоящее испытание для Лары. Принцессе Беатрис удалось отвлечь ее.

Данте ощутил гордость. И тут же с горечью подумал о том, как много изменилось бы, если бы его семья оценила душевную теплоту Беатрис и ее искренний интерес к людям. Да и сам он не ценил и отвергал эту теплоту…

– Послушайте, о чем они говорят. – Голос посла ворвался в его мысли.

Данте прислушался, как и несколько других гостей, к разговору двух привлекательных женщин.

– Значит, вас удочерили?

– Нет, не меня, а мою сестру. Отец и мать взяли ее совсем крошечной, а через несколько месяцев мама обнаружила, что беременна.

Весело рассмеявшись, Лара всплеснула руками.

– Так вы почти близнецы.

– Мы так всем и говорим, хотя мы совсем не похожи друг на друга. Майя темненькая и миниатюрная, а я… – Беатрис подняла брови. – Я – нет! Ирония в том, что мама наша – хрупкая брюнетка. А я похожа на отца, высокого блондина.

Беатрис поправила обрамляющие лицо светлые локоны.

– Так ты натуральная блондинка! – воскликнула француженка, с завистью взглянув на волосы Беатрис.

– Как‑то в старших классах я покрасила волосы в голубой цвет. Это было нечто вроде протеста. Но сейчас – да, это мой натуральный цвет.

– Счастливая. Я столько лет крашу волосы, что уже и забыла, какой у меня натуральный цвет. – Поправив свою элегантную прическу, женщина с сожалением пожала плечами. – Значит, твоя сестра брюнетка?

Беатрис кивнула.

– Я всегда хотела сестру. Но я была единственным ребенком. Надеюсь, когда‑нибудь мы сможем подарить Алану братика или сестренку…

– Мы с Майей лучшие подруги, – сказала Беатрис, и голос ее наполнился теплотой. – Иногда мы ссоримся, но я знаю… – Замолчав на секунду, она вдруг поняла, что за столом возникла тишина: все прислушивались к ней. Но было уже поздно останавливаться. – Я знаю, что она всегда на моей стороне. – Поставив бокал с водой, Беатрис посмотрела на женщину, сидевшую рядом с ней, и представила себе, какие враждебные мысли крутятся сейчас в королевских головах.

– А ты, я уверена, всегда стоишь за нее. Знаешь, на следующей неделе ко мне придут друзья на завтрак. Может быть, ты знакома с кем‑нибудь из них? Мы хотим организовать книжный клуб. И ты, возможно, знаешь, что я была когда‑то скрипачкой? Но сейчас я не могу играть, у меня артрит.

Француженка протянула руку, и Беатрис увидела распухшие суставы. Мужество и бесстрашие этой женщины поразило ее, и она поняла, что хотела бы подружиться с ней.

– Здесь прекрасно развита система музыкального обучения в школах, – продолжала Лара. – И за это надо благодарить твоего мужа. Но мы надеемся еще собрать деньги на организацию музыкальных уроков в детских садах.

– Звучит великолепно, – начала Беатрис, и улыбка расцвела на ее лице при мысли о том, что она обрела подругу.

– Но хочу тебя предупредить, – добавила француженка. – Возможно, тебе будет скучно.

Потому что в нашей группе есть молодые родители, а одна женщина беременна, и ты можешь устать от разговоров о детях.

Беатрис покраснела, хотя понимала, что никто сейчас не мог догадаться о том, что она беременна. Конечно, все обсуждали ее возвращение, но в список возможных причин эта версия не входила.

Молчание затянулось, и Лара удивленно взглянула на нее. Но на помощь жене пришел Данте.

– Прошу прощения, что прерываю вас, – весело сказал он, подняв руки в знак извинения, и взоры всех присутствующих обратились на него. – Книги и музыка. Это то, что любит Беатрис. – «И не наносит никакого вреда матери и ребенку», – добавил он про себя. – Но я хочу предупредить вас, что моей жене медведь наступил на ухо. Однако я отпускаю тебя, дорогая, веселись на здоровье.

– Ему нравится думать, что я должна просить у него разрешение.

Все присутствующие рассмеялись, и разговоры за столом возобновились, но за улыбкой Беатрис скрывалась надежда, что все это не было одним притворством.