— Да нет, мистер Лежен, больше вроде ничего не припомню. Я ведь уже все сказала вашему сержанту. Не знаю я, ни кто она была, миссис Дэвис, ни откуда родом. Она у меня полгода снимала комнату. Платила вовремя, и вроде славная такая женщина, тихая, воспитанная, а уж чего еще вам сказать, я и не знаю.
Миссис Коппинз перевела дыхание и недовольно посмотрела на Лежена. Он улыбнулся ей кроткой, меланхолической улыбкой, действие которой было проверено не раз.
— Я бы с охотой помогла, если бы что знала, — добавила миссис Коппинз.
— Благодарю вас. Вот это нам и нужно — помощь. Женщины ведь знают гораздо больше мужчин, они многое чувствуют интуитивно.
Ход был верный и возымел нужное действие.
— Ах! — воскликнула миссис Коппинз. — Жалко, мой муж вас не слышит. Он вечно твердил одно: мол, ты думаешь, что все знаешь, а на самом деле ни о чем понятия не имеешь. А я девять раз из десяти была права. Важничал, много о себе понимал, покойник-то.
— Вот потому я и хотел узнать, что вы думаете о миссис Дэвис. Как по-вашему, она была несчастлива?
— Как вам сказать? Да вроде бы нет. Деловая. Это видно было. Все у нее всегда как надо. Словно заранее обдумывала. Я так понимаю, работала она, где выясняют, как разные товары идут, чего больше покупают, спрашивают. Эти агенты ходят и узнают у людей, какой сорт мыла они покупают или какую муку, как свои деньги распределяют на неделю, на что больше всего уходит. Я-то просто-напросто считаю, суют нос не в свое дело, и в чем от этого толк правительству или кому еще — ума не приложу. Про это всем и так давно известно, да вот почему-то нынче прямо помешались — подавай им снова и снова такие сведения. А миссис Дэвис, по правде говоря, для этой работы очень подходила. Славная, куда не надо не лезет, просто, по-деловому расспросит — и все.
— Вы не знаете название фирмы или конторы, где она работала?
— Да нет, не знаю, такая жалость.
— Она когда-нибудь говорила, у нее есть родственники?
— Нет. Я так поняла, она вдова, муж давно умер. Он вроде долго болел, только она не особо любила об этом распространяться.
— Она не рассказывала вам, откуда была родом?
— По-моему, не из Лондона. Откуда-то с севера.
— Вы не замечали в ней чего-нибудь странного, непонятного?
Лежен сомневался, правильно ли он сделал, спросив об этом. Если у нее заработает воображение… Но миссис Коппинз не воспользовалась столь удобным случаем.
— Да нет, не замечала. И уж никогда от нее не слышала ничего такого. Только вот чемодан у нее был не как у всех. Дорогой, но не новый. И буквы на нем были ее — «Дж. Д.», Джесси Дэвис, только они были написаны поверх других. Сперва-то они были «Дж. X.», по-моему, или, может, «А». Но мне тогда и в голову ничего не приходило. Хороший подержанный чемодан можно купить совсем дешево, и буквы приходится менять. У нее вещей-то и было — один чемодан.
Лежен это знал. У покойной было очень мало вещей. Не нашлось среди них ни писем, ни фотографий. Не было у нее, по-видимому, ни страхового полиса, ни счета в банке, ни чековой книжки. Носильные вещи хорошего качества, скромного покроя, почти новые.
— Она казалась всем довольной? — спросил он.
— Да вроде так.
Инспектор услышал нотку сомнения в голосе миссис Коппинз и повторил настойчиво:
— Вроде?
— Я об этом как-то не думала. Зарабатывала она неплохо, работа чистая, живи да радуйся. Была не из болтливых. Но когда заболела…
— А что случилось, когда заболела? — переспросил Лежен.
— Сперва она расстроилась. Когда от гриппа слегла. «Всю мою работу спутает», — говорит. Пришлось ей лечь в постель, вскипятила себе чаю, аспирин приняла. Я говорю: «Доктора хорошо бы позвать», а она говорит: «Незачем. При гриппе надо отлежаться в тепле, и все». И мне велела не заходить, а то заражусь. Поболела она, конечно, ведь грипп, а когда температура спала, то стала она расстроенная какая-то, тоже при гриппе часто случается. Я ей, бывало, что-нибудь сготовлю, когда она стала поправляться, она сидит у огня и говорит: «Плохо, если столько времени свободного. Мысли одолевают, не люблю я особенно о жизни задумываться. Тоска берет».
Лежен был по-прежнему весь внимание, и миссис Коппинз разошлась пуще прежнего.
— Ну, дала я ей, значит, журналов. Но только ей не читалось. И раз, как сейчас помню, она говорит: «Лучше о многом не догадываться, если все не так, как надо, правда?» А я ей: «Да, милочка». А она: «Не знаю. Уверенности у меня никогда не было». А я говорю: «Ну ничего, ничего». А она: «Я бесчестного не делала. Мне себя упрекнуть не в чем». Я отвечаю: «Конечно, мол, милочка», а сама подумала: может, у нее на работе какие делишки обделывают с денежными счетами и она знает, но, коли это ее не касается, не вмешивается.
— Возможно, — согласился Лежен.
— Одним словом, поправилась она, почти совсем поправилась, вышла снова на работу. Я ей сказала: «Рано. Посидите дома еще денек-другой», — говорю. И зря она меня не послушалась. Приходит домой на второй день, гляжу — а она вся в жару пылает. Еле по лестнице поднялась. «Надо, — говорю, — доктора позвать», да только она не захотела. И ей все хуже и хуже, глаза не видят, лицо горит, дышать не может. А вечером на следующий день тихонько так шепчет: «Священника. Позовите священника. Быстрее — будет поздно». Ей нужно было не нашего, а католического священника. Я-то не догадывалась, что она католичка, ни распятия у нее, ничего такого. Я вижу, на улице мальчонка, Майк, бегает, послала его за отцом Горманом. И уж решила: ничего ей говорить не стану, а в больницу позвоню.
— Вы сами привели к ней священника, когда он пришел?
— Да. И оставила их одних.
— Они о чем-то говорили?
— О чем, не знаю, только когда я дверь закрывала, слышу, они говорят про какое-то злодейство. Да, и что-то про коня — может, это она про скачки, там ведь всегда жульничают.
— Злодейство, — повторил Лежен. Его поразило это слово.
— Они должны покаяться в грехах перед смертью, так ведь у католиков заведено? Вот она, верно, и каялась.
Лежен не сомневался — это была предсмертная исповедь, но в его воображение запало слово «злодейство». Должно быть, страшное злодейство, если священника, который узнал о нем, выследили и убили…
Трое остальных жильцов миссис Коппинз ничего сообщить не могли. Два из них, банковский клерк и пожилой продавец из обувного магазина, жили здесь уже несколько лет. Третья была девушка лет двадцати двух, снимала эту комнату недавно, работала в супермаркете неподалеку. Все они едва знали миссис Дэвис в лицо.
Женщина, которая видела отца Гормана на улице в тот вечер, тоже ничего важного не сообщила. Знала отца Гормана, была его прихожанкой. Видела, как он свернул на Бенталл-стрит и зашел в кафе примерно без десяти восемь. Вот и все, что она могла сказать.
Мистер Осборн, невысокого роста пожилой человек, в очках, лысый, с простодушным широким лицом, владелец аптеки на углу Бартон-стрит, располагал более интересными сведениями.
— Добрый вечер, старший инспектор. Заходите!
Аптекарь поднял откидную доску старомодного прилавка. Лежен прошел за прилавок, а потом через нишу, где молодой человек в белом халате с ловкостью фокусника разливал лекарства в пузырьки, в маленькую комнату — там стояли два кресла, стол и конторка. Мистер Осборн, с таинственным видом задернув портьерой вход, сел в одно из кресел, Лежен занял другое. Аптекарь наклонился вперед, глаза его блестели от возбуждения.
— Кажется, я смогу вам помочь. Посетителей в тот вечер было немного — погода отвратительная, и мы сидели без дела. По четвергам мы закрываемся в восемь. Туман все сгущался, на улице почти никого. Я стоял у дверей и глядел на улицу. В прогнозе погоды сказали, будет туман, и я видел — и вправду так. В аптеке пусто, за прилавком без дела молоденькая продавщица, она у меня кремами и шампунями занимается, а я стою, значит, у дверей и вижу: отец Горман идет по улице. Я его, конечно, хорошо знал в лицо. Ужасно, такого достойного человека убили. «Вот отец Горман», — говорю себе. Он шел по направлению к Уэст-стрит. А чуть позади — еще кто-то. Вряд ли я обратил бы на него внимание, не остановись он как раз у моей двери. Я думаю: «Что это он остановился?» — а потом заметил: отец Горман замедлил шаги. Словно о чем-то глубоко задумался. Потом снова пошел быстрее, и тот, другой, тоже. Я подумал: может, хочет догнать священника, поговорить с ним.
— А на самом деле человек этот, видимо, следил за ним?
— Теперь-то я уверен, было именно так, но тогда мне это в голову не пришло. И туман еще больше сгустился — они оба попросту исчезли из глаз.
— Вы сможете описать того человека?
Лежен не рассчитывал на сколько-нибудь вразумительный ответ. Он ожидал обычных расплывчатых описаний. Но мистер Осборн оказался из другой породы, чем Тони, хозяин маленького кафе.
— Думаю, да, — уверенно отвечал он. — Это был человек высокого роста…
— Приблизительно какого?
— Ну, шесть футов, не меньше. Хотя мог казаться выше, чем на самом деле, из-за своей худобы. Покатые плечи, выдающийся кадык. Тирольская шляпа. Длинные волосы. Большой крючковатый нос. Внешность очень приметная. Конечно, я не мог разглядеть цвет глаз. Понимаете, я его видел в профиль. Возраст — лет пятьдесят. Это заметно было по походке, молодые люди ходят иначе.
Лежен мысленно представил себе расстояние от аптеки до противоположного тротуара и задумался. У него возникли весьма серьезные сомнения.
Описание, которое дал аптекарь, могло быть плодом фантазии — такое случается часто, особенно когда допрашиваешь женщин. В подобных случаях фигурируют всевозможные маловероятные подробности: выпученные глаза, косматые брови, обезьяньи челюсти, свирепое выражение лица. Но мистер Осборн рассказал про человека с обычной внешностью. Такое от свидетелей услышишь нечасто: описание точное, подробное, и свидетель твердо стоит на своем.
Лежен задумчиво посмотрел на собеседника:
— Как вы считаете, вы узнали бы этого человека, случись вам увидеть его снова?
— Конечно. — Голос мистера Осборна звучал уверенно. — У меня прекрасная память на лица. Это просто мой конек. Если бы чья-нибудь жена пришла ко мне и купила мышьяк, замыслив отравить мужа, я мог бы присягнуть в суде, что узнал ее. У меня часто возникает эта мысль.
— Но вам не приходилось пока выступать в суде в такой роли?
Мистер Осборн грустно признался: да, не приходилось.
— И уж теперь вряд ли придется. Я продаю свое дело. Мне предложили хорошие деньги, продам и переселюсь в Борнмут[595].
— Да, аптека у вас отличная.
— Первоклассная, — отозвался мистер Осборн не без гордости. — Нашей аптеке почти сто лет. Дед и отец ею владели до меня. Надежное семейное предприятие. Мальчишкой я этого не понимал. Мне тогда казалось — скучища. По молодости лет тянуло на сцену. Вообразил, будто родился актером. Отец отговаривать не стал. «Поглядим, что у тебя из этого выйдет, — сказал он тогда. — Сам увидишь, до сэра Генри Ирвинга[596] тебе далеко». И оказался прав! Полтора года я болтался в одном театрике, а потом вернулся восвояси. Взялся за дело. И краснеть за свою аптеку мне не пришлось. Она, конечно, старомодная. Зато качество. Только вот наступили теперь для фармацевтов невеселые времена. — Аптекарь скорбно покачал головой. — Все эти краски, подмазки… Ничего не поделаешь — от них половина дохода. Пудра, помада, кремы да шампуни, губки фасонистые. Сам я к такой дряни и близко не подхожу. У меня этим ведает юная леди за особым прилавком. Да, все нынче не то, что прежде. Но я небольшой капиталец скопил, да и деньги мне предлагают приличные. Уже внес залог за очень красивое маленькое бунгало возле Борнмута. «Надо уходить на отдых, пока есть силы наслаждаться жизнью» — вот мой девиз. У меня много разных хобби. Бабочки, к примеру. Жизнь птиц — птахами любуюсь в бинокль. Садом займусь, накупил книг по цветоводству. И путешествия — собираюсь в какой-нибудь круиз, мир погляжу, пока не поздно.
Лежен поднялся.
— Ну что же, всех вам благ, — сказал он. — И если вы до отъезда вдруг встретите этого человека…
— Я тотчас же дам вам знать, мистер Лежен. Естественно. Можете на меня положиться. Как я уже говорил, у меня прекрасная память на лица. Буду начеку.